Читать книгу "Принцесса вандалов"

В одно мгновение она вышла из кареты, и в то же мгновенье Бастий уже стоял рядом с ней.

– Не стоит меня сопровождать, – заявила она ледяным тоном, – я знаю дорогу. Бастий, ты составишь компанию госпоже де Бриенн.

– Но…

– Я хочу поговорить с ним наедине. Ты будь неподалеку и придешь на помощь, если услышишь мой крик.

Аббат сидел в своем рабочем кабинете и писал письмо. Когда в кабинет вихрем ворвалась его недавняя пленница, он вскочил из-за стола, рванувшись ей навстречу.

– Изабель?! Вы у меня?!.

– Госпожа герцогиня де Шатильон, – сухо, ледяным тоном поправила она его. – Вы никогда не получите права называть меня по-иному. И стойте там, где стоите, – прибавила она, встав сама позади массивного кресла и положив на его спинку руки.

– Позвольте мне хотя бы вас поприветствовать. Я так счастлив!

– Не вижу оснований. Имейте в виду, что я приехала не одна, меня сопровождает госпожа де Бриенн, как вам несомненно известно, близкая подруга королевы. Она ожидает меня в карете, но не будет долго медлить, если я задержусь. Поэтому буду краткой. Я приехала за своей шкатулкой, которую вы украли в Мелло, и за бумагами госпожи де Рику, моей камеристки, чья судьба мне неизвестна, так как я понятия не имею, как вы с ней обошлись и куда она исчезла.

– Она сбежала, и о ней я знаю не больше вашего. Что же касается вашей драгоценной шкатулки, то я не имею ни малейшего желания вам ее возвращать. Разве что вы ее у меня выкупите, – прибавил он с усмешкой сатира.

– И какова ваша цена?

– Не делайте вид, что вы не понимаете, дорогая госпожа герцогиня. Вы прекрасно знаете цену, так же как знаете, что я люблю вас до безумия. Станьте моей, и все будет вашим – золото, драгоценности…

– Вы в самом деле сумасшедший. Мне не нужны ни золото, ни драгоценности. Мне нужно только то, что принадлежит мне.

– А мне нужно, чтобы мне принадлежали вы! Прекратим дурацкую комедию, Изабель, я схожу с ума от любви к вам, и вы это прекрасно знаете!

– Так значит, любовь подвигла вас распространять по Парижу фальшивые письма, которые я якобы писала вам, пылая ответной страстью.

Улыбка аббата стала еще сладострастнее.

– Чудные письма, великолепные письма. В них горит неподдельная страсть. Они вспышки этой клокочущей страсти. Я весь дрожал, перечитывая их. А воспоминание о наших ласках…

– Я больше не сомневаюсь: вы больны. Вы в самом деле сумасшедший. С меня довольно! Шкатулку, и немедленно!

В руках Изабель, затянутых в перчатки, появился пистолет. Изабель сама удивилась своему желанию расправиться с низкой мразью. В первый раз в жизни в ней горело ледяным огнем желание убийства. Базиль не понял, насколько серьезна грозящая ему угроза. Его сладострастная улыбка стала еще игривее.

– Бог мой! Как вы хороши, когда гневаетесь. Но к чему вам эта игрушка? Уберите ее, у вас есть оружие более мощное. Вы получите все без громких хлопков. Все, я повторяю вам! Все, что только пожелаете!

– Поспешите! Мое терпение на пределе!

– Положите пистолет и начните раздеваться. Со вкусом, не спеша…

– Негодяй! Вы мне за все заплатите!

Она вытянула руку, положив палец на спусковой крючок.

– Остановитесь, мадам! Из любви к вашим близким, заботясь о своей собственной судьбе, не убивайте его. Вы слишком дорого за это заплатите!

