Текст книги "Двойник"
![](/books_files/covers/thumbs_240/dvoynik-6043.jpg)
Автор книги: Жозе Сарамаго
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 4 (всего у книги 16 страниц) [доступный отрывок для чтения: 5 страниц]
До сих пор у нас не имелось необходимости сообщать, в какие именно дни недели совершались сии интригующие события, но для того, чтобы понять предстоящие действия Тертулиано Максимо Афонсо, уточним, что сегодня пятница, следовательно, вчера был четверг, а позавчера среда. Боюсь, что многим покажется совершенно бесполезной, излишней, нелепой и даже глупой та информация, которой мы собираемся облагодетельствовать вчерашний и позавчерашний день, но спешим возразить, что любая высказанная по этому поводу критика будет вызвана, скорее всего, исключительно недоброжелательностью или невежеством, ибо мы только хотим напомнить, что в мире есть языки, называющие среду mercredi, miercoles, mercoledi или wednesday, четверг jeudi, jueves, giovedi или thursday, а пятницу, если мы не озаботимся защитой ее имени, кому-то захочется назвать freitag. От будущего можно ожидать чего угодно, но все хорошо в свое время, в свой час. Итак, мы прояснили данный пункт, уточнили, что сейчас пятница, и нам осталось лишь сообщить, что у учителя истории сегодня будут занятия только во второй половине дня, а завтра суббота, samedi, sabado, sabato, saturday, и, следовательно, занятий вообще не будет, ибо начнется уик-энд, а если мы вспомним, что не стоит откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня, то поймем, что Тертулиано Максимо Афонсо имеет все основания для того, чтобы пойти с утра в магазин видеокассет и взять напрокат те интересующие его фильмы, которые там еще есть. Он вернет оказавшийся бесполезным для его исследования фильм «Безбилетный пассажир» и купит «Смерть нападает на рассвете» и «Злополучный код». Из вчерашней порции у него еще оставалось три фильма, их просмотр займет приблизительно четыре с половиной часа, прибавив к ним те, что он принесет сегодня, он обеспечит себе незабываемый уик-энд, наестся кинокартинами от пуза, как говорили простолюдины, когда они еще существовали. Он привел себя в порядок, позавтракал, положил кассеты в соответствующие коробки, запер их на ключ в ящике письменного стола и вышел, сначала он сообщил соседке с верхнего этажа, что она может спуститься, чтобы убрать его квартиру, когда ей будет удобно: не торопитесь, я вернусь только к вечеру, потом, чувствуя себя намного спокойнее, чем накануне, но все же волнуясь, как человек, который идет на свидание, уже не являющееся первым, и именно поэтому не должен допустить, чтобы оно прошло неудачно, он сел в машину и поехал в магазин видеокассет. А теперь пришло время сообщить читателям, решившим по причине наших более чем скудных топографических описаний, что действие происходит в каком-нибудь средней величины городе, насчитывающем менее миллиона жителей, что, напротив, Тертулиано Максимо Афонсо является одним из пяти с лишним миллионов человеческих существ, которые, значительно отличаясь друг от друга по уровню благосостояния и прочим характеристикам, обитают в гигантском мегаполисе, раскинувшемся на местности, бывшей ранее холмами, долинами, равнинами, а ныне превратившейся в раздвоенный горизонтально-вертикальный лабиринт, изначально четко располагавшийся по диагональным линиям, ставшим с течением времени основными направлениями хаотической сети городской застройки и обозначившим рубежи, но, как это ни парадоксально, рубежи не разделяющие, а сближающие. Инстинкт самосохранения, его следует учитывать, говоря также и о городе, имеется как у одушевленных, так и у неодушевленных существ, данный термин понадобится нам, чтобы прояснить различия и сходства между вещами и не вещами, миром живого и неживого. Впредь, употребляя слово «неодушевленный», мы будем выражать свои мысли столь же четко и ясно, как это происходило на