Читать книгу "Смуглая леди"

Да, надо будет сразу же позвать нотариуса и составить завещание, но Господи, Боже мой, ты же знаешь, я никогда не любил ее, такую безобразную, грубую, плечистую – ни дать ни взять переодетый мельник. Когда мне было восемнадцать лет, ей уже стукнуло двадцать пять. А вообще, Господи, все получилось очень просто – ты же знаешь, я был молод и гол, а ее отец слыл самым богатым плутом в нашем округе. Она знала это и была такая гордая да чванливая, что просто хоть не подходи, но против меня все-таки не устояла. Когда мы появились вместе, все оглядывались на нас и говорили: «Молодец, Билл! Ты, Билл, далеко пойдешь», «Тебя повесят, Билл, подлец ты эдакий». Вот как говорили тогда. И это меня больше всего подхлестывало. А были такие, которые смеялись: «Ни черта из этого не выйдет все равно, разве старый Хатвей примет к себе нищего?» Но я-то знал: теперь уж ничего не попишешь – примет! Я был в ту пору тщеславен, как все деревенские парни.

Так мы и обвенчались. В первые годы она была свирепой и необузданной стервой, швыряла тарелки и кричала через все комнаты так, чтобы слышали прохожие: «Нищий лоскут! Ты думаешь, я не знаю, почему ты женился на мне? Нет, я очень хорошо знаю это». Но раз я ей ответил: «Анна, я женился на тебе потому, что через пять месяцев после нашей свадьбы родился ребенок, – вот и все». Тогда она упала на свою кровать и заревела, а я был доволен и улыбался. Так мы ругались пять лет, потом охрипли и устали, потом совсем замолкли, – вот с тех пор и молчим. Так что ты зря считаешь меня счастливчиком, Джен. Одной тебе нравятся мои стихи – очень дрянные стихи, если сказать по правде, не то у меня сидит в голове, когда я еду из «Золотой короны» в Стратфорд, но тебе все равно они нравятся.

Дрянные стихи.

…Однажды некий сэр мне сказал: «Ваше время проходит безвозвратно, вы двадцать пять лет заливали сцену кровью из бычьего пузыря, а нам нравятся теперь только изящные интриги, тонкость чувств и речей. Королева любила вас потому, что сама была груба, как скотница, а его величеству еще нравятся ваши ведьмы и духи, но долго на них вы все равно не проездите. Изящный вкус возвращается в Англию». А тот великий лорд и философ, который когда-то допрашивал меня по делу Эссекса, – этот мне сказал так: «Сэр, я видел вашего «Гамлета», не скрою, в нем много истинно смешного и истинно высокого, но, сэр, вы забываете свое же золотое правило, что скромное суждение одного знатока следует предпочесть реву целой сотни ослов. Вы пишете только для увеселения черни. Достойно ли это истинного таланта?» Тогда я ответил: «Ваша светлость, в моих трагедиях короли и графы говорят о философии». Он засмеялся, махнул рукой и ответил: «Ах, нет, сэр, пусть ваши короли и графы никогда не говорят о философии, а занимаются своими делами». И больше по своей благовоспитанности он ничего не пожелал прибавить – так мы и разошлись.

Только одной Джен нравятся еще мои неуклюжие стихи…»

* * *

А вечером как ни в чем не бывало он и Волк сидели в харчевне за самым дальним столом, и возле Шекспира стояли два стакана и большая, тяжелая бутылка из черного грубого стекла.

– Ну вот, часок поспал – и опять молодой и красивый, – сказал Волк радушно. – Сейчас подадут закуску, и будем пить за ваше здоровье.

Шекспир, чисто выбритый, в свежей душистой сорочке с кружевными манжетами, поднял пустой стакан.

– Первый – за маленького Виллиама! Вчера я даже не успел вас спросить про моего крестника, как он жив?

– Да, да, не спросили, – серьезно подтвердил хозяин. – А он ведь не только крестник, он еще ваш тезка! Как жив-то? А вот через два дня приедет с матерью – увидите. – В голосе Волка дрожало что-то неуловимое.