Изабель невольно опустила руку, обернулась, и глаза ее встретились с глазами Николя Фуке. Он вошел незаметно и стоял у дверей. Как ни гневалась Изабель, она не могла не отдать должного элегантности старшего брата. Строгая одежда королевского прокурора, красивое лицо, куда красивее, чем у младшего, добрая улыбка и прямой взгляд. Старший был противоположностью младшего, чьи глаза всегда были полуприкрыты веками и никогда не смотрели прямо на собеседника. Изабель этого терпеть не могла. Лишь из-за одного этого Базиль Фуке никогда бы не вызвал у нее симпатии. Он был воплощением лицемерия, порока, приводившего Изабель в ужас.

Между тем Базиль зло бросил старшему брату:

– Вы, братец, здесь не у себя дома, а у меня. Не стоит распоряжаться и вмешиваться не в свое дело!

– Вы ошибаетесь! И вы, и я не у себя, а в доме нашей матери, которая по своей доброте поселила нас под своим кровом. Не забывайте этого! А теперь пошлите своего лакея, и пусть он принесет то, что вас просят.

– Поскольку просьба исходит от вас, я предпочитаю исполнить ее сам.

– Ни за что! Или в таком случае я отправлюсь вместе с вами. Я слишком хорошо вас знаю, вы способны выкинуть любую штуку.

Базиль с сардонической усмешкой передернул плечами. Его усмешка не прошла незамеченной для Изабель. Аббат и в самом деле был способен на все, способен был даже убить собственного брата, лишь бы добиться своего! Она вновь подняла пистолет.

– С вашего разрешения я пойду с вами. Этому человеку никогда нельзя доверять.

Изабель не без содрогания вновь оказалась в той самой комнате, где тюремщик пытался ее изнасиловать, по счастью, безуспешно, и сразу же увидела свою шкатулку из драгоценного дерева с накладками из позолоченной бронзы, стоящую на консоли.

– Советую вам проверить, все ли бумаги на месте, – подал голос Николя Фуке.

Но Изабель и без его совета уже принялась пересматривать письма.

Чувствуя себя под надежной защитой, Изабель даже позволила себе весело рассмеяться, обнаружив письмо, написанное ее почерком. Фальшивое письмо.

– Мне не с чем вас поздравить, – сказала она, обращаясь к Базилю. – Только почерк может создать иллюзию моего письма. Но стиль… Стиль совсем не мой. И ни одной орфографической ошибки! А я, увы, грешу ошибками. Теперь верните мне бумаги госпожи де Рику.

– Насчет ее бумаг я не буду с вами спорить, – отозвался аббат, подошел к шкафу и достал с полки другую шкатулку, куда более скромную на вид. – В ее письмах нет ничего интересного.

Изабель с трудом удержалась, чтобы не выдать себя возражением. «Неинтересные» письма госпожи де Рику, подписанные ее мужем, как раз и были самыми важными зашифрованными посланиями. Только они и могли быть интересны для шпиона.

Перед тем как покинуть особняк на улице Жуи, Изабель горячо поблагодарила Николя Фуке за его вмешательство и попросила передать свои приветы госпоже Фуке, которая, засучив рукава, трудилась у себя в лаборатории, растирая и смешивая в каменной ступке таинственные травы с резким запахом. Бастий укладывал шкатулки в карету, Изабель стояла рядом, собираясь в нее сесть. Проходя по двору мимо аббата, она не удостоила его ни взглядом, ни словом. Базиль Фуке бросился за ней и попытался заговорить.

– Госпожа герцогиня, – начал он.

Уже встав на подножку кареты, Изабель повернула голову и произнесла ледяным тоном:

– Не желаю ни слышать вас, ни видеть. Никогда! Наши отношения закончились здесь и навсегда.

Вечером того же дня Базиля Фуке призвал к себе Мазарини. Кардинал явно был в дурном расположении духа и отдал категорический приказ не докучать больше герцогине де Шатильон никогда и никоим образом.

Изабель вернулась в Мелло, преисполненная блаженным чувством освобождения. Как бы ни был упрям и упорен аббат Базиль, он не посмеет ослушаться старшего брата, и уж тем более распоряжения кардинала, на службе которого мало-помалу приобретал себе весьма кругленькое состояние. Но на протяжении сентября Изабель еще дважды пришлось встретиться с аббатом лицом к лицу.

