Читать книгу "Мизантроп. Скупой. Школа жен"

Явление второе

Т е  ж е,  Г а р п а г о н  и  С и м о н.  К л е а н т  и  Л а ф л е ш  в глубине сцены.

С и м о н.  Да, сударь, этот молодой человек нуждается в деньгах. Обстоятельства его таковы, что он заранее согласен на все ваши условия.

Г а р п а г о н.  А вы уверены, Симон, что это дело безопасное? Известно ли вам имя, имущество и семейное положение того, о ком вы говорите?

С и м о н.  Нет. Мне известно о нем очень мало – меня случайно указали ему. Но вам-то он, конечно, все расскажет, его человек уверял меня, что вы останетесь им довольны. Знаю только, что он из богатой семьи, что его мать умерла и что он ждет смерти отца не позже как через восемь месяцев, в чем готов даже выдать вам расписку.

Г а р п а г о н.  Все это похоже на дело. Любовь к ближнему, Симон, обязывает нас по мере возможности оказывать помощь.

С и м о н.  Разумеется.

Л а ф л е ш  (узнав Симона, Клеанту, тихо). Что это? Наш Симон говорит с вашим батюшкой.

К л е а н т  (Лафлешу, тихо). Неужто Симон узнал, кто я такой? Не ты ли меня выдал?

С и м о н  (Клеанту и Лафлешу). Э, вы поторопились! Кто вам сказал, что это здесь? (Гарпагону.) Они явились сюда не по моей вине, сударь, – я им не говорил, как вас зовут и где вы живете. Но я думаю, что большой беды в этом нет: я уверен в их скромности. Вам остается только объясниться с ними.

Г а р п а г о н.  Как!

С и м о н  (указывая на Клеанта). Вот он, молодой человек, который желает занять у вас пятнадцать тысяч ливров.

Г а р п а г о н.  Бездельник! Так это ты дошел до такого безобразия?

К л е а н т.  Батюшка! Так это вы занимаетесь такими нехорошими делами?

Симон убегает, Лафлеш прячется.

Явление третье

К л е а н т,  Г а р п а г о н.

Г а р п а г о н.  Так это ты намерен разорить себя постыдными займами?

К л е а н т.  Так это вы наживаетесь на предосудительном ростовщичестве?

Г а р п а г о н.  И после этого ты осмеливаешься показываться мне на глаза?

К л е а н т.  И после этого вы осмеливаетесь смотреть в глаза добрым людям?

Г а р п а г о н.  Дойти до такого беспутства, влезть в неоплатные долги, бессовестно размотать состояние, в поте лица скопленное родителями, – да где у тебя стыд?

К л е а н т.  Опозорить себя подобного рода сделками, пожертвовать добрым именем ради наживы, превзойти в утонченном лихоимстве самых отъявленных кровопийц, – и вы не краснеете?

Г а р п а г о н.  С глаз долой, негодяй! С глаз долой!

К л е а н т.  Кто, по-вашему, хуже: тот ли, кто нуждается в деньгах и достает их за деньги, или тот, кто их грабит и не знает, что с ними делать?

Г а р п а г о н.  Убирайся, говорят тебе! Не выводи меня из терпения!

Клеант уходит.

Нет худа без добра, теперь уж я буду глядеть за ним в оба!

Явление четвертое

Г а р п а г о н,  Ф р о з и н а.

Ф р о з и н а.  Сударь!

Г а р п а г о н.  Подожди. Я сейчас вернусь и поговорю с тобой. (Про себя.) Посмотрю, что-то мои денежки! (Уходит.)

Явление пятое

Ф р о з и н а,  Л а ф л е ш.

Л а ф л е ш  (не видя Фрозины). Вот так приключение! Должно быть, у него целый склад всякой рухляди, в описи нет ни одной знакомой вещи.

Ф р о з и н а.  А, это ты, Лафлеш! Как ты сюда попал?

Л а ф л е ш.  Батюшки! Фрозина! Ты здесь зачем?

Ф р о з и н а.  Все за тем же: устраиваю делишки, оказываю услуги, насколько хватает умения. Без этого теперь и на свете не прожить, сам знаешь: такие люди, как я, только ловкостью да пронырством и сыты.