– Да вот уж и не знаю, увижу ли, – закинул крючок Шекспир. – Я ведь очень тороплюсь. Дома меня ждут. Уже неделю как ждут.

– Но вы же не уедете, не повидавшись с крестником? – спокойно изумился Волк. Шекспир хотел что-то сказать, но тот перебил: – Нет, нет, об этом и речи быть не может, и Джен вас так хочет увидеть. Вот! – Волк взял в руки бутылку. – Настоящее португальское! Она для вас сберегла эту бутылку. Сейчас попробуете, что за вино.

Подошел слуга, откупорил бутылку, любезно осклабился и ушел. Хозяин, строго нахмурившись и священнодействуя, взял бутылку, осторожно и бесшумно наполнил стаканы и один подвинул Шекспиру.

– Ну, – сказал он, – за ваше здоровье! Вы в этом году что-то здорово запоздали.

– Да, запоздал, – подтвердил Шекспир, оглядываясь. – А что это, я смотрю, у вас сегодня мало народу?

Не то что народу было мало, просто никого не было в харчевне, только на другом конце стола опять сидели два пожилых бородатых человека, наверное, купцы, – пили эль и о чем-то тихо разговаривали. И Волк тоже мельком посмотрел на купцов.

– А прогораем, – сказал он спокойно и смешливо, – скоро все придется продать и пустить с молотка. Почему? А вот появился в Оксфорде новый лорд-канцлер и начал наводить свои порядки. «Как? – говорит он. – Чтобы будущие пасторы, богословы и судьи рыгали, как свиньи, и валялись с непотребными девками под заборами? Так не будет же этого! Буду ловить и судить своим судом». Ну а человек он крутой, и суд у него короткий, – вот видите, не ходят, боятся. – Волк говорил насмешливо и спокойно. – Так что хоть закрывай лавочку. Только одна надежда есть: у нас в веселой Англии праведники что-то не заживаются. – Он взглянул на Шекспира повеселевшими глазами. – Ну а вы надолго к нам?

– Насовсем, – ответил Шекспир.

– Вот как? – удивился хозяин и в первый раз посмотрел на своего гостя как-то по-настоящему.

– Да вот так, – ответил Шекспир уныло и сдержанно, – именно так!

Помолчали.

– Нехорошую весть вы мне сообщили, мистер Виллиам, – сказал наконец Волк печально и просто. – Лондон для меня будет пуст без вас.

– Ну что там! – отмахнулся Шекспир. – Знаете, какие парни там будут работать вместо меня?

Он говорил о Флетчере и Бомонте – двух модных драматургах, поступивших в «Глобус» еще семь лет назад.

– Да, не ожидал, не ожидал, – повторил Волк задумчиво. – И что же, Бербедж вас отпускает?

– А-а! – поморщился Шекспир. – Вы думаете, это все те же времена, когда в театре только и были я да Бербедж? Нет, теперь все не то. Меня и слушать не хотят.

Тут хозяин даже улыбнулся.

– Шуточки! Кто же захочет порвать с вами после письма короля?

– Ах, это письмо! – Шекспир так рассердился, что даже выругался про себя. – Дорогой мистер Джемс, – сказал он бешено и тихо, – этому письму уже семь лет, – это раз. Второе: надо же знать, что это за письмо и что в нем было, а этого никто не знает, но все кричат: «Письмо короля, письмо короля!» И третье, самое главное: правда, король послал мне письмо, но сверх этого его величество не даст мне ни шиллинга. Меня содержат такие же простые люди, как вот вы, или старый Питер, или я сам. Это они бросают в медную кружку свои пенсы, – значит, они хозяева и в них все дело. И я всю жизнь жил с ними в ладу, потому что знал, что им от меня нужно. А сейчас вот не знаю, – значит, стал стар и непонятлив. Да и вообще, скажите, может наконец человеку все надоесть?