В первый раз это случилось в монастыре Милосердных сестер, на улице Вьё-Коломбье, куда Изабель приехала вместе с госпожой де Бриенн. Они сидели в приемной и беседовали с настоятельницей, когда в обители появилась госпожа Фуке в сопровождении своего сына, аббата Базиля, который на этот раз выглядел необыкновенно смиренно и благочестиво. Госпожа Фуке давно дружила с настоятельницей и сразу же направилась к ней. Увидев перед собой аббата, Изабель вскочила так резко, что уронила стул. И тут же опустилась перед настоятельницей в глубоком и почтительном реверансе.

– Прошу вашего снисхождения и прощения, мать настоятельница, – произнесла она так громко, что все разговоры в приемной смолкли, – но я не в силах выносить вид и присутствие этого человека!

– Дочь моя, – мягко сказала настоятельница, – вспомните о том, что вы христианка, и должны все, что тяготит ваше сердце, слагать у креста Распятого.

– Я не забываю об этом, досточтимая матушка, но чаша переполнилась. И я не могу! Не могу! Простите меня!

Изабель побежала к выходу, прикрывая лицо платком. Она так побледнела, что ее подруга, боясь, как бы бедняжка не упала в обморок, поспешила за ней следом и во дворе взяла ее под руку и помогла усесться в карету.

Второй раз, все в том же самом месяце сентябре, Изабель встретила аббата Фуке на ярмарке Сен-Лоран, где она прогуливалась в обществе Месье, Мадемуазель и принцессы-курфюрстины[26]26
  Речь идет не о знаменитой Лизелотте, свояченице короля Людовика XIV, а об Анне де Гонзаго де Невер, сестре польской королевы и жене первого курфюрста. (Прим. авт.)


[Закрыть]. Внезапно она почувствовала на себе тяжелый неотступный взгляд, обернулась и увидела аббата в нескольких шагах от себя.

– Могу я попросить у вашего высочества, разрешения, – обратилась она к Месье, – надеть на лицо маску? Здесь находится человек, который внушает мне ужас.

– Кто же это? – удивился принц, нащупывая рукой золотой лорнет, который носил на груди.

– Негодный аббат Фуке! – воскликнула Мадемуазель. – Пожалуй, я последую вашему примеру, герцогиня!

Курфюрстине не оставалась ничего другого, как сделать то же самое. Три маски одновременно прикрыли лица. Аббат опустил голову и затерялся в толпе.

Вечером Мадемуазель открыла свой дневник, куда заносила события дня, и записала:

«Признаюсь честно, ни одна женщина не имела столько оснований ненавидеть мужчину, сколько герцогиня…»

На этот раз герцогиня могла быть уверена, что мучитель оставил ее в покое.

В Мелло Изабель вернулась незадолго до новогодних праздников и, к своей большой радости, нашла там Агату. Привез ее в Мелло Уильям Крофт.

История Агаты была, как оказалась, библейски проста. Молодой женщине удалось обмануть бдительность стражей и сбежать. Она неслась вперед со всех ног, ничего не видя и не слыша, и со всего размаху уткнулась в знакомого англичанина, который в эту минуту выходил из зеленной лавки, сделав там заказ. Из несвязной, прерываемой рыданиями речи несчастной он уловил суть дела, быстро посадил ее в свою карету и, погнав лошадей, привез к себе в дом, где сдал с рук на руки своей экономке, попросив спрятать Агату как можно надежнее, а тем временем он и Дигби отправятся на розыски госпожи герцогини.

Дигби и Крофт сразу же поскакали в Париж и узнали о том, что Изабель стала пленницей аббата Фуке. Узнать об этом не составило большого труда – по Парижу поползли слухи, и во всех гостиных их обсуждали с большим азартом. Освобождение молодой женщины спустя три недели, ее болезненное состояние и желание отправиться в монастырь Нотр-Дам-ла-Рояль заставили замолчать все злые языки. Сама королева попросила своего кюре помолиться о душевном покое и улучшении здоровья герцогини де Шатильон, которую, если и можно было в чем упрекнуть, так только в верности своим друзьям. Все придворные последовали примеру королевы.