предыдущем этапе мироздания, когда ощущение того, что такое жизнь и каковы ее основные признаки, потеряло уже новизну, став привычным, и появилась возможность одинаково воспринимать как одушевленных и людей, и собак. Тертулиано Максимо Афонсо, хоть он и преподает историю, не ощутил еще с достаточной степенью ясности, что все, являющееся одушевленным, обречено стать неодушевленным, и какими бы великими ни были имена и деяния, записанные на ее страницах, мы все вышли из неодушевленного и идем к неодушевленному. А между тем, пока дубина поднимается и опускается, между двумя ее ударами, как говорят те же простолюдины, можно немного повеселиться, и вот Тертулиано Максимо Афонсо входит в магазин видеокассет, являющийся одним из многих промежуточных этапов, ждущих его в жизни. Продавец, обслуживавший его во время двух предыдущих визитов, сейчас занят другим клиентом. Но он сделал ему дружеский знак и оскалил зубы в улыбке, которая, не выражая никакого особого смысла, могла бы тем не менее маскировать какое-нибудь темное намерение. Продавщица, подошедшая спросить, чего желает вновь прибывший, была остановлена двумя короткими, но властными словами: я сам, и ей пришлось ретироваться, слегка улыбнувшись в знак того, что она поняла и просит ее извинить. Будучи новичком в профессии и в данном торговом заведении и, следовательно, не имея опыта в изощренном искусстве удачных продаж, она еще не заслужила права вести дела с самыми важными покупателями. Не надо забывать, что Тертулиано Максимо Афонсо является не только известным преподавателем истории и крупным исследователем великих проблем индустрии видеофильмов, но и клиентом, берущим в огромном количестве напрокат видеокассеты, это стало ясно вчера, а сегодня будет еще ясней. Освободившись от предыдущего клиента, продавец поспешно подошел к нему и любезно сказал: добрый день, сеньор профессор, мы рады вновь приветствовать вас у себя в магазине. Отнюдь не подвергая сомнению искренность такого приема, мы не можем, однако, не отметить наличие резкого и, по-видимому, неизлечимого противоречия между сердечностью тона продавца и словами, сказанными им вчера после ухода клиента: знать, тот, кто дал тебе имя Тертулиано, понимал, что делает. Скажем, несколько забегая вперед, что объяснение этого противоречия кроется в новой стопке кассет, лежащей на прилавке, их там не менее тридцати. Будучи докой в искусстве продаж, продавец, излив душу в вышеупомянутом произнесенном сквозь зубы высказывании, подумал, что было бы ошибкой позволить себе отступить, предавшись отчаянию, и если ему не удалось совершить великолепную сделку, на которую он рассчитывал, то у него остается еще надежда заставить этого Тертулиано взять напрокат все, что только можно будет найти из фильмов той же компании, а потом еще и продать ему немалую часть взятых кассет. Деловая жизнь полна подвохов, секретных ходов и потайных дверей, настоящая шкатулка с сюрпризами, тут надо идти осторожно, на ощупь, выставив одну руку вперед, другую назад, действовать хитро и расчетливо, но так, чтобы клиент не догадался о ловком маневре, уметь нейтрализовать предвзятость, при помощи которой он попытается защититься, сломить исподволь его сопротивление, выявить его скрытые желания, одним словом, новой сотруднице придется еще зубы съесть, прежде чем она достигнет таких высот. Но продавец не знает, что Тертулиано Максимо Афонсо пришел в магазин с целью запастись фильмами на все выходные и готов забрать все кассеты, которые ему предложат, не довольствуясь, как вчера, полудюжиной. Таким образом, порок еще раз спасовал перед добродетелью и, намереваясь растоптать ее, перед ней преклонился. Тертулиано Максимо Афонсо положил «Безбилетного пассажира» на прилавок, сказав: это меня не интересует. А остальные. Я покупаю «Смерть нападает на рассвете» и «Злополучный код», другие три я еще не смотрел. Это, если не ошибаюсь, «Богиня сцены», «Сигнал тревоги