– Конечно, если этому человеку шестьдесят пять лет… – сказал хозяин неохотно.

– Ну а если человеку сорок восемь, но двадцать пять лет он провертелся на сцене, тогда что? – спросил Шекспир сердито. – Ведь если мне сорок восемь, то Бену только тридцать девять, а Бербеджу тридцать шесть.

– Все это не то! – досадливо сморщился хозяин. – Бербедж – актер, Бен – солдат. И вы теперь только пишете, а не играете!

– Я пишу! Марло кончил писать в двадцать девять, а Грин в тридцать, – сказал Шекспир, – а мне сорок восемь, и этого все мало! Эх, мистер Джемс, давайте тогда лучше уж пить!

Волк быстро отодвинул бутылку.

– Хватит! Я не хочу с вами возиться всю ночь. Нет, вы говорите не то. Ваш возлюбленный Марло и Грин были пьяницы и пропащие души. Поэтому одного зарезали, а другой сгорел от вина. А вы хозяин, джентльмен и благоразумный человек.

– Вот поэтому я и нагружаю свой фургон, что я благоразумный человек, – сказал Шекспир, отдуваясь. – Именно поэтому. Вы же знаете, что такое «нагрузить фургон»?

Волк кивнул головой.

«Нагружал свой фургон» Шекспир уже дважды.

Первый раз – когда во время чумы парламент на три года закрыл все театры и актерам пришлось ехать за границу, и второй раз, лет двенадцать тому назад, – когда в Лондоне появились детские труппы. Успех их был потрясающий, и актеры не понимали, в чем секрет. Все в этих театрах было как в настоящих, только хуже. По сцене двигались, неумеренно махая руками и завывая, карликовые короли, замаскированные крошечные пираты, наемные убийцы, малюсенькие принцессы, рыцари, монахи, арабы и любовники. Все, что полагалось по пьесе, дети проделывали до конца добросовестно, – они изрыгали чертовщину, говорили непристойности, резались в карты, блудодействовали, убивали и даже вырывали из груди сердце убитого, но ручка у убийцы была тонкая, детская, с пальчиками, перетянутыми ниточкой, а из-под злодейски рыжих лохматых париков светились чистые, то по-детски сконфуженные, то детски восторженные глаза; у блудниц же были голубые жилки на височках, тоненькая, наивная шейка, и у всех без исключения – звонкие, чистые голоса. Репертуар для детских трупп подбирался самый что ни на есть свирепый – убийства, отцеубийства, кровосмешение, вызывание духов, но детские голоса побеждали все – и кровь, и грязь, и блуд, зритель уходил из театра довольный и очищенный от всей скверны. И тогда большие мрачные театры взрослых опустели. Актеры закрыли их ворота на замок, забрали костюмы да и поехали искать счастья по графствам. «Дети оттеснили всех, даже Геркулеса со своей ношей», – писал Шекспир о «Глобусе». Вот именно тогда они и встретились, молодой Волк и молодой Шекспир.

– Ну что ж, – сказал Волк, подумав, – пусть будет так. Вы правы, «отцветают первыми те цветы, которые зацветают первыми». Вы достаточно поработали – у вас два дома…

Шекспир сердито засмеялся.

– Вот в этом-то и все дело! Дома-то и тянут меня на дно. Юдифь говорит: «Ну, когда у тебя не было за душой ни гроша и мы жили на матушкино приданое…» Вы слышите, «на матушкино приданое»! Это все тетки Хатвей им вбивают в голову. Так вот, им понятно, зачем тогда я сунулся в клоуны. Ну что удерживает меня теперь, когда у меня есть деньги? Ведь мы для них все клоуны – что я, что Бербедж, что король джиги Кемп, – разницы-то нет! Они всех бы нас засунули под один колпак. – Он протянул Волку стакан и сердито приказал: – Налейте! Вы еще будете, Джемс, дурить!

Волк налил, и они выпили еще по стакану.

