Читать книгу "Злоречие. Иллюстрированная история"

Выдуманные страшилища

Особую роль в обрядово-ритуальной коммуникации выполняли мифологические пугала. Самые известные из античных персонажей-устрашителей, пожалуй, бог скотоводства Пан и сатиры – рогатые козлоногие демоны плодородия из свиты бога вина и веселья Диониса (Вакха). Являясь людям во сне, Пан пугал их кошмарными видениями и дикими лесными голосами. Отсюда и выражение «панический страх», и слово «паника». Пан и сатиры – известные сладострастники – преследовали нимф и любили пугать спящих женщин.

У славян ночным призраком-пугалом была Мара, что неслышно опускалась на грудь спящих, вызывая удушье и дурные сны, получившие название кошмаров. В одних поверьях Мара уподобляется кикиморе, в других – черному косматому существу без определенного облика, в третьих – просто блуждающей тени.

Процесс урбанизации вызывал к жизни новые жупелы[2]2
  Жупел (от старослав. «горящая сера или смола») – нечто пугающее, внушающее страх. В современном ироническом употреблении означает символ угрозы (например, в политических контекстах).


[Закрыть]. Наиболее показательны легенды больших промышленных городов, в пространстве которых человек чувствовал себя более уязвимым и менее защищенным. В таких легендах пугала внушали особый ужас, поскольку считались невероятно мобильными и абсолютно неуловимыми.

Рембрандт Харменс ван Рейн «Юпитер и Антиопа», 1659, офорт

В античном мифе верховный бог Зевс (Юпитер), представ в облике сатира, взял спящую дочь фиванского царя Никтея, красавицу Антиопу. Эта классическая сцена широко отражена в изобразительном искусстве – на картинах Антонио да Корреджо, Тициана Вечеллио, Рембрандта Харменса ван Рейна, Бартоломеуса Странгера, Хендрика Гольциуса, Антониса ван Дейка, Никола Пуссена, Антуана Ватто, Себастьяно Риччи и других знаменитых мастеров.

Так, викторианский Лондон трепетал от историй про Джека-Прыгуна, или Джека-на-Пружинах (Spring-Heeled Jack). Впервые о нем заговорили в 1838 году после анонимного послания столичному лорд-мэру с сообщением о пари между некими аристократами, один из которых придумал пугать сограждан, наряжаясь всякой нечистью. Слух стремительно распространялся, появились первые свидетели, в народе началась паника, образ лиходея обрастал баснословными подробностями. Говорили, что преступник облачен в стальные доспехи, рогатый шлем, развевающийся за спиной черный плащ, перчатки с железными крючьями и сапоги на пружинках. Отсюда и невероятные способности этого молодчика, и его прозвище.

По описаниям очевидцев, Джек-Прыгун имел внешность «дьявольскую», уши «заостренные», глаза – «огненные шары». Некоторые утверждали, что он изрыгает синее пламя. Джек легко преодолевал огромные расстояния, виртуозно перелетал через препятствия, страшной черной птицей взмывал на городские крыши, с которых обрушивался на головы прохожих, пугая до смерти.

Рисунок Джека-прыгуна в бульварном журнале «Penny Dreadful», 1837

Сведения об этом ужасном господине собирали не только охочие до сплетен обыватели, но и криминалисты, журналисты, издатели. Предполагаемые нападения Джека на девочек-подростков Джейн Олсоп и Люси Скейлз освещались в газете «The Times». В итоге Джек-Прыгун занял одно из самых почетных мест в ряду городских пугал. Предприимчивые издатели выпустили о нем серию бульварных сочинений – Penny Dreadfuls (англ. «грошовые ужасы»). Впоследствии Джек-Прыгун стал одним из прототипов знаменитого Супермена.

При этом едва ли не всякое мифическое существо – одновременно и универсальный прототип, и персонифицированный образ Опасности. Имаго[3]3
  Имаго (лат. imago – образ) – исходный бессознательный прообраз, устойчивый стереотип, предопределяющий направленность восприятия человека; неосознаваемое воспоминание, образовавшееся в самом раннем детстве.