прозвучал дважды» и «Позвони мне на днях», процитировал продавец, заглянув в карточку. Именно. Значит, вы возвращаете взятого напрокат «Пассажира» и покупаете «Смерть» и «Код». Да. Прекрасно, а что будем делать сегодня, вот тут у меня… но Тертулиано Максимо Афонсо не дал ему закончить фразу. Думаю, эти кассеты приготовлены для меня. Так точно, кивнул продавец, в его душе боролось удовлетворение от того, что удалось победить без борьбы, и досада, что не пришлось бороться за победу. Сколько их. Тридцать шесть. Сколько времени займет просмотр. В среднем идет полтора часа на фильм, минуточку, сказал продавец и потянулся за калькулятором. Не трудитесь, сейчас скажу, пятьдесят четыре часа. Как вам удалось подсчитать так быстро, спросил продавец. Я сам, когда появились эти машинки, хоть и не разучился считать в уме, использую их для более сложных расчетов. Все очень просто, сказал Тертулиано Максимо Афонсо, тридцать шесть раз по полчаса составляют восемнадцать часов, прибавим к тридцати шести полным часам восемнадцать и получим пятьдесят четыре. Вы преподаете математику. Нет, историю, и я никогда не был силен в подсчетах. Да, знание действительно прекрасная вещь. Зависит от того, что знаешь. И от того, кто знает. Если вы смогли самостоятельно сделать такой вывод, то калькулятор вам ни к чему. Продавец не был уверен, что он до конца понял значение слов клиента, но он чувствовал себя польщенным, когда приедет домой, то, если, конечно, не забудет по дороге, обязательно повторит их жене. Он все-таки не удержался и произвел операцию умножения при помощи карандаша и бумаги, решив, что, по крайней мере, в обществе этого клиента он не будет пользоваться калькулятором. В результате за прокат получилась довольно приличная сумма, не такая, конечно, как от продажи, но корыстная мысль как пришла, так и ушла, и теперь мир с клиентом был подписан уже окончательно. Тертулиано Максимо Афонсо заплатил и сказал: сделайте мне, пожалуйста, два пакета по восемнадцать кассет, чтобы было удобнее донести до машины, я оставил ее довольно далеко отсюда. Через четверть часа продавец собственноручно загрузил пакеты в багажник, закрыл за Тертулиано Максимо Афонсо дверцу автомобиля, попрощался с ним с самой доброжелательной улыбкой и самым доброжелательным жестом, какие только можно себе представить, и пробормотал, возвращаясь к прилавку: а еще говорят, что первое впечатление самое верное, сначала этот тип мне совсем не понравился, и вот тебе. Мысли Тертулиано Максимо Афонсо шли совершенно в другом направлении: двое суток составляют сорок восемь часов, естественно, с математической точки зрения этого недостаточно, чтобы просмотреть все фильмы, даже если я не буду спать по ночам, придется начать еще сегодня вечером и просидеть всю субботу и все воскресенье, а еще взять за правило не досматривать до конца те кассеты, где интересующий меня актер не появляется до середины фильма, тогда, может быть, справлюсь до понедельника. План действий был совершенным и по форме, и по содержанию, не нуждался ни в каких добавлениях и подстрочных комментариях, но Тертулиано Максимо Афонсо настойчиво повторил: если он не появится до середины фильма, значит он не появится и потом. Да, потом. Именно это слово ждало своего часа с той самой минуты, когда актер, исполнявший роль дежурного администратора, впервые появился в интересном и увлекательном фильме «Упорный охотник подстрелит дичь». А что потом, спросил преподаватель истории, словно ребенок, который не понимает, что о том, что еще не произошло, спрашивать совершенно бессмысленно, Что я буду делать потом, установив, что этот тип участвует еще в пятнадцати или двадцати фильмах, ведь я уже выяснил, что помимо дежурного администратора он был еще банковским кассиром и санитаром, итак, что же я тогда буду делать. Ответ вертелся у него на кончике языка, но он произнес его только через минуту: тогда я с ним познакомлюсь.