– В прошлом году было такое, – продолжал Шекспир, – приходит к моей супруге некое очень уважаемое лицо. Ольдермен или пастор, уж не знаю, для меня же все тайна. Так вот, приходит это очень уважаемое лицо и говорит моей старухе: «Вы мать почтенного и богобоязненного семейства, ваши дочери – лучшее украшение нашей апостольской церкви, а ваш супруг за пенни представляет дьявола возле кабачка рыжего Джона». Вот видите, какое дело! И моя старуха плачет и говорит соседям: «Я знаю, что господня десница на мне и на моих детях».

– Вы ей и ее детям заработали дворянство, – возмутился Волк, – про это-то она, по крайней мере, помнит?

– И теперь насчет дворянства, – продолжал Шекспир. – Моя старуха, конечно, ему это сейчас же и выпалила, – так знаете, что он ей ответил? «Милорды своим шутам и не то дают, но Бог в судный день отворотится от такого дворянина». Эти старые надутые дурни, оказывается, знают, кого Бог спасет, кого осудит! – Он швырнул в сердцах по столу стакан и продолжал: – На достопочтенного сэра можно было бы, конечно, и плюнуть, как он этого и заслуживает, но тут другое: Юдифь-то все не замужем. Когда Сюзанна выходила за доктора Холла, у Юдифи целую неделю обмирало сердце, болела голова, и она ходила с опухшими глазами. Я в то время этому не придал значения: ладно, мол, еще время-то будет, успеет выскочить. Но вот прошло пять лет, а она все в девках. И говорит: «Это все твой чертов театр, чтоб он сгорел!» Ну вот, он наконец сгорел, и я приехал, чтоб ее выдать замуж.

Волк сидел молчаливый и хмурый. Он хорошо знал Юдифь. Это была рослая, белобрысая, перезрелая девка, такая тяжелая и злая, что когда она шла, то на столе и полках дребезжала посуда. Она, конечно, и не такое еще могла выпалить.

– «Чтоб он сгорел»! – угрюмо повторил Волк. – И ведь не знает ни одной вашей строчки.

– Одну знает, – ответил угрюмо Шекспир. – В прошлом году, как я только приехал, она мне ее и преподнесла. Вот: «Я должна танцевать босиком на свадьбе моей сестры и из-за вашей глупости водить обезьян в ад».

Волк покачал головой – видно, кто-то из стратфордцев подобрал этой ведьме подходящую цитату: «Водить обезьян в ад» – это и значило сидеть в девках.

– Это, наверное, ее доктор подучивает, – сказал он.

– Возможно, – сейчас же равнодушно согласился Шекспир. – Возможно и доктор, я его плохо знаю. Так вот, для того чтобы она не «водила обезьян в ад», я и возвращаюсь. Раз уж нажил два дома и народил дочек, ничего не поделаешь, тогда возвращайся и уж сиди смирно на месте. Оказывается, что за все нажитое приходится отвечать перед людьми и Господом.

– Да, перед людьми и Господом, – задумчиво согласился хозяин, упорно думая о своем, – и такова, наверно, природа вещей. Как говорит один ваш герой: «Простите нам наши добродетели, ибо в наши жирные времена добродетели приходится просить прощения у порока».

Глава 3

На другой день он сидел и брился, как вдруг вошла давешняя девка и спросила, готов ли он и может ли к нему прийти госпожа.

Он вскочил как был, весь в мыле и с бритвой в руке.

– Скажи ей, что сейчас я сам…

Но девка, не торопясь, подошла к постели и стала ее убирать.

– Госпожа придет сюда. Хозяин уехал ночью за сеном, – голос девки был очень спокойный, она даже ни разу не посмотрела на Шекспира, – госпожа приказала, чтоб вы скорее вставали и ждали ее.

«Сумасшедшая! – подумал Шекспир о Джен. – Ну не сумасшедшая ли? Что еще за спешка?!»