Л а ф л е ш.  У тебя какие-нибудь дела с хозяином этого дома?

Ф р о з и н а.  Да, есть у нас с ним дельце, надеюсь поживиться.

Л а ф л е ш.  От него-то? Ну уж… Честь тебе и слава будет, если ты хоть что-нибудь из него вытянешь! Должен тебя предупредить, что здесь деньги в большой цене.

Ф р о з и н а.  Услуга услуге рознь.

Л а ф л е ш.  Как бы не так! Ты, видно, еще не знаешь господина Гарпагона. Господин Гарпагон из всех человеческих существ существо самое бесчеловечное, это не простой смертный, а смертный грех. Нет такой услуги, которая бы заставила его из благодарности раскошелиться. Насчет похвалы, знаков уважения, благосклонности на словах, дружбы – это сколько угодно, а вот насчет денег – ни-ни! Его любезности и ласки сухи и бесплодны. Нет для него хуже слова, чем дать; он никогда не скажет – дам, а непременно – ссужу.

Ф р о з и н а.  Господи боже мой! Меня-то уж не учить, как людей выдаивать. Я кого хочешь разжалоблю, до любого сердца достучусь, ни одного слабого местечка без внимания не оставлю.

Л а ф л е ш.  Все это здесь ни к чему. Посмотрю я, как ты его разжалобишь по части денег! Это чистый турок, да и турок-то из самых безжалостных. Околевай на его глазах – он и не пошевельнется. Одним словом, деньги для него дороже славы, дороже чести, дороже добродетели. Один вид просящего вызывает у него судороги. Попросить у него – это значит бить его по больному месту, пронзить ему сердце, вытянуть из него внутренности, и если… Идет! Прощай! (Уходит.)

Явление шестое

Ф р о з и н а,  Г а р п а г о н.

Г а р п а г о н  (про себя). Все в порядке. (Громко.) Ну что, Фрозина?

Ф р о з и н а.  Ах, как вы прекрасно выглядите! Сразу видно, что вы вполне здоровы!

Г а р п а г о н.  Кто? Я?

Ф р о з и н а.  Я еще никогда не видала вас таким свежим и бодрым.

Г а р п а г о н.  В самом деле?

Ф р о з и н а.  Я думаю, во всю свою жизнь вы не были таким молодцом, как теперь; я знаю двадцатипятилетних – старики перед вами!

Г а р п а г о н.  Однако, Фрозина, мне уже шестьдесят.

Ф р о з и н а.  Ну и что же? Шестьдесят лет! Подумаешь, как много! Самый что ни на есть цветущий возраст, лучшая пора для мужчины.

Г а р п а г о н.  Пожалуй. А все-таки лет двадцать с плеч долой было бы не худо.

Ф р о з и н а.  Полно! Никакой вам в этом надобности нет: вы и так сто лет проживете.

Г а р п а г о н.  Ты думаешь?

Ф р о з и н а.  Непременно. По всем приметам. Покажитесь-ка!.. Ну так и есть: между бровей складка – это к долголетию.

Г а р п а г о н.  Ты в этом что-нибудь смыслишь?

Ф р о з и н а.  Еще бы не смыслить! Дайте руку… Господи боже мой, и конца-то не найдешь!

Г а р п а г о н.  Чему?

Ф р о з и н а.  Видите, до какого места эта линия доходит?

Г а р п а г о н.  А что это означает?

Ф р о з и н а.  Хотите – верьте, хотите – нет, я сказала – сто, так еще двадцать накиньте!

Г а р п а г о н.  Врешь!

Ф р о з и н а.  На вас и смерти нет, прямо вам скажу. Вы еще детей и внуков похороните.

Г а р п а г о н.  Тем лучше! Как наши дела?

Ф р о з и н а.  И спрашивать нечего. Когда-нибудь я не исполняла, за что бралась? А уж где сватовство, там на меня смело положитесь. Нет такой свадьбы на свете, какой бы я живо не состряпала. Кажется, приди мне только в голову – турецкого султана женила бы на республике венецианской. Наше-то дело, конечно, полегче. И мать и дочь хорошо меня знают, и я наговорила им о вас с три короба. Матери успела шепнуть, что вы не раз видели Мариану на улице и у окна и какие у вас на ее счет намерения.