* * *
Случайно или с каким-то тайным умыслом кто-то довел до сведения директора школы, что преподаватель Тертулиано Максимо Афонсо сидит в учительской и, видимо, просто ждет обеда, просматривая газеты. Он не проверяет домашние задания, не вносит последние штрихи в подготовку к очередному уроку, не делает никаких записей, он только читает газеты. Войдя в учительскую, он вынул из портфеля квитанцию на прокат тридцати шести видеокассет, положил ее в раскрытом виде на стол и нашел в первой газете страницу с информацией о досуге, раздел кино. Затем он поступил таким же образом с двумя другими газетами. Хотя, как нам хорошо известно, его пристрастие к седьмому искусству было совсем недавним и его невежество в вопросах киноиндустрии оставалось прежним, он знал, предполагал или интуитивно догадывался, что новые фильмы, премьеры, не сразу попадают на рынок видеокассет. Чтобы сделать этот вывод, совершенно не обязательно обладать мощным дедуктивным интеллектом или способностью получать знания сверхъестественным путем, для этого достаточно прибегнуть к самому банальному здравому смыслу: отдел – рынок, подотдел – продажа и прокат. Он нашел информацию о кинотеатрах повторного фильма и, держа наготове шариковую ручку, сравнивал названия идущих в них картин с записями в квитанции, отмечая все совпадения крестиками. Если бы мы спросили у Тертулиано Максимо Афонсо, с какой целью он это делает, не хочет ли он еще раз посмотреть в кино фильмы, имеющиеся у него на кассетах, он бы недоуменно посмотрел на нас, удивленный или даже обиженный тем, что мы считаем его способным на подобную глупость, но, не будучи в состоянии дать сколько-нибудь вразумительный ответ, сказал бы то, что говорят обычно, желая оградиться непреодолимой стеной от постороннего любопытства: просто так. Но мы-то, слушавшие его признания и знающие его тайну, можем сообщить, что сие странное занятие обусловлено тем, что он ни на минуту не желает упускать из виду то единственное, что интересует его в последние три дня, не позволяя себе отвлечься и читать другие статьи, как, вероятно, полагают учителя, находящиеся сейчас в том же помещении. Но жизнь такова, что двери, которые мы считаем крепко запертыми от внешнего мира, легко открываются перед скромным услужливым курьером, вошедшим сообщить, что сеньор директор просит сеньора преподавателя пожаловать в его кабинет. Тертулиано Максимо Афонсо встал, сложил газеты, спрятал квитанцию в бумажник и пошел по коридору, в который выходили двери нескольких классов. Кабинет директора находился этажом выше, в простенке ведущей туда лестницы было слуховое окно, такое мутное изнутри и грязное снаружи, что как зимой, так и летом оно лишь очень скупо пропускало естественный свет. Он вышел в другой коридор и остановился у второй двери. Поскольку там горел зеленый свет, он постучал костяшками пальцев и открыл, услышав: войдите, он поздоровался, пожал протянутую директором руку и, следуя его приглашающему жесту, сел. Всякий раз, как он сюда входил, у него было такое ощущение, что он когда-то давно видел этот кабинет в другом месте или во сне, бывают такие сны, о которых мы знаем, что они нам уже снились, но которые не можем вспомнить, проснувшись. Пол кабинета покрывал палас, на окне были занавески из плотной материи, за широким письменным столом в старинном стиле стояло большое современное черное кожаное кресло. Тертулиано Максимо Афонсо хорошо и очень давно знал эту мебель, этот палас, эти занавески, или ему казалось, что знает, возможно, когда-то он прочитал в каком-нибудь рассказе или романе описание другого кабинета другого директора другой школы, и в его сознании человека, обладающего неплохой памятью, новая банальная обстановка совместилась с прежней, которую он до тех пор считал пересечением своей рутинной обыденной жизни с величественным круговоротом вечного повторения. Фантазии. Не сразу сумевший выбраться из призрачного мира своих видений, преподаватель истории не расслышал первых слов директора, но мы, неустанно следящие за всем, что с ним происходит, спешим сообщить, что он пропустил мимо ушей всего лишь ответ на его приветствие, вопрос: как вы поживаете, и вступление к беседе: я попросил вас прийти… в этот момент Тертулиано Максимо Афонсо пришел в себя, и в его взгляде засветилось проснувшееся сознание. Я попросил вас прийти, повторил директор, уловив на лице собеседника выражение некоторой рассеянности, чтобы