[Закрыть] зла в разных его ипостасях. А собственно запугивание, конкретная угроза – словесная формула опасности. Согласно К.-Г Юнгу, имаго-образы – результат комбинации архетипических представлений и личностных переживаний. «Чем более ограниченным оказывается поле человеческого сознания, тем более многочисленными становятся бессознательные содержания (имаго), которые окружают его в виде квазивнешних видений», – пояснял Юнг в работе «О психологии бессознательного».

Иоганн Генрих Фюссли «Ночной кошмар», 1781, холст, масло

Материализация страшных сновидений в виде инкуба (здесь – подобие сатира) и слепой лошади блистательно воплощена в серии из четырех картин Иоганна Генриха Фюссли «Ночной кошмар». Репродукция одной из них висела в приемной Зигмунда Фрейда. Римейки этого сюжета – на полотнах Николая Абрахама Абильгора «Ночной кошмар» (1794), Чарлза Уолкера «Инкуб» (1870). Символический смысл этого жуткого сюжета, согласно одной из трактовок, задан каламбуром английских слов «night mare» (ночная кобыла) и «nightmare» (кошмар).

Quos ego!

Нептун в «Энеиде» Вергилия усмиряет мятежные ветра возгласом Quos ego! (лат. «Вот я вас!», «Уж я вам покажу!»). Затем эллиптическая[4]4
  Эллипсис (др. – греч. «выпадение, опущение») – намеренный пропуск слов, элементов высказывания; риторическая фигура умолчания для усиления выразительности.


[Закрыть]угроза стала крылатой фразой. Символические смыслы этого выражения актуализируются в трансгрессии – на пределе эмоций, в ситуации крайнего психологического напряжения.

Питер Пауль Рубенс «Quos ego! (Нептун, усмиряющий бурю)», 1635, дерево, масло

Устрашающее предупреждение подчас оборачивается пророчеством от имени высших сил. Здесь угроза одновременно и клятва, и проклятье. Это предел драматизации, за которым слово взыскует воплощения в действии. Классический пример – слова Сократа после оглашения ему смертного приговора: «…И вот я утверждаю, афиняне, меня умертвившие, что тотчас за моей смертью постигнет вас кара тяжелее, клянусь Зевсом, той смерти, которой вы меня покарали.»

Архаический сценарий пророческой угрозы регулярно воспроизводится в самых разных политических декорациях. Плененный Иван Болотников бесстрашно кричал: «Погодите, придет мое время – закую вас в железо, зашью в медвежьи шкуры и отдам псам!» Перед повешением декабрист Павел Пестель патетически произнес: «Что посеял, то и взойти должно и взойдет впоследствии непременно!»

С давних времен угроза практикуется и как жестокая забава, инфернальное развлечение. Quos ego как игра на нервах. Прежде чем стать императором, Тиберий любил потешить себя приглашением предсказателей, которых вел на высокую кручу над самым морем и задавал какой-нибудь каверзный вопрос. Если ответ не устраивал Тиберия – собеседник отправлялся прямиком в морскую пучину.

Предсказателю Трансулию достался вопрос о будущей судьбе Тиберия – и он предрек всеславное императорство. Тиберий потребовал доказать искусность предсказанием собственной судьбы Трансулия. Сообразив, куда клонит безжалостный хитрец, прорицатель наигранно задрожал от ужаса и громко воскликнул: «Сейчас мне грозит большая опасность!» Находчивость не только спасла Трансулию жизнь, но и подарила дружбу с Тиберием.

«Размозжу его кольчугу!»

Содержание угрозы часто направлено на дискредитацию идентичности, лишение «самости». Угрожающее высказывание как бы ставит под сомнение гендерную, профессиональную, этническую, иную принадлежность адресата. Наиболее наглядно это проявляется в военном дискурсе, диалогах враждующих сторон.

Здесь запускается механизм интимидации (лат. timidus – боязливый, робкий) – социально-психологического воздействия, снижающего общую воинственность запугиваемой группы или отдельного индивида. Обмен угрозами входит в сценарий ритуальных перебранок воинов перед битвой либо иногда заменяет ее (подробно – в гл. XV).