Но Крофт привез из Парижа не только Агату, но и немало ободривших Изабель новостей.

Несколько месяцев Изабель прожила в любимом Мелло спокойно и счастливо, занимаясь сыном и матерью, которая жила теперь больше у нее, чем в Преси, а потом и сестрой, Мари-Луизой, которая приехала к ней и снова была беременна, но переносила свое состояние легко. Может быть потому, что за годы супружества успела к подобному привыкнуть.

Изабель часто получала письма от Конде, они были полны нежности и согревали ее сердце. Но когда вскоре король поставил во главе своих войск маршала де Тюренна, эта новость вновь открыла незаживающую рану в сердце Изабель. Она видела впереди нескончаемый поединок между принцем и де Тюренном, видела потоки крови, где смешалась кровь французов с кровью испанцев, которыми командовал Конде…

Она еще не знала, какой страшный удар уготован ей впереди.

Осенью 1657 года ее обожаемый сын Людовик-Гаспар упадет с лошади и умрет у нее на руках. Единственным утешением обезумевшей от горя матери послужит то, что она сама закрыла ему глаза…

Часть вторая
Почти королева

Глава VII
Примирение…

Смерть сына – такая жестокая, такая неожиданная – раздавила Изабель. Целыми днями она не выходила из спальни, сидела в полутьме, смотрела на языки пламени в камине и не видела их. Она почти ничего не ела, почти не спала и слабела с каждым днем все больше. Мать и госпожа де Бриенн, которая не покидала Изабель, смотрели на нее с отчаянием. Единственный, кого принимала Изабель, был курьер из Брюсселя. Письма были единственной ниточкой, которая привязывала ее к жизни.

Из Брюсселя приходили письма не только от принца де Конде. Госпожа де Лонгвиль выразила ей свои соболезнования, а главное, попросила прощения.

Просить прощения было настолько не в привычках божественной Анны-Женевьевы, что Изабель трижды перечитала письмо, чтобы увериться, что она не грезит. Но нет! В письме черным по белому было написано, что прежде всего Анна-Женевьева желает примириться с Богом. И путь к этому примирению, как она справедливо полагает, немыслим без примирения с той, чьей гибели она желала с такой страстью, что готова была послать ее на эшафот!

Даже если эти строки были уступкой обожаемому брату и написаны из желания угодить ему, для Изабель они были необыкновенно важны. Она заплакала, испытав неимоверное облегчение. Больше ей не придется воевать и обороняться. Враг сложил оружие. Ей почудилось даже, что бывшая соперница указывает ей дорогу, которой должна последовать и она. Может быть, самое лучшее решение это сложить оружие к подножию алтаря?

Фронда окончена, а вместе с ней и война герцогинь. Не пора ли отвернуться от земных дел и начать торить путь к небесам?..

Но жизнь не отпустила Изабель. Она вынудила ее вступить в новую борьбу. В безрадостную борьбу за наследство.

Людовик-Гаспар был последним герцогом де Шатильон, и его матери, Изабель де Шатильон, не приходило в голову беспокоиться о наследстве. Но его гибель – горестная смерть семилетнего мальчика – отворила двери другим наследникам, о которых до сей поры она и не подозревала. Изабель никто не сказал, что у братьев де Колиньи были две старшие сестры, которые, очевидно, находились в ссоре с семьей: Анриетта, графиня де ла Сюз, и более знатная, Анна, герцогиня Вюртембергская. Они никак не давали о себе знать, пока был жив их племянник, но сразу же заявили свои права на землю, как только его поглотила земля. Объявили себя полноправными наследницами согласно праву по обычаю.

Нужно сказать, что во Франции вопрос о наследовании не везде решался одинаково.