поговорить с вами о том, что вы сказали нам на вчерашнем собрании о преподавании истории. А что я такое сказал, спросил Тертулиано Максимо Афонсо. Вы разве не помните. Очень смутно, у меня не совсем свежая голова, я плохо спал ночь. Вы больны. Нет, но мне не дают покоя тревожные мысли. У вас неприятности. Нет, не беспокойтесь, сеньор директор. Все, что вы сказали, слово в слово, я записал здесь, на этом листке, вы считаете, что следует перестроить курс истории, рекомендуете вести изложение событий не от древних времен к нашим, а в обратном направлении. Я говорил это и раньше. Да, много раз, другие учителя уже не воспринимают ваши идеи всерьез. Начинают улыбаться при первых же ваших словах. Мои коллеги – счастливые люди, готовы улыбаться по любому поводу, а вы, сеньор директор. Что я. Я только хочу знать, вы тоже не принимаете меня всерьез, вы тоже начинаете улыбаться при первых же моих словах или, может быть, при вторых. Вы достаточно хорошо меня знаете и уже, наверное, заметили, что я улыбаюсь очень редко, тем более в подобных случаях, и, поверьте, я отношусь к вам очень серьезно, вы один из наших лучших преподавателей, ученики уважают и ценят вас, что в наше время просто удивительно. В таком случае я не понимаю, зачем вы меня вызвали. Исключительно ради того, чтобы попросить вас больше не возвращаться к этому. Вы хотите, чтобы я больше не говорил, что единственным верным решением было бы… Именно. Хорошо, теперь я буду сидеть на собраниях молча, если кто-то считает, что он должен сообщить что-то важное, а его не хотят слушать, то приходится молчать. Я лично всегда находил ваши идеи интересными. Спасибо, сеньор директор, но скажите это не мне, а моим коллегам, а лучше всего доложите о моих взглядах в министерство, кстати, они не мои, я ничего нового не выдумал, такой способ изложения исторических событий предлагают очень компетентные специалисты. Но результатов что-то не видно. Естественно, сеньор директор, рассуждать о прошлом легче, о нем все уже написано, остается лишь повторять, как попугай, да проверять по книгам то, что пишут ученики в сочинениях или отвечают устно, а говорить о настоящем, о том животрепещущем, что каждую секунду совершается у нас на глазах, и говорить об этом изо дня в день весь год, плывя по реке истории к ее истокам, пытаясь понять сцепление событий, приведших нас туда, где мы теперь находимся, трудно, очень трудно, требует больших усилий и постоянной напряженной работы. Я восхищен тем, что вы говорите, думаю, ваше красноречие смогло бы убедить даже министра. Сомневаюсь, сеньор директор, министры сидят там не для того, чтобы мы их убеждали, а чтобы убеждать нас. Я отказываюсь от своих прежних слов, впредь я буду безоговорочно вас поддерживать. Спасибо, но не стоит питать напрасных надежд, всех устраивает существующая система, такая арифметика им не по душе. Будем настаивать. Один мыслитель сказал, что все великие истины тривиальны и время от времени следует выражать их новым и желательно парадоксальным образом, чтобы они не погрузились в забвение. Кто же этот мыслитель. Один немец, Шлегель, но подобные идеи высказывались и до него. Тут задумаешься. Да, меня лично восхищает заявление, что все великие истины тривиальны, а остальное, необходимость выразить их новым парадоксальным способом, дабы продлить их жизнь, меня уже не касается. Я всего лишь учитель истории в средней школе. Нам бы надо еще поговорить, мой дорогой. Времени на все не хватит, сеньор директор, к тому же мои коллеги, наверное, скажут вам что-нибудь более интересное, например, как улыбаться по поводу серьезных идей, а ученики, не будем забывать и о них, так вот, если с ними, беднягами, не разговаривать, то в конце концов им и сказать-то будет нечего, а впрочем, если в школе все будут только разговаривать, некому станет работать, а работа не ждет. Директор посмотрел на часы и сказал: обед тоже не ждет, пойдемте в столовую. Он встал, обошел письменный стол и в знак искреннего уважения положил руку на плечо преподавателя истории, который тоже встал. Жест директора был, бесспорно, несколько покровительственным, но в данной ситуации он казался естественным и уместным, директор мог себе такое позволить, ведь нам хорошо известно, на чем строятся отношения между людьми. Чувствительный электрогенератор Тертулиано Максимо Афонсо на сей раз никак не отреагировал на выраженное таким образом признание его достоинств, правда, он, может