Г а р п а г о н.  Что ж она?

Ф р о з и н а.  Обрадовалась. А когда я ей сказала, что вы хотите сегодня же вечером свадебный контракт подписать, – понятно, чтоб и невеста тут же была, – она сейчас же согласилась и дочку мне поручила.

Г а р п а г о н.  Видишь ли, Фрозина, мне пришлось позвать сегодня на ужин господина Ансельма, так вот хорошо бы заодно и Мариану угостить…

Ф р о з и н а.  Это правда. После обеда она сделает визит вашей дочери, потом хотела побывать на ярмарке, а оттуда и на ужин.

Г а р п а г о н.  Так они вместе поедут – я могу ссудить им свою карету.

Ф р о з и н а.  Вот и прекрасно!

Г а р п а г о н.  А насчет приданого, Фрозина, был у вас разговор с матерью? Ты ей сказала, что для такого случая она должна хоть что-нибудь придумать, хоть как-нибудь изловчиться, извернуться? Нельзя же, в самом деле, чтобы девушка так-таки ровно ни с чем замуж выходила!

Ф р о з и н а.  Как – ни с чем? Да она вам принесет двенадцать тысяч ливров годового дохода.

Г а р п а г о н.  Двенадцать тысяч ливров годового дохода?

Ф р о з и н а.  Ну да. Во-первых, выращена и воспитана она в большой воздержанности: салат, молоко, сыр, яблоки – вот и вся ее пища, а разных там закусок да пирожных, всяких разносолов, как другие привыкли, для нее хоть бы и не было; стоит же все это немало – уж три тысячи франков в год кладите. Кроме того, она любит ходить опрятно, но без всякой роскоши, не надо ей ни платьев нарядных, ни уборов драгоценных, ни мебели великолепной, до чего все женщины такие охотницы, а ведь эта статья принесет вам более четырех тысяч ливров в год. Наконец, никакой игры она не выносит, а возьмите-ка нынешних барынь и барышень! Я знаю одну из здешних: в этом году двадцать тысяч проиграла. Но мы меньше положим, вчетверо меньше. Выходит, стало быть, пять тысяч франков на игру, четыре тысячи франков на наряды и уборы – это девять, да тысячу экю на стол… Двенадцать тысяч франков ровнехонько!

Г а р п а г о н.  Да, это, конечно, недурно, но существенного-то я здесь ничего не вижу.

Ф р о з и н а.  Скажите на милость! Какую же вам еще жену надо? Не щеголиха, не мотовка, не картежница – это все несущественно, по-вашему?

Г а р п а г о н.  Ты говоришь, что она на то-то и то-то не будет тратиться – и вот, мол, ее приданое. Да это насмешка, а не приданое. Не могу я выдать расписку в том, чего не получал; ты мне в руки дай, чтоб я чувствовал!

Ф р о з и н а.  Господи, да вы почувствуете! Они мне еще говорили, что у них имение где-то есть – вам же достанется.

Г а р п а г о н.  Это надо проверить. И еще одно меня, Фрозина, беспокоит: Мариана молода, как ты знаешь, а молодежь льнет к молодежи. Боюсь я, не стар ли я для нее и не завела бы она у меня в доме новых порядков, от которых мне, пожалуй, плохо придется.

Ф р о з и н а.  Ах, как мало вы ее знаете! Она и тут на других не похожа. Вот что я вам скажу: молодых людей она терпеть не может, а стариков обожает.

Г а р п а г о н.  Кто? Она?

Ф р о з и н а.  Да-да. Послушали бы вы ее! На молокососов, говорит, и смотреть, говорит, мне противно, а уж как увижу старика с почтенной бородой – так сама не своя. Чем старее, тем для нее лучше, так что вы своих лет перед ней не скрывайте. Ей подавай шестидесятилетнего. Четыре месяца назад совсем было уж замуж вышла, да жених сказал, что ему пятьдесят шесть, и контракт без очков стал подписывать – ну и расстроилось дело.