Множество ритуальных угроз содержат фольклорные тексты. В «Младшей Песни о Хильдебранде» XV века герой бесстрашно заявляет, что не боится своего противника и «размозжит его зеленый щит, размозжит его кольчугу мощным ударом, да так, что своей матери весь год будет жаловаться». При встрече противник ответно стращает Хильдебранда: «Твою бороду я вырву, так что твоя кровь розового цвета заструится по твоим щекам.»

Шарль Антуан Куапель «Ссора Ахиллеса и Агамемнона», 1737, холст, масло

Аналогичный обмен угрожающими репликами находим в древнеанглийской эпической поэме «Битва при Мэлдоне»: «Вам не дань дадут, но добрые копья, дроты отравленные»; «Не добраться вам без крови до сокровищ наших». В былине об Илье Муромце Сокольник пугает: «Мелку силушку да я под меч возьму, Крупну силушку да я во плен возьму, Молодую-ту княгиню за себя возьму, Я святы мощи, иконы на поплав спущу». Илья реагирует намерением тотчас же растерзать врага: «Не успеете вы в котле обед сварить, Привезу голову я басурманскую».

При этом, как и оскорбление (гл. II), угроза часто сочетается с похвальбой. Грозя Ахиллу отнять у него пленницу Брисеиду, Агамемнон одновременно хвастается собственным могуществом: «Ты узнаешь, насколько больше у меня власти! Пусть каждый опасается считать себя равным по власти мне!»

В печорском варианте былины об Илье Муромце, направляясь на бой с Сокольником, Илья хвастается: «Не успеете вы да штей котла сварить – Привезу я голову да молодецкую!» В эддической «Песни о Харбарде» состязаются в похвальбе угрозами Тор и Харбард (Один). Угроза в сочетании с хвастовством – способ самовоодушевления и самоподбадривания, возгонки воинственного настроя.

Угроза – оружие обоюдоострое. В итальянском городе Терамо сохранился барельеф с говорящим названием «Злоречивые» (итал. Male lingue), на котором высечены профили двух разгневанных мужчин с гротескно высунутыми языками, пронзенными циркулем. Изображение увенчано упреждающим девизом: «Следи за словами». Изложенная Муцио де Муции история этого барельефа впечатляюще доказывает, что угрожать иной раз оказывается себе же дороже.

«Злоречивые», XV в., барельеф, камень

Анджело ди Кола Кролло, глава партии Мелатино, получил отказ в аудиенции сеньора Джозии Аквавивы, который в тот момент принимал оппозиционную партию Антонелло де Валле. В порыве гнева Кролло разразился угрозами в адрес Аквавивы. Узнав об этом, мстительный сеньор велел ночью повесить его вместе с соратниками и расставить виселицы вдоль Королевской дороги.

Наутро Аквавива попрощался с членами партии де Валле и как бы между прочим обронил, что по дороге в город им станет известна причина повторного приглашения. Увидев тринадцать виселиц, антонеллисты живо уяснили, что их постигнет та же участь в случае словесной несдержанности. По возвращении в город они заказали напоминающий об этом барельеф и разместили на доме главы своей партии.

Устрашай и властвуй

Угроза, превращенная в инструмент властного принуждения и репрессивного контроля, уже не просто жанр злоречия, но особый формат коммуникации. Специфический тип речи, научно именуемый дискурсом устрашения. Одна из самых наглядных исторических иллюстраций – инквизиторские речевые практики.

Франсиско Гойя «Монах разговаривает со старухой», 1824, акварель на слоновой кости

Упрощенно-вульгарное представление сводит эти практики к демономании и демонофобии. На самом деле суть их прежде всего догматическая и лишь затем визионерская. Как превратить идею в догму – нечто, не требующее доказательств и защищенное от критики? Прибегнуть к устрашению, использовать угрозу сначала как кнут, а затем как вожжи.

Иррациональная составляющая догматического страха – убежденность в тяжести смертных грехов и происках дьявола, рациональная – неотвратимость кары за вероотступничество. В ситуации удвоенного

прессинга угроза становится эталонным воплощением злоречия, официально не считаясь злоречием. Инквизиторство сконструировало зловещий образ еретика как универсального жупела и выстроило пантеон «врагов христианской веры».