быть, выключился после утреннего объяснения с преподавателем математики. Мы никогда не устанем повторять еще одну тривиальную мысль, а именно, что незначительные причины могут привести к грандиозным последствиям. Когда директор повернулся к столу, чтобы взять очки, Тертулиано Максимо Афонсо посмотрел вокруг, увидел занавески, черное кожаное кресло, палас и снова подумал: я уже бывал здесь когда-то очень давно. Потом, как если бы кто-нибудь возразил ему, что он, возможно, где-то читал описание похожего кабинета, он добавил к прежней мысли еще одну: не исключено, но чтение – это тоже одна из форм присутствия. Очки директора заняли свое место в верхнем кармане пиджака, он сказал с улыбкой: пойдем, и Тертулиано Максимо Афонсо не сможет объяснить этого ни сейчас, ни никогда, но ему вдруг показалось, что воздух вокруг него сгустился, словно пронизанный чьим-то незримым присутствием, столь же интенсивным и мощным, как то, что разбудило его, спящего в своей постели после просмотра первого видео. Он подумал: если я уже бывал здесь до того, как стал школьным учителем, то мое теперешнее ощущение могло бы быть истерически обостренным воспоминанием обо мне самом. Остаток этой мысли, если там имелся какой-то остаток, не получил развития, директор уже вел его под руку, говоря что-то о великой лжи, не является ли также и она тривиальной и не нуждается ли в парадоксах, чтобы не исчезнуть в забвении. Тертулиано Максимо Афонсо ухватил эту мысль за кончик в самый последний момент. Великая истина, великая ложь, думаю, со временем все они становятся тривиальными, словно приевшиеся блюда с надоевшей приправой. Надеюсь, ваше высказывание не является критикой в адрес нашей кухни, пошутил директор. Я ваш постоянный клиент, ответил в тон ему Тертулиано Максимо Афонсо. Пока они спускались по лестнице в столовую, к ним присоединились коллега-математик и учительница английского, на этот обед директорский стол был уже полностью укомплектован. Ну что, спросил математик, когда директор и англичанка прошли немного вперед, как вы себя сейчас чувствуете. Хорошо, очень хорошо. Вы с ним о чем-то беседовали. Да, он пригласил меня в кабинет и попросил не говорить больше о преподавании истории вверх тормашками. Как это – вверх тормашками. Образно выражаясь. А вы, что вы ему ответили. Я в сотый раз объяснил ему свою точку зрения и думаю, что в конце концов мне удалось его убедить, что это не так глупо, как ему до сих пор казалось. Поздравляю с победой. Которая не будет иметь никаких последствий, не так ли. Да, никогда нельзя с уверенностью сказать, к каким результатам может привести победа, вздохнул преподаватель математики. Зато всегда хорошо известно, к чему приводит поражение, особенно тому, кто бросил в бой себя и все, что имел, но на этот вечный урок истории никто не обращает внимания. Можно подумать, что вы устали от своей работы. Как знать, как знать, мы сдабриваем одной и той же надоевшей приправой все те же каждодневные кушанья, ничто не меняется. Вы что же, решили оставить педагогическую работу. Не знаю точно и даже приблизительно, что думаю и чего хочу, но данная идея совсем не плоха. Идея оставить преподавание, что ли. Идея оставить что бы то ни было. Они вошли в столовую, сели вчетвером за стол, и директор, разворачивая салфетку, обратился к Тертулиано Максимо Афонсо: мне бы хотелось, чтобы вы повторили нашим коллегам то, о чем рассказали мне. Что именно. Вашу оригинальную концепцию преподавания истории. Учительница английского начала было улыбаться, но взгляд, брошенный на нее историком, отсутствующий и в то же время холодный, парализовал наметившееся движение ее губ. Да, сеньор директор, именно концепция, но она отнюдь не оригинальна, и не я являюсь ее создателем, сей лавровый венец предназначен не для моей головы, сказал Тертулиано Максимо Афонсо, выдержав паузу. Согласен, но в ее ценности меня убедили именно вы, возразил директор. Внезапно взгляд учителя истории устремился вдаль, покинул столовую, миновал коридор, поднялся по лестнице, прошел сквозь запертую дверь директорского кабинета, увидел то, что ожидал увидеть, и вновь вернулся, но теперь он выражал недоумение и беспокойство, тревогу, почти что страх. Это он, он, повторял про себя Тертулиано Максимо Афонсо, глядя на коллегу-математика и вспоминая, слово за словом, перипетии своего метафорического плавания вверх по течению реки Времени к ее истокам. Он уже