Пришла она, однако, только через полчаса. На ней было простенькое черное платье, которое очень ей шло, потому что оттеняло чуть желтоватую, сливочную белизну ее лица и шеи. Ведь она и вся была полная, спокойная, неторопливая, с мягким шагом, осторожными руками и округлыми, плавными движениями.

– Подумать только, – сказала она, бесшумно заходя в комнату и притворяя дверь, – он как будто выбрал специально такое время, когда меня не было. Год ждала его, уехала на два дня – и он тут как тут! Ты что же, не хотел меня видеть? А я вот все равно услышала и приехала!

– Боже мой, Джен! – как будто даже подавленно сказал Шекспир, подходя к ней и целуя ее то в одну, то в другую щеку. – Джен, да я с ума сошел, когда узнал, что тебя нет! Я бы и сам поскакал к тебе, но Джемс был так снисходителен…

Она не то поморщилась, не то улыбнулась.

– Снисходителен? – спросила она певуче и вздохнула. – Ну, хорошо! – Она подошла к окну, спустила штору и села в кресло. – Так почему ты так запоздал?

Он посмотрел на нее.

– А разве тебе твой муж ничего…

– Я его видела только одну минуту, – ответила она, серьезно и прямо глядя на него. – Он вызвал меня, а сам уехал.

Она говорила очень спокойно, но он вдруг почувствовал, что с ней что-то случилось и она совсем не такая, как всегда, – не то встревоженная и затаившаяся, не то совершенно спокойная, – но какая же именно, он ухватить не мог.

– Так рассказывай, – нетерпеливо сказала она. – Ты рассчитался с театром, да?

Это «ты рассчитался» прозвучало так по-обидному легко и жестоко, что он внутренне вздрогнул.

– Значит, кое-что он все-таки успел тебе рассказать? – спросил он.

– Но я же сказала: он мне ничего не говорил, – суховато отрезала она, – так говори, я слушаю.

Он смотрел на нее настороженно и неуверенно, потому что совсем не этого ждал от их встречи и никак не понимал ее тона.

– Ну так что ж рассказывать? – пожал он плечами. – Рассчитался, вынул свою долю и вот еду домой.

– Домой? – спросила она протяжно, что-то очень многое вкладывая в это слово, но сейчас же и осеклась. – Ладно, о доме потом, но почему ты ушел? – Он открыл было рот. – Ты болен? Давно?

«Рассказал о припадке, скотина», – быстро подумал Шекспир и ответил, принимая вызов Волка, в лоб:

– Так болезнь-то, собственно говоря, одна – мои пятьдесят лет. Для театра я стар – вот и все.

– А те моложе? – спросила она спокойно.

– Те делают сборы, – резко сказал Шекспир, – а я не делаю сборов, значит, я выдохся и стар. Что бы я ни написал, все теперь не имеет успеха. Ну кому теперь нужна «Буря» или «Зимняя сказка»? – Он улыбнулся и развел руками. – Никому! Только мне.

Так же резко и спокойно она спросила:

– А «Гамлета» ты больше не напишешь?

– А «Гамлета» я, пожалуй, больше не напишу, – ответил он задумчиво и просто, – нет, определенно даже не напишу. Да он и не нужен. И потом, я просто устал. Джен, ну может человек устать?

Она ничего не ответила, он хотел сказать что-то еще, но вдруг, наколовшись на ее взгляд, резко махнул рукой и замолчал.

Он знал: что бы он ей ни сказал, она поймет его, но говорить дальше было уже просто невыносимо, кто же, имеющий голову, станет жаловаться любимой женщине на свою несчастную судьбу или на интриги товарищей!

Но она больше ничем и не интересовалась, а только спросила:

– А дома тебя ждут?

– Ну конечно, – ответил он невесело.

– Жена и дочери? – спросила она, легко произнося те слова, которых они до сих пор оба тщательно и пугливо избегали.

– И зять еще, – ответил он, усмехаясь.

– И все они будут рады?