Г а р п а г о н.  Только из-за этого?

Ф р о з и н а.  Только из-за этого. Мне, говорит, пятидесяти шести мало, да и что, говорит, за нос, когда на нем очков нет!

Г а р п а г о н.  Поди ж ты! Сколько на свете живу – в первый раз такое слышу.

Ф р о з и н а.  Да это еще что! В комнате у нее висят картины и гравюры. Вы думаете небось: Адонисы да Кефалы, Парисы да Аполлоны? Нет-с, извините, прекрасные изображения Сатурна, царя Приама, престарелого Нестора, добродетельного Анхиза, спящего на плечах у своего сына.

Г а р п а г о н.  Поразительно! Вот уж никогда бы не подумал. Я очень рад, что у нее такой вкус. В самом деле, будь я женщина, я бы тоже не любил молокососов.

Ф р о з и н а.  Понятно! А за что их и любить-то, дрянь такую? Кто на них, на сопляков да на мотов, польстится? И чем, собственно, они могут нравиться, желала бы я знать?

Г а р п а г о н.  Я по крайней мере решительно этого не понимаю и удивляюсь, за что их женщины так любят.

Ф р о з и н а.  Дуры, одно слово. Разве здравомыслящая девушка польстится на молодость? Все эти красавчики – да разве это мужчины? Что в них привлекательного?

Г а р п а г о н.  Я каждый день твержу то же самое. Петушиные голоса, кошачьи усики, парики из пакли, штаны чуть держатся, живот наружу…

Ф р о з и н а.  Да, уж хороши, особенно как с вами сравнишь! Вот это мужчина, есть на что посмотреть! Вот как надо одеваться, чтобы нравиться!

Г а р п а г о н.  Так, по-твоему, я ничего?

Ф р о з и н а.  Просто прелесть! На картину проситесь! Повернитесь, пожалуйста… Лучше не надо! Пройдитесь… Телосложение изящное, осанка молодецкая, движения свободные, и никаких болезней не заметно.

Г а р п а г о н.  Да я никаких особенных болезней, слава богу, и не знаю. По временам только одышка одолевает.

Ф р о з и н а.  Это пустяки. Одышка вас не портит: когда вы кашляете, так оно даже как-то мило выходит.

Г а р п а г о н.  Скажи ты мне вот что: Мариана никогда не видала меня? Хоть мельком?

Ф р о з и н а.  Никогда. Но мы много говорили с ней о вас. Я уж вас как следует расписала и на все лады расхвалила: такого, мол, мужа днем с огнем поискать.

Г а р п а г о н.  Умница! Спасибо тебе.

Ф р о з и н а.  У меня к вам, сударь, небольшая просьба. Я веду тяжбу и могу проиграть ее – деньжонок не хватает.

Гарпагон хмурится.

А я бы легко ее выиграла, если б только вы были так добры… Вы не поверите, как она рада будет вас видеть!

Гарпагон снова принимает веселый вид.

Ах, как вы ей понравитесь! Ваши старомодные брыжи произведут на нее неотразимое впечатление. А про штаны, привязанные шнурками к камзолу, и говорить нечего: она с ума сойдет от восторга. Жених в штанах со шнурками! Да она будет на седьмом небе!

Г а р п а г о н.  Отрадно слышать.

Ф р о з и н а.  Так вот, сударь, эта тяжба очень для меня важна.

Гарпагон хмурится.

Если проиграю – вконец разорюсь, а не бог весть сколько мне и нужно-то… Если б вы видели, с каким восторгом она меня слушала, когда я говорила о вас!

Гарпагон снова принимает веселый вид.

Глазки так и сверкали, а уж я-то старалась!.. И довела ее наконец до того, что сейчас, говорит, хочу за него замуж, сию минуту!

Г а р п а г о н.  Разодолжила ты меня, Фрозина! Так разодолжила, что не знаю, чем и отблагодарить тебя.

Ф р о з и н а.  Так вот вы, сударь, мне и помогите.

Гарпагон хмурится.

Тогда я поправлюсь и век буду за вас бога молить.