В южных провинциях, где царило римское право, Изабель считалась бы единственной наследницей всего имущества и унаследовала бы его. Но в провинциях, где наследование осуществлялось по обычаю, существовала дюжина различных вариантов. В одном краю мать вообще не являлась наследницей и наследниками считались только дети. В другом ей выделялась определенная часть наследства. В третьем – она наследовала мебель и то имущество, которое принадлежало супругам совместно. Именно третий вариант распределения наследства и был принят в Париже и Орлеане, и по нему должно было быть разделено имущество Людовика-Гаспара.

Словно по волшебству возникшие из небытия сестры Гаспара мгновенно присвоили себе земли, расположенные в Пуату и Бретани, даже не потрудившись приехать с визитом и познакомиться с Изабель, которую поспешили ограбить. Но это было еще не все: речь пошла и о замке Шатильон-сюр-Луэн, который они решили выставить на продажу. Этого Изабель не смогла стерпеть. К действиям ее подтолкнул президент Виоле, а ее права приготовились защищать судейские Ферран и Адвокат – не правда ли, прекрасная фамилия для юриста! – чиновники, находящиеся на службе у принца де Конде. Именно от них она узнала, что ее брачный контракт предоставляет ей пользование этим замком и право в нем жить до самой ее смерти. Несмотря на неоспоримость прав герцогини и ее протесты, замок торопился продать маршал Альбре, который не принадлежал к членам семьи, но которому госпожа де ла Сюз задолжала ни много ни мало шестьсот тысяч франков, поскольку слишком пылко любила играть в карты. Заем она обеспечила гарантией в виде причитающейся ей доли Шатильона. Советчики Изабель воспротивились изъятию Шатильона из пользования герцогини, а значит, и его продаже, настаивая на ее праве обитания в замке. Завязалась нескончаемая битва адвокатов и прочих судейских чиновников, которая продлилась без малого пять лет. Главной целью, которой добивались друзья Изабель, было вернуть ее к жизни, пробудить в ней боевой дух. И к великому удовлетворению близких ей людей, им это удалось.

Между тем госпожа История торопилась дальше, прибавляя новые горести к горю Изабель. Горести эти касались самых дорогих ей людей – ее брата и принца де Конде…

Фронда умерла, и Мазарини, восстановленный во всех правах после коронации короля, проявил во всей полноте свои дипломатические способности. А он был гением дипломатии.

В первую очередь, он изолировал Испанию, подписав договора о союзничестве с Англией и немецкими князьями, а затем поручил де Тюренну во что бы то ни стало освободить от испанцев север страны. В июне 1658 года кровавая «битва в дюнах», имевшая целью освободить Дюнкерк, уничтожила самую сильную часть испанской армии. Д’Окенкур был убит, де Бутвиль взят в плен, а принцу де Конде с большим трудом удалось ускользнуть от преследователей, желавших завладеть его головой.

Получив эти новости, Изабель пришла в ужас. Ужас леденил ее, лишал сна. Ее возлюбленный и ее брат по-прежнему подлежали казни, оказавшись на французской земле. Конде остался в живых. А Франсуа? Что сталось с Франсуа?

– Позвольте мне отправиться на его поиски, – обратился к Изабель Бастий. – Здесь я вам сейчас не нужен, может, там, в дальних краях, я сумею его отыскать. Если он стал пленником маршала де Тюренна, ему не грозит никакая опасность. Они воевали вместе, и господин де Тюренн не сможет отдать палачу отличного воина, с которым сражался бок о бок.

Изабель не оставалось ничего другого, как ждать. И молиться! Молилась она всегда. Ей не были свойственны театральные приливы чувств, какими отличалась герцогиня де Лонгвиль, ее вера, совсем не кичливая, была, быть может, более глубокой. Или стала глубокой в дни ее горького горя, которое очень сблизило ее с матерью.