Он пожал плечами. Ему вдруг подумалось, что вот он рассчитался с театром – и все вокруг сразу переменилось: и Волк не так его встречает, и старый Питер глядит как-то странно, и даже Джен иная. Или, может быть, это он переменился, а люди-то остались прежними?!

– Джен, Джен, – сказал он, мучительно улыбаясь, – что ты такое говоришь, как же жена может быть не рада своему мужу? Нет, моя Анна благочестивая женщина.

Джен кивнула головой и сказала раздумчиво и печально:

– Месяца полтора они были все тут: миссис Анна, Сюзанна и доктор Холл.

Его сразу обдало жаром, и он спросил:

– Ну и что?

Она смотрела на него с улыбкой, смысла которой он не понял.

– Ничего! Миссис Анна – старая достойная женщина. Когда Джемс показал ей две твои книги – «Сонеты» и «Гамлет», – она взяла их и долго переворачивала, и только потом листнула и положила, а вечером она спросила Джемса, давно ли они печатались. Джемс ответил: «Одна – восемь лет назад, другая три». Тогда она покачала головой и сказала: «Не знаю, не знаю, восемь лет тому назад мы, правда, уже купили дом, но, наверно, не на них. За эти штуки дорого не платят». А Сюзанна крикнула из другой комнаты: «Да и ничего не платят! Это так кто-то зарабатывает, а нам от них только позор». Тут я сказала ей, что это не позор, а слава. Лорды, графы и герцоги издают такие книги. А миссис Анна вздохнула и сказала: «Да уж, наверно, не такие, а какие-нибудь графские. Вот у доктора в комнате лежит с гербом и короной на белом переплете – это другое дело, а от этой дряни чести нам не много, а денег и того меньше».

– Они правы, – усмехнулся Шекспир, – и хорошая слава в Лондоне на мне, а худая в Стратфорде на них. В том-то и дело, Джен, что, пока я витал в облаках, мои женщины ступали по стратфордской земле. Поэтому я и имею два дома.

– Разве поэтому? – повторила Джен невесело. – Когда Анна увидела, что доктор принес своей жене букет, она сказала ей: «Вот твой бы отец посмотрел! Он ведь знает название каждого цветка. Бывало, пойдем мы за мельницу, сорвет он какую-нибудь болотную травку и спрашивает: „Анна, ну а это что такое?“» Тут Сюзанна закричала: «Ой, мама, вы всегда заведете что-нибудь такое! Ну кому интересно, в какое болото вас таскал отец сорок лет тому назад…» И миссис Анна сразу замолкла. Вечером я подошла к ней и спросила: «Мистер Виллиам так любит цветы?» У нее уже были заплаканные глаза – там что-то опять вышло у Холлов, – и она мне сердито ответила: «А что он только не любит? И птиц, и деревья, и цветы, и песни, и еще Бог знает что! Только до своей семьи – жены и детей – ему нет никакого дела!» Я возразила: «Но и земли, и дом он купил в Стратфорде только для вас и дочерей. Его сердце все время с вами». Тут она так рассердилась, что даже покраснела. «Да что вы мне толкуете про его сердце, сударыня? Я-то уж знаю хорошо, где его сердце. Вы мне хоть этого-то не рассказывайте. Несчастная та женщина, которая ему поверит!» Я хотела ей еще что-то сказать, но она закричала: «Ну и довольно слушать мне эти глупости! Куда ни приеду, все мне: «Ваш муж, ваш муж!..» Как будто хотят похвалить, а на самом деле запускают когти. А я стара-стара, глупа-глупа, да вижу, кто на что метит. Я вам говорю: забери нас всех завтра чума – он только перекрестится. Слава Богу, наконец развязался бы и со мной, и с дочерьми».

Джен посмотрела на Шекспира:

– Виллиам, зачем вы туда едете? К кому?

Пока она говорила, Шекспир сидел и горел. Ему было так неудобно, что он даже перестал улыбаться. Когда же Джен кончила, он вскочил и бурно обнял ее, но она резко вывернулась и сказала:

– Оставьте, я с вами хочу серьезно говорить.