Г а р п а г о н.  Прощай! Мне нужно дописать письма.

Ф р о з и н а.  Клянусь вам, сударь, что вы меня выручили бы из большой беды.

Г а р п а г о н.  Я велю заложить карету, чтобы везти вас на ярмарку.

Ф р о з и н а.  Если б не крайность, я бы не докучала вам.

Г а р п а г о н.  А ужин закажу пораньше – на ночь есть вредно.

Ф р о з и н а.  Не откажите, будьте благодетелем!.. Ах, сударь! Если б вы знали, какая радость…

Г а р п а г о н.  Мне надо идти. Меня зовут. До скорого свидания! (Уходит.)

Ф р о з и н а  (одна). А, чтоб тебя, старый пес! Ничем не проймешь его, скареда. Ну да я этого дела не оставлю. Не с этого, так с другого конца, а уж я свое возьму!

Действие третье

Явление первое

Г а р п а г о н,  К л е а н т,  Э л и з а,  В а л е р,  К л о д,  Ж а к,  Б р е н д а в у а н,  Л а м е р л у ш.

Г а р п а г о н.  Ну, все сюда! Я вам отдам приказания на сегодня и распределю обязанности. Подойди, Клод! Начнем с тебя.

В руках у Клод половая щетка.

Ты уже во всеоружии, это хорошо. Твое дело – позаботиться, чтобы везде было чисто, но как можно осторожнее обращайся с мебелью, не три ее очень – испортишь. Кроме того, во время ужина ты должна смотреть за бутылками: пропадет ли какая, разобьется ли – ты жалованьем своим отвечаешь.

Ж а к  (про себя). Хитро придумано.

Г а р п а г о н  (к Клод). Ступай.

Клод уходит.

Явление второе

Г а р п а г о н,  К л е а н т,  Э л и з а,  В а л е р,  Ж а к,  Б р е н д а в у а н,  Л а м е р л у ш.

Г а р п а г о н.  Брендавуан и Ламерлуш! Вы будете полоскать рюмки и подавать вино, но только в случае надобности; не берите примера с тех болванов слуг, которые сами навязываются, когда иной, может быть, и думать забыл о вине. Ждите, пока попросит раз-другой, да чтоб воды побольше на столе было.

Ж а к  (про себя). Ну еще бы! С чистого-то вина сразу охмелеешь.

Л а м е р л у ш.  Кафтаны снять, сударь?

Г а р п а г о н.  Да, когда начнут съезжаться гости, но смотрите, не запачкайте платья.

Б р е н д а в у а н.  Вам известно, сударь, что у меня на камзоле спереди жирное пятно.

Л а м е р л у ш.  А у меня, сударь, сзади штаны разорваны, так что, извините за выражение, видна…

Г а р п а г о н.  Довольно! Поворачивайся к гостям больше передом, а задом к стене. (Брендавуану, показывая, как нужно держать шляпу, чтобы прикрыть пятно.) А ты, когда будешь прислуживать, держи шляпу вот так.

Брендавуан и Ламерлуш уходят.

Явление третье

Г а р п а г о н,  К л е а н т,  Э л и з а,  В а л е р,  Ж а к.

Г а р п а г о н.  Ты, Элиза, наблюдай за тем, как будут убирать со стола, – чтобы все цело было. Это как раз занятие для девушки. А пока что приготовься достойно принять мою невесту и поезжай с ней на ярмарку. Слышишь, что я говорю?

Э л и з а.  Слышу, батюшка. (Уходит.)

Явление четвертое

Г а р п а г о н,  К л е а н т,  В а л е р,  Ж а к.

Г а р п а г о н.  А ты, сынок бесценный, – я простил тебе сегодняшний случай, так ты и подавно не вздумай встретить ее с кислой миной.

К л е а н т.  С кислой миной? Да из-за чего?

Г а р п а г о н.  Боже ты мой! Известно, как ведут себя дети, когда их отцы вторично женятся, и как они смотрят на свою мачеху. Если ты хочешь, чтоб я забыл твою выходку, то изволь быть как можно любезнее и предупредительнее.