не говорил «река Истории», ему казалось, что «река Времени» звучит более выразительно. Лицо преподавательницы английского стало серьезным. Ей около шестидесяти, она мать и бабушка, и, вопреки тому, что могло показаться вначале, она не из тех, кто идет по жизни, расточая направо и налево насмешливые улыбки. С ней происходило то, что происходит со многими из нас, когда мы поступаем неправильно не по злому умыслу, а потому, что считаем, будто это сближает нас с другими людьми, такое удобное соучастие, лукавое подмигивание человека, который думает, что знает, в чем дело, только потому, что так говорят все. Когда Тертулиано Максимо Афонсо закончил свою короткую речь, он понял, что ему удалось убедить еще одного коллегу. Преподавательница английского робко проговорила: так можно преподавать и языки, плывя к истокам, тогда мы будем в состоянии лучше понять, в чем суть умения говорить. Это давно известно многим специалистам, напомнил директор. Но не мне, скромной учительнице, которой велели учить детей английскому языку так, будто раньше ничего и не было. Математик сказал с улыбкой: боюсь, что в арифметике данный метод неприменим, число десять не поддается перемене вектора, оно не желает снижаться до девяти и не испытывает потребности возвыситься до одиннадцати. Подали обед, и разговор пошел в другом направлении. Тертулиано Максимо Афонсо уже не был уверен в том, что виновником невидимого потока плазмы, растворившегося в кабинете директора, был банковский кассир. И не он, и не дежурный администратор. Да еще с такими смешными усиками, подумал учитель истории и прибавил с грустной улыбкой: я, наверное, схожу с ума. На уроке после обеда, совершенно некстати, ибо данная тема не входила в программу, он пустился в бесконечные рассуждения об амореях, вавилонском законодательстве, своде законов царя Хаммурапи, боге Мардуке, аккадском языке, чем дал повод ученику, накануне шепнувшему своему соседу: сейчас он нам покажет, высказать иное мнение. Сегодняшний безжалостный диагноз состоял в том, что у этого типа в башке открутился какой-то винтик и что у него вообще не все дома. К счастью, следующий урок в одном из младших классов прошел нормально, а беглое упоминание об исторических фильмах было встречено просто с восторгом, хотя речь в данном случае не шла ни о Клеопатре, ни о Спартаке, ни о горбуне из собора Парижской Богоматери, ни даже об императоре Наполеоне Бонапарте, а уж он-то, как известно, во всякую строку лыко. Сегодня такой день, который надо поскорее забыть, думал Тертулиано Максимо Афонсо, садясь в машину, чтобы ехать домой, он был несправедлив и к этому дню, и к себе, в конце концов ему удалось привлечь на свою сторону двух союзников, готовых поддержать его реформаторские идеи, директора и учительницу английского, на следующем собрании она уже не станет улыбаться, а директор, как мы узнали несколькими часами раньше, вообще улыбается очень редко.
Квартира была чисто прибрана, постель напоминала ложе новобрачных, кухня казалась игрушкой, ванна благоухала каким-то моющим средством с лимонной отдушкой, от которой тело само собой становилось чище и возвышалась душа. В дни, когда соседка с верхнего этажа наводила порядок в его квартире, он предпочитал ужинать не дома, ему представлялось недопустимым сразу же начинать пачкать тарелки, чиркать спичками, чистить картошку, открывать банки, не говоря уже о том, чтобы поставить на огонь сковороду, с которой во все стороны разлетаются брызги. Ресторан совсем рядом, в прошлый раз он ел там мясо, сегодня будет есть рыбу, надо вносить во все хоть какое-то разнообразие, иначе жизнь сразу становится предсказуемой, сухой, монотонной. А этого Тертулиано Максимо Афонсо очень боится. На столике в центре гостиной сложены тридцать шесть кассет, принесенных сегодня из магазина, в ящике письменного стола ждут своей очереди еще три, оставшиеся непросмотренными с прошлого раза, огромность задания подавляет его, такого Тертулиано Максимо Афонсо и худшему своему врагу не пожелает, правда, ему неизвестно, кто этот враг, может быть, из-за того, что он еще достаточно молод, а может быть, потому, что он всегда ведет себя осторожно. Чтобы как-то занять остававшееся до ужина время, он решил разместить кассеты по порядку, в зависимости от даты выпуска соответствующих фильмов, и поскольку они не помещались ни на круглом столе, ни на письменном, он стал раскладывать их на полу, вдоль одной из