Показательно происхождение понятия maleficium (злодеяние, преступление, нанесение вреда) из maleficia (лат. «чары, колдовские средства»). А охота на ведьм (англ. witch-hunt), возникшая как уголовное преследование подозреваемых в колдовстве, превратилась во фразеологизм со значением «преследование и дискредитация инакомыслящих».

Изобличение чародеев строилось не только на физическом насилии, но и непосредственно на речевом воздействии. Известный прием – «испытание слезами»: подозреваемой в ведовстве зачитывали отрывок из Библии, если она не проливала слез – ее связь с дьяволом считалась доказанной. Другой словесный способ выявить ведьму – заставить идеально, на одном дыхании и без запинок, прочитать молитву «Отче наш». Еще – требование вызвать сатану либо отменить якобы наложенное заклятье.

Томпкинс Харрисон Маттесон «Испытание ведьмы», 1853, холст, масло

Светские аналоги устрашения – репрессивные практики судопроизводства и политического сыска. Вспомнить хотя бы Тайную канцелярию, которая, как писала Екатерина II, «наводила ужас и трепет на всю Россию» и заставляла всякого «умирать от страху, чтобы каким-нибудь неосторожным словом не привлекли его к делу». Именно угроза как род злоречия и лишь затем уже закон как юридическая сила обеспечивали повиновение подданных огромного государства.

Одной из самых эффективных была угроза доноса в ту же Тайную канцелярию, а одним из самых частотных слов в протоколах допросов было «устрашать». Дополнительным способом устрашения было зачитывание длинных приговоров с непонятными простолюдинам словами и оттого еще более пугающих.

Советский плакат, худ. В. Теванян, 1941

К подследственным применялась еще и угроза пытки – демонстрация пыточных орудий и леденящее душу описание пыточных мук. Это была целенаправленная, последовательно реализуемая и тщательно отработанная стратегия запугивания болью. Так, Емельяну Пугачеву на допросе сообщили, что императрица разрешила вести дознание «с полной властью ко всем над ним мучениям, какие только жестокость человеческая выдумать может». Хотя в действительности пытка к тому моменту была запрещена, не ведавший об этом бунтовщик дрогнул и начал давать показания.

Впоследствии экспрессивный и коммуникативный потенциал угрозы широко эксплуатировался в политических карикатурах, революционных листовках, военных плакатах. Здесь угроза одновременно и визуальный образ (персонификация возмездия), и словесная формула (воинственный клич, боевой призыв). Карикатурное исполнение придавало угрозе еще и пародийную интерпретацию. В тиражируемом образе маленьких, напуганных, охваченных паникой людишек высмеивалось малодушие и осуждалась трусость.

Горазд грозить

В русской лингвокультуре умение запугивать издавна воспринималось как демонстрация удали и молодечества (гл. XV). Бравада иногда становилась смягчающим обстоятельством даже в официальной оценке угрозы. Любопытный пример датирован 1700 годом. Петра I известили, что псковский стрелец Семен Скунила грозил «уходить государя». Когда же опрошенные стрельцы единогласно заявили, что Сенька просто горький пьянчуга и азартный игрок, это неожиданно смягчило царский гнев. Смертную казнь заменили кнутом и сибирской ссылкой.

В ситуациях крайней опасности, высочайшего риска сопротивление угрозам традиционно считалось проявлением стойкости и отстаиванием чести. Принуждение запугиванием, получающим достойный отпор, – один из самых распространенных исторических сюжетов. Вспомнить хотя бы отважное неповиновение патриарха Гермогена польским послам.

«Наказание пиратов на Волге», гравюра из книги Чарлза Миддлтона «A New and Complete System of Geography», 1777

Народные устрашающие формулы сплошь построены на гиперболе.

Вдвое загну да за угол заткну! Согну тебя в дугу да и концы на крест сведу. Возьму за хвост да перекину через мост! Где я лисой пройду, там три года куры не несутся.

Супостатов грозились выжечь и конским хвостом пепел разметать, в пушку зарядить и на ветер выстрелить.