К л е а н т.  Откровенно говоря, батюшка, я вовсе не рад тому, что она будет моей мачехой, что ж мне вас обманывать! А что касается любезности и предупредительности, то это я вам обещаю.

Г а р п а г о н.  Да уж, постарайся.

К л е а н т.  Останетесь довольны.

Г а р п а г о н.  Ну и хорошо.

Клеант уходит.

Явление пятое

Г а р п а г о н,  В а л е р,  Ж а к.

Г а р п а г о н.  Ты мне нужен, Валер. Поди-ка сюда, Жак, теперь и до тебя очередь дошла.

Ж а к. С кем вы желаете говорить, сударь: с кучером или с поваром? Я ведь у вас и то и другое.

Г а р п а г о н.  И с тем и с другим.

Ж а к. А с кем сначала?

Г а р п а г о н.  С поваром.

Ж а к. Сию минуту. (Снимает кучерской кафтан и остается в одежде повара.)

Г а р п а г о н.  На кой черт это переодевание?

Ж а к.  Что прикажете?

Г а р п а г о н.  Сегодня, Жак, у меня будет ужин.

Ж а к  (про себя). Что за чудеса!

Г а р п а г о н.  Можешь расстараться?

Ж а к.  За хорошие деньги.

Г а р п а г о н.  Провались ты! Опять деньги! Только и слышишь от них: «Деньги! Деньги! Деньги!» Привязались: давай им денег. Все о деньгах! Ни шагу без денег!

В а л е р.  Глупее этого ответа я ничего не слыхал. Эко диво – приготовить хороший ужин за хорошие деньги! Это легче легкого, так-то всякий дурак справится. Нет, уж коли ты мастер своего дела, так давай говорить о хорошем ужине, но подешевле.

Ж а к.  О хорошем ужине, но подешевле?

В а л е р.  Да.

Ж а к.  Сделайте милость, господин дворецкий, откройте нам секрет. Возьмите уж на себя и мои обязанности, благо вы здесь все в свои руки забрали.

Г а р п а г о н.  Перестань! Так что же тебе требуется?

Ж а к.  Да вот, дворецкий приготовит вам хороший ужин подешевле.

Г а р п а г о н.  Я спрашиваю не его, а тебя.

Ж а к.  На сколько персон?

Г а р п а г о н.  Будет человек восемь – десять, но готовить надо не больше как на восемь. Где сыты восемь, там сыты и десять.

В а л е р.  Понятно.

Ж а к.  Ну, стало быть, четыре перемены. Пять сортов закусок, суп, заливное…

Г а р п а г о н.  Да ты что, черт тебя побери, намерен целый город накормить?

Ж а к.  Жаркое…

Г а р п а г о н  (зажимает ему рот). Изверг! Хочешь по миру меня пустить?

Ж а к.  Еще одно легкое блюдо…

Г а р п а г о н.  Еще что?

В а л е р  (Жаку). Да что ты, в самом деле, закормить всех хочешь? Гостей-то разве наш господин на убой созвал? Почитай-ка правила здоровья да спроси врачей: что может быть вреднее обжорства?

Г а р п а г о н.  Так, так!

В а л е р.  Заруби у себя на носу, любезный, и всей своей родне внуши, что кто подает у себя за столом много мяса, тот прямой душегуб; если хозяин любит своих гостей, он должен соблюдать умеренность. Есть даже такое древнее изречение: мы для того едим, чтобы жить, а не для того живем, чтобы есть.

Г а р п а г о н.  Отлично сказано! Подойди, я тебя поцелую. Отроду ничего умнее не слыхал: мы для того живем, чтобы есть, а не для того едим… Нет, что-то не то. Как бишь ты сказал?

В а л е р.  Мы для того едим, чтобы жить, а не для того живем, чтобы есть.

Г а р п а г о н  (Жаку). Вот. Слыхал? (Валеру.) Какой великий человек изрек это?

В а л е р.  Забыл.

Г а р п а г о н.  Напомни мне записать эти слова. Я прикажу золотыми буквами вырезать их над камином в зале.

В а л е р.  Непременно. А насчет ужина позвольте распорядиться мне – я все устрою в лучшем виде.

Г а р п а г о н.  Устраивай.