Смерть внука стала тяжким испытанием для госпожи де Бутвиль, и она охотно уехала бы к старшей дочери в Валансэ, где ее ждала целая орава детишек, которых прилежно рожала Мари-Луиза, но она не смогла оставить Изабель наедине с ее горем. Ее удивило затворничество Изабель на несколько недель в монастыре Мобюиссон, но вместо того, чтобы задавать вопросы дочери, она стала задавать их себе. Она привыкла видеть дочь в гуще событий, пренебрегающей опасностями, в этом Изабель была похожа на своего отца. От него она унаследовала отвагу, смешливость, язвительное остроумие и ненасытную жажду жизни. Но все это кануло в черную яму, куда опустили гроб ее дорогого мальчика. Смерть сына и унижения, которым подвергла Изабель извращенная страсть презренного шпиона-аббата, надорвали силы Изабель. А теперь она жила в непрестанном страхе, что вот-вот услышит весть, что голова последнего Монморанси упала на эшафоте так же, как голова ее отца и дяди! А вокруг по-прежнему продолжалась война, опять война, все та же война! Нелепая война, кровавая война, вынуждавшая брата идти на брата!

Ни Изабель, ни госпожа де Бутвиль, живя вдалеке от двора, не знали, что Мазарини, которому король вернул все его полномочия, прилагает огромные усилия, чтобы положить конец разорительной войне и всем тем безумствам, которые омрачали жизнь Франции в последние годы. Кардинал стремился как можно надежнее укрепить трон двадцатилетнего короля, чей характер обозначался все явственнее, меж тем как здоровье Мазарини слабело. Но кардинал чувствовал, что пришло время, когда он сможет добиться своей главной цели: положить конец нескончаемой войне с испанцами, связав руки государям самым надежным из мирных договоров – брачным контрактом. Своих тайных планов он не открывал никому, кроме королевы, от нее у него не было секретов.

Можно на это возразить, что Анна Австрийская была родной сестрой короля Филиппа IV… Но с того дня, когда она стала супругой короля Франции Людовика XIII, прошло уже много времени, менялись цели, задачи, менялись люди… Словом, все предстояло начать заново. И вот когда после кровавой «битвы в дюнах» в Париж приехал тайный посланец граф де Пимантель, он не вызвал ни у кого особого любопытства. Такие посланцы благодаря де Конде или помимо него часто появлялись в Париже, и к ним уже привыкли. Но этот посланец приехал с тем, чтобы подписать предварительное соглашение, которое Мазарини заключал с противником, уставшим донельзя от военных действий и со вздохом облегчения принимающим «почетный мир».

После множества приездов и отъездов курьеров, после множества предложений и контрпредложений, после гор посланий с одной и с другой стороны было наконец решено, что кардинал Мазарини и Луис де Харо, министр Филиппа IV, встретятся на границе двух королевств, на острове Фазанов, расположенном в устье небольшой баскской реки, подкрепляющей преграду Пиренеев. Переговоры на острове длились долгих три месяца, особенно долгих для ревматических костей двух договаривающихся стариков.

Кардинал с большой твердостью, а главное с несравненным дипломатическим искусством отстаивал интересы Франции, не забывая посылать письма с отчетами королю и королеве. Переписка от этого времени осталась обширнейшая. Наконец договаривающиеся стороны согласились на том, что руки инфанты Марии Терезии и ее двоюродного брата Людовика XIV будут соединены. Решение принесло большое удовлетворение политикам по обе стороны Пиренеев, но праздновать победу было еще рано. Возникли серьезные препятствия: во-первых, юный король не желал жениться на инфанте, во-вторых, испанцы требовали, чтобы их верный союзник принц де Конде был бы не только прощен и помилован, но чтобы ему вернули все его имущество, права и привилегии. Обойти эти препятствия было невозможно, их необходимо было как-то устранить.

Мазарини сделал перерыв в переговорах и отправил короля, двор и всех, кто желал за ним последовать, в Шамбери под предлогом возможной женитьбы короля на сестре герцога Савойского. Передышка давала ему время для новых попыток повлиять на молодого короля. Вся беда была в том, что Людовик так яростно отказывался от женитьбы на Марии-Терезии, потому что был захвачен своей первой страстной любовью. Он безумно влюбился в одну из племянниц кардинала, прекрасную Марию Манчини, и клялся, что женится только на ней. Обсуждать свое решение он не желал.