Грабителей и бунтовщиков стращали на плотах перевешать да вниз спустить.

«Что вы мне угрожаете? Боюсь одного Бога!» – ответил несгибаемый патриарх на запугивание смертью. Такой ответ, по сути, инверсия латинской формулы quos ego. Упоминание Гермогеном страха божия – напоминание о высшей иерархии власти. Аналогичный по смыслу ответ дает булгаковский Иешуа на угрожающее напоминание о том, что его жизнь висит на волоске: «Перерезать волосок уж наверно может лишь тот, кто подвесил».

При этом народная мораль осуждала угрозы необоснованные и пустопорожние, не приводимые в исполнение. Кто много грозит, тот мало вредит. Не горазд биться, а горазд грозиться. Хорошо на того грозиться, кто угроз боится. Иной грозит, а сам дрожит. Не грози на грязи, сперва вывези. Своих не стращай, а наши и так не боятся. Не всякая собака кусается, а всякая брешет.

В повседневно-бытовом общении использовались отговорки на угрозы. Отговорки могли быть универсальными («Не таких видали, да редко мигали!») и отражающими конкретные нападки («– Насру тебе! – Пусть черви сточат твою сраку!»). Такие ответы сродни ритуальным формулам-оберегам, разве что отличались содержательным разнообразием.

Павел Чистяков «Патриарх Гермоген в темнице отказывается подписать грамоту поляков», 1860, холст, масло

Человечина в ресторане и котлеты с крысятиной

Особая роль в дискурсе устрашения всегда принадлежала сплетням и слухам. Убедиться в этом можно на одних лишь российских примерах.

Вновь вспомним массовый голод 1921–1922 годов. В этот тяжкий период истории о людоедстве стали массовой фобией, а иногда использовались и для целенаправленного запугивания населения. Нагнетание истерии превращало природный страх в искусственно созданную угрозу.

Масла в огонь подливала пресса. Французский журналист, ссылаясь на большевистские газеты, живописал ресторан в Самарской губернии, в котором «единственным блюдом было человеческое мясо». Американские СМИ сообщали о «заарканивании» людоедами жертв с верхних этажей домов.

Корреспондент газеты «Кузбасс» отбивался от «классовых врагов» чеканными метафорами обличающего гнева: «Из вонючих ртов ползут ядовитые змеи – слухи… Стоп! Это заставляет насторожиться. Это уже не обывательская просто молва и не сплетни досужих кумушек из магазинных очередей. Это больше, чем даже провокация. Голос этот нам удивительно знаком. Это классовый враг.»

Угрожающие и ужасающие слухи перемежались реальными фактами: агитацией крестьян употреблять в пищу «жирующих» представителей власти, ходатайствами в исполнительные комитеты о раздаче умерших в пищу голодающим и даже обращениями родителей в уездные советы за разрешением на убой детей. Наркомздрав Николай Семашко отмечал «нездоровое увлечение печати случаями людоедства на почве голода» и сокрушался, что «газеты часто смакуют, описывают их с подробностями бульварной сенсации и при этом даже не дают себе труда предварительно проверить точность своих сообщений».

Жуткие слухи о Царь-голоде и спекулятивные их толкования заставляют вспомнить написанный еще в начале 1900-х фельетон Власа Дорошевича «Дело о людоедстве», где остроумно обыгрываются нелепая молва о пропаже околоточного надзирателя, не менее абсурдная ее интерпретация госучреждениями и паническое муссирование прессой.

Еще более устрашающий характер носили слухи о войне. Снимают с церквей колокола – не иначе чтобы перелить на пушки. Снова переучитывают лошадей – потому что Россия должна отдавать их Англии, не то грянет война. Очередная перепись населения – точно жди супостатов. Зафиксирован и вовсе фантастический слух: якобы поляки пошли на нас танками с усыпляющим газом и проверяли у спящих красноармейцев наличие крестов, у кого не было – тех убивали.