Ж а к.  Вот и прекрасно. Меньше забот.

Г а р п а г о н  (Валеру). Нужно что-нибудь такое, чего много не съешь: рагу из барашка, например, пожирнее, паштет с каштанами…

В а л е р.  Положитесь на меня.

Г а р п а г о н.  Затем, Жак, нужно почистить карету.

Ж а к.  Простите. Это уже относится к кучеру. (Надевает кучерской кафтан.) Так вы изволили сказать…

Г а р п а г о н.  Нужно почистить карету и заложить лошадей – поедешь на ярмарку.

Ж а к.  Лошадей, сударь? Да они с места не сдвинутся. Не стану лгать: они валяются не на подстилке – подстилки у бедных животных никакой нет. А постятся они у вас так, что и на лошадей не похожи – одна тень от них осталась.

Г а р п а г о н.  Ах, бедненькие! Да им же ничего не приходится делать!

Ж а к.  Можно и ничего не делать, сударь, а есть-то все-таки надо? Да они, бедняги, на какую угодно работу пойдут, лишь бы сытыми быть. Сердце надрывается глядеть, как они тощают. Я ведь люблю лошадок, мне за них больно. Каким жестоким человеком надо быть, сударь, чтобы не жалеть ближних!

Г а р п а г о н.  Довезти до ярмарки – не бог весть какой труд.

Ж а к.  Нет, сударь, у меня и духу на это не хватит. Понадобится стегнуть – рука не поднимется. Как вы хотите, чтобы они сволокли карету, когда они сами ног не волочат?

В а л е р.  Я попрошу, сударь, соседа Пикара сесть за кучера, а Жак пусть остается и готовит ужин.

Ж а к.  Ладно. Подохнут, так по крайней мере не из-за меня.

В а л е р.  Уж больно ты умничаешь, Жак.

Ж а к.  Уж очень ты подлизываешься, дворецкий!

Г а р п а г о н.  Молчать!

Ж а к.  Я не выношу льстецов, сударь. Я же его насквозь вижу: вечно усчитывает хлеб, вино, дрова, соль, свечи, и все это для того только, чтобы к вам подмазаться и подольститься. Меня это бесит. А послушать, что о вас говорят каждый день, – право, досада возьмет. Как-никак я же вас люблю после лошадей больше всех на свете.

Г а р п а г о н.  А нельзя ли узнать, Жак, что обо мне говорят?

Ж а к.  Можно, сударь, если б только я был уверен, что вы не рассердитесь.

Г а р п а г о н.  Нисколько не рассержусь.

Ж а к.  Ох, рассердитесь! Непременно рассердитесь!

Г а р п а г о н.  Да нет же! Напротив, это доставит мне удовольствие, мне очень любопытно это знать.

Ж а к.  Раз уж вы сами желаете, сударь, так я вам должен сказать по чистой совести, что над вами везде смеются, всячески на ваш счет прохаживаются, перемывают вам все косточки – рассказов про вашу скаредность не оберешься. Одни говорят, что вы заказали особые календари, где постных дней вдвое больше, чем надо, – это для того, чтобы ваша прислуга почаще постилась; другие – что у вас прислуга никогда не получает ни подарков к праздникам, ни жалованья при расчете, потому что вы всегда сыщете, к чему придраться. Один рассказывает, что как-то вы притянули к суду соседскую кошку за то, что она съела у вас остатки баранины; другой – что раз ночью вас накрыли, как вы у своих же лошадей овес воровали, и что кучер, который до меня был, отдул вас палкой в темноте, только вы промолчали об этом. Словом сказать, вас на все корки отделывают, куда ни сунься. Вы – посмешище всего города, на каждом перекрестке клянут вас, и нет вам иных имен, как скряга, скаред, сквалыга и скупердяй.

Г а р п а г о н  (бьет его). А ты дурак, негодяй, мошенник и нахал!

Ж а к.  Ну вот, разве я был не прав? А вы мне не верили. Я же вас предупреждал, что вы рассердитесь, если я вам правду скажу.

Г а р п а г о н.  А ты сначала выучись разговаривать со мной! (Уходит.)