полок с книгами, крайней слева оказалась самая старая, «Один из многих», крайней справа самая новая, «Богиня сцены». Если бы Тертулиано Максимо Афонсо последовательно проводил на практике идеи, которые он пропагандировал в отношении преподавания истории, он начал бы просмотр данного ряда кассет в обратном порядке, то есть начал бы с «Богини сцены» и кончил «Одним из многих». Но нам хорошо известно, что неподъемный груз традиций, обычаев и привычек, занимающий большую часть нашего мозга, безжалостно подавляет самые блестящие новаторские идеи, на производство которых еще способна оставшаяся его часть, и если в каких-то случаях сей груз благодетельно уравновешивает порывы неумеренно разыгравшегося воображения, способного завести нас бог знает куда, то в других, и весьма частых, он упорно и незаметно для нашего сознания выводит на рутинные проторенные пути то, что мы считаем своей свободой действий, уподобляя нас растению, бессознательно тянущемуся в сторону света. И поэтому учитель истории будет неукоснительно следовать существующей учебной программе и начнет просматривать фильмы, двигаясь от самого старого к самому новому, от времени эффектов, которые мы называли естественными, ко времени тех, которые стали называться спецэффектами, поскольку, не представляя себе, каким образом они изобретаются и производятся, мы должны были дать им какое-то наименование. Тертулиано Максимо Афонсо уже вернулся из ресторана, вышло так, что рыбного блюда он там есть не стал, оно было приготовлено из морского черта, безобразного существа, живущего на песчаном или илистом дне, начиная от берега и до тысячеметровых глубин, обладающего огромной приплюснутой головой и пастью, вооруженной крепкими зубами, достигающего порой двух метров в длину и сорока килограммов веса, это отвратительное на вид создание решительно отторгают и рот, и нос, и желудок Тертулиано Максимо Афонсо. Данную информацию он только что вычитал в энциклопедии, движимый желанием узнать в конце концов что-то о рыбе, которая всегда была ему так противна. Любопытство это возникло в нем уже очень давно, но непонятно почему он решил удовлетворить его только сейчас. Мы сказали: непонятно почему, однако это не совсем так, да, действительно, между тем фактом, что до сих пор Тертулиано Максимо Афонсо знал морского черта только по его внешнему виду, вкусу и структуре кусков, попадавших на его тарелку, и тем обстоятельством, что в определенный момент определенного дня, будто у него не было других дел, он лезет в энциклопедию в поисках информации о нем, на первый взгляд нет никакой логической связи. Но у нас очень странные отношения со словами. Мы с детства усваиваем какое-то их количество, затем в течение жизни узнаем новые, приходящие к нам благодаря образованию, чтению, из разговоров, однако имеется лишь ничтожное число слов, о значении которых мы могли бы дать точный ответ, если бы нас об этом спросили. И вот мы что-то утверждаем или отрицаем, убеждаем или позволяем себя убедить, приводим аргументы и делаем выводы, отважно плывя по поверхности смыслов, о которых имеем весьма смутное представление, ощупью, но с показной уверенностью пробираясь сквозь словесную мглу, и при этом, как ни странно, все-таки, хоть и с грехом пополам, понимаем друг друга и даже приобретаем единомышленников. И если у нас есть лишнее время и нам очень уж приспичит, то можем получить информацию о морском черте. И впредь, когда официант будет советовать ему отведать сего уродливого представителя морского царства, преподаватель истории со знанием дела ответит: как, это ужасное существо, обитающее на песчаном или илистом дне, и решительно прибавит: ни за что. Вина за это скучное ихтиологически-лингвистическое рассуждение полностью лежит на Тертулиано Максимо Афонсо, который медлит вставлять в видеомагнитофон кассету с фильмом «Один из многих», он будто остановился у подножия горы, на которую ему предстоит взойти, прикидывая, сколько ему понадобится сил, чтобы добраться до ее вершины. Как и природа, повествование тоже не терпит пустоты, и поскольку Тертулиано Максимо Афонсо в данный промежуток времени не сделал ничего, достойного упоминания, то нам пришлось изобрести сию прокладку, дабы как-то заполнить образовавшийся прорыв. А теперь, когда он наконец решился, вытащил кассету из коробки и вставил ее в видеомагнитофон, позволим себе отдохнуть.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?