Но он, беспокойно и мелко смеясь (куда делось его мужество!), схватил ее и уткнулся лицом в ее шею. Действительно, только того и не хватало, чтоб его ведьмы, собравшись скопом, поочередно совали в нос Джен печные и ночные горшки его семейства. И Шекспир понимал, что сейчас чувствовала Джен. До сих пор она знала его совсем иного – легкого, веселого, свободного, как ветер, избалованного успехом и женщинами, знатного джентльмена, спустившегося в их харчевню из голубоватого лондонского тумана. Любимца двух королей и друга заговорщиков. Он сорил деньгами и был молод – сколько бы лет ему ни исполнилось! – был весел и беззаботен – что бы с ним ни случилось! – был одинок и беспощаден в своей жестокой свободе. И вот теперь перед ней оказался старый, больной человек, плохой муж и нелюбимый отец, который никак не может сбыть свою перезревшую дочь и за это все семейство грызет ему шею; то, от чего он скрывался всю жизнь, откупаясь письмами, деньгами и обещаниями, вся эта жадная, глумливая прорва наконец настигла его и накрыла в его последнем и сокровенном убежище – как же тут не мычать от стыда и боли и не прятать раскаленное лицо в шею любовницы?

– Да что ты их слушаешь? – чуть не закричал он. – Сюзанна поссорилась со своим мужем – это у них на неделе два раза, чем-то затронула мою старуху, та и раскудахталась… – Он не хотел сказать «старуху», это уже само собой вырвалось, и он увидал, как Джен поморщилась. – Ну вот еще беда! – сказал он безнадежно. – Я вижу, наговорили тебе черт знает что, а ты и расстроилась.

– Вы не научили ваших дочерей даже грамоте, – сказала она задумчиво, – они же не могут отличить писаного от печатного. – Он осел от ее тона – так горестно и искренне прозвучали ее слова. Замолчала и она. Так они и молчали с минуту.

– Ах, Виллиам, Виллиам, – сказала она наконец, – завтра вы будете у них. Что ж вы там будете делать? С кем говорить? Куда вы кинетесь, когда вам станет невмоготу?

– К тебе! – пылко, тихо и решительно сказал Шекспир. – Ты мне теперь заменишь всех. Ты моя последняя и самая крепкая любовь.

Она хотела что-то возразить, но он перебил:

– Послушай, я все обдумал. Спроси у Питера, какого коня я купил, – для него сорок верст – пустяк, один прогон! У старика глаза разгорелись, когда он на него взглянул.

Она посмотрела на него, словно не понимая.

– Ну конечно, придется беречься. Я уже не буду заезжать к вам каждый раз.

Он не докончил, потому что увидел – она плачет.

– Джен, – сказал он обескураженно, – что это с тобой, а?

Она быстро вытерла глаза и приказала:

– Сядь!

И так как он продолжал стоять, вдруг горестно крикнула:

– Ах, да сядь же ты, пожалуйста! Мне надо тебе сказать!

Он посмотрел на нее, отошел и сел.

– Ну вот, – сказала она как-то тупо. – Я хотела сказать тебе, что нам надо перестать встречаться.

И только она сказала так, как он понял, что именно этого и ждал от нее с самого начала разговора. И все-таки это было так неожиданно, что он вскрикнул. А она продолжала:

– Муж знает все. Уж Бог ведает, кто ему сказал и что именно. Ты же знаешь, что от него не допросишься лишнего слова. Но сегодня, как я только приехала, он сказал: «Милая Джен, я вызвал тебя и сам уезжаю, чтобы ты могла хорошенько наедине поговорить с мистером Виллиамом». Я ему сейчас же ответила, что наедине нам с тобой не о чем говорить, но, наверное, все-таки побледнела, потому что он даже усмехнулся и сказал: «А ты поговоришь вот о чем: скажешь, что мы его по-прежнему очень любим и ценим, но останавливаться в другой раз ему у нас не следует, и вообще, раз он уже ушел из театра, пусть сидит в Стратфорде». Я чувствую, что у меня пресекается голос, и говорю: «Джемс, что ты делаешь? Он же крестный отец нашего Виллиама». А он кротко ответил: «Джен, так будет лучше для всех нас». С этим и уехал.