В редакцию «Крестьянской газеты» пришло анонимное письмо, извещавшее о пущенном «нэпманами, кулаками и вообще врагами Советской власти» слухе: мол, война уже началась, но это пока скрывают от народа. Напуганные граждане кинулись скупать соль и керосин. Подобными страшилками провоцировались стихийные выходы из пионерии и комсомола, уклонения от армейской службы, панические отказы от пользования советскими деньгами.

Затем в стране победившего социализма боязливо перешептывались о зараженных джинсах, заброшенных американскими шпионами борщевиках и колорадских жуках, отравленных сумасшедшими согражданами или иностранными диверсантами стаканах в автоматах с газировкой, начиненных взрывчаткой игрушках, которые подбрасывали по ночам на детские площадки и в школьные дворы все те же иностранцы.

Отдельный цикл пугающих сюжетов создавала гастрономическая молва: отравленные иностранные жвачки, шоколадки с острыми лезвиями внутри и прочие подобные кошмары. Истории об «опасных вещах» и «вредоносных объектах», как полагают культурологи, восходят к архетипу «отравленных даров» – вспомним Троянского коня, пеплос Медеи, перстень Изоры, веретено и яблоко злой феи.

Не оставляли граждан СССР и военные угрозы: атомная бомбардировка, ядерная зима, лучевая болезнь. Учебные тревоги с противогазами, инструктаж на уроках начальной военной подготовки: «В случае термоядерного взрыва ложиться ногами ко вспышке». Пробирающая до дрожи песня на слова Льва Ошанина «Во имя завтрашнего дня» в репертуаре советских школьных хоров: «В небо взглянув, капитаны В тяжком молчанье застыли: Над океаном, над океаном Облако атомной пыли. С ветром любым без заминки Плыть ему через границы. В каждой пылинке, в каждой пылинке Черная гибель таится…»

На повседневно-бытовом уровне самой ходовой страшилкой в 1970-1990-е годы были маньяки. Серийные убийцы «Мосгаз»-Ионесян и «ростовский потрошитель» Чикатило, садисты-педофилы Сливко и «Фишер»-Головкин, «витебский душитель» Михасевич и «новочебоксарский людоед» Николаев, каннибалы Спесивцев и Суклетин, «Лжедмитрий»-Кузнецов и «Терминатор»-Оноприенко… Эти выродки и нелюди становились героями не только криминальных сводок, но и классных часов, инструктажей по личной безопасности в летних лагерях, после которых шокированных детей, случалось, увозила «скорая».

Кровавые преступления обсуждались в курилках во время обеденных перерывов, муссировались на лавочках у подъездов, обсасывались на школьных переменах. Обрастали мифическими подробностями и оттого пугали еще больше. Статью Евгения Додолева «Вечера сторожа Суклетина» в журнале «Смена» обсуждала вся страна, а за расследованием злодеяний Чикатило следили так же напряженно, как за футбольными матчами. Страхи усиливались укоренившимся представлением о том, что ни «Белый лебедь», ни «Черный дельфин», никакие другие колонии не гарантируют безопасность граждан.

Постепенно формирующееся общество сверхпотребления оказалось во власти новых гастрономических и «товарных» страшилок. Вначале граждан взволновала «ужасная правда» о продукции гигантов пищевой индустрии. Специалисты связывают такие страшилки с глобализацией и, как следствие, недоверием потребителей к крупным корпорациям, в которых производственный процесс предельно обезличен, а также к предприятиям фаст-фуда, где процесс потребления пищи деперсонализирован.

Крысиные хвосты в котлетах, гамбургеры из земляных червей, растворяющая монеты кока-кола. К беспокойству о вредоносности еды и угрозам отравлений добавлялись кошмарные истории о вызывающих рак биодобавках, продуктах из человеческого жира, маньяках-вредителях, вкладывающих бритвы в конфеты и впрыскивающих яд в яблоки. Не успели позабыться истории о растворенных в газировке монетах, как уже заговорили о выращенных на человеческих костях дрожжах-убийцах.

Распространяясь по принципу эха и обрастая деталями по принципу снежного кома, угроза превращается в фобию – утрачивает целенаправленность и приобретает характер навязчивого страха. Вроде никто намеренно не пугает – но страшно до дрррожи.