Она умолкла. Шекспир понимал: это все. Здесь слова на ветер не бросаются. Волк подумал, решил и отрезал. А Джен не такая, чтоб идти на гибель. Она его любит, конечно, но больше всего она держится за свою честь и тишину в доме. Ну, так значит, все. Не переставая улыбаться, он наклонился и галантно поцеловал ей руку.

– Ну что ж, – сказал он любезно, – раз вы уж оба так решили – покоряюсь. Хорошо: буду сидеть дома.

– Да жить-то ты с ними как будешь? – спросила Джен, задумчиво смотря на него. – Как тебя там встретят? Вот о чем я думаю все время.

Он выпрямился. Сейчас он уж полностью владел собой. Так его всегда укрепляла безнадежность.

– Как меня встретит семья? – спросил он, тщательно выделяя интонации (но актеры сразу же заметили бы, что он переигрывает). – Странный вопрос, Джен. В конце концов, это же мои дочери, и моя жена, и мой дом. Я приеду к своей семье и буду разводить розы. Вот и все.

Она подошла и обняла его.

– Ну, я рада, что ты так это принял. Но помни: я тебя люблю и о тебе думаю.

У него сразу же потеплело у глаз (это же беда – до чего он стал плаксив за последнее время!), но он скрыл это, торопливо поцеловав ее в висок.

– И мне жалко, что мы так расстаемся, – сказал он. – Но Волк прав, пора кончать. Случайная женщина и случайная смерть – две родные сестры.

Она возмущенно вскрикнула:

– Это, значит, я – случайная женщина?

Он мирно поцеловал ее опять в щеку, а потом быстро наклонился и стал беспорядочно целовать ее руки – одну и другую. Это на время скрыло его лицо.

– Не сердись! – сказал он кротко и беспощадно. – Но, когда человек проживет на свете пятьдесят лет, с ним обязательно случится однажды что-то такое, что он вдруг поймет: все встреченные женщины – случайность, а по-настоящему есть у него только одна старая и некрасивая жена, та самая, которая сидит и, проклиная, терпеливо ждет его всю жизнь. Вот только в ее кровати он и должен умереть, если хочет кончить по-порядочному.

– А я? – спросила Джен обескураженно. – Как же я-то, Виллиам?

Он пожал плечами.

– А ты навеки останешься в моем сердце. Без твоей любви мне было бы очень трудно, я даже не знаю, выдержал ли бы я эти годы. Ты не знаешь, какими они для меня были тяжелыми. Но ты ведь вот меня не ждала, не проклинала, не отрекалась от меня по сто раз в день. Ты меня только любила – и все. А любить в жизни – это все-таки, наверно, не самое главное. Вот и получается, что ты возвращаешься к своему мужу и детям, а я иду к своей старой злой жене и перезрелой девке, своей дочери, потому что они – единственно близкие мне люди. И оба мы с тобой с этих пор будем жить честно и лежать только в своих кроватях, ибо, – он криво улыбнулся, – должны же исполниться наконец слова того попа из соседнего прихода, который обручил меня с Анной. – Он улыбнулся. – Этот поп был хоть куда – пьяница, грубиян, но людей видел насквозь. Он сказал тогда: «Парень, ты женишься на богатой девке, которая старше тебя на семь лет. И я вижу уже, куда у тебя глядят глаза, – ты гуляка, парень, и человек легкой жизни, но сейчас ты, кажется, уж налетел порядком, ибо у меня тяжелая рука, и кого я, поп, соединил железными кольцами, того уже не разъединят ни люди, ни Бог, ни судьба». И вот так и получилось.