Так же неуступчиво повел себя молодой король и по отношению к принцу де Конде. Отдавая должное его полководческому гению, Людовик был готов простить его и вернуть ему имущество, но не… Шантийи! Его Величество и сам полюбил чудесное имение. Как и его отец, Людовик XIII, он любил там охотиться. К тому же оно казалось ему идеальным местом, где он будет жить в мире и согласии с очаровательной Марией и растить многочисленных детей, которых она ему родит![27]27
  Не надо забывать, что в это время Версаль был всего лишь маленьким охотничьим домиком посреди болотистой равнины, и молодой король о нем еще и не думал. (Прим. авт.)


[Закрыть]

– Любопытно смотреть, как История опять все начинает сызнова, но как бы с другого конца, – заметила госпожа де Бриенн, которая часто приезжала к Изабель в Мелло. – На нашей памяти кардинал Ришелье принудил юного Людовика де Конде-Бурбона жениться на своей племяннице, потом его зять – принц де Конде – стал героем, которого обожала вся Франция. Теперь, наоборот, юный король Людовик XIV Бурбон принуждает кардинала Мазарини отдать ему в жены свою племянницу.

– И кто же в этом споре, по вашему мнению, возьмет верх? – поинтересовалась Изабель.

– Разумеется, победа будет не за любовью. Во-первых, Его Величество уже был страстно влюблен, и тоже в племянницу кардинала, но другую – Олимпию Манчини, которая стала графиней де Суассон. Во-вторых, Мазарини потратил слишком много сил, чтобы государственная машина вновь заработала без сбоев. Он не позволит двадцатилетнему мальчику растоптать каблуком кружево его дальновидных планов. Испания и Франция должны соединиться брачными узами.

Мнение госпожи де Бриенн оказалось совершенно справедливым. Но сначала Мазарини постарался уладить дело «бога войны». Он сумел внушить королю, что, будучи полновластным правителем, он может охотиться в Шантийи, сколько пожелает. Достаточно ему будет сообщить о своем желании поохотиться, как де Конде, его верный подданный, в чем он поклянется, преклонив колено, распахнет перед ним ворота и поблагодарит за честь, так как долгом принца отныне будет служить Его Величеству.

Дело было улажено, и принц де Конде покинул Брюссель, где находился уже семь лет, поступив на службу к испанскому королю. Он двинулся во Францию через земли Шампани. Двор, находившийся до этого времени в Савойе, переезжал теперь в Сен-Жан-де-Люз, и встреча с принцем де Конде должна была состояться в Экс-ан-Провансе. Если бы Изабель так и оставалась в Париже, принц непременно заехал бы туда. Но Изабель получила от него письмо, где он просил ее провести остаток года в Шатильоне.

После многочисленных судебных процессов Изабель перестала чувствовать себя в суровом замке хозяйкой и не слишком любила там бывать, предпочитая дорогой и любимый Мелло, который принадлежал ей и только ей. Но при мысли, что она вот-вот увидит того, кого не переставала любить, она чувствовала жар в сердце, хотя и спрашивала себя, приедет Конде один или со своей сестрой, которая подписывалась теперь «любящей кузиной».

Изабель бесконечно задавала себе вопросы, а принц де Конде не спешил. Он вновь наслаждался восторженными криками толпы, которая на них не скупилась, видя в нем по-прежнему «победителя при Рокруа», каким Конде остался для большей части населения Франции. Есть в истории образы, которым суждена долгая жизнь…

Принц уехал в декабре, и только восьмого января добрался до Куломье, где приложил немало усилий, чтобы наладить отношения супругов де Лонгвиль. Старый герцог не был рад приезду красавицы-супруги, но был вынужден почтительно ей поклониться, так как она явилась не кающейся грешницей, а почтенной ревнительницей веры и церкви, преданной всей душой небесным благам. Как можно было ей отказать, когда она предложила мужу, принять им вместе, держась за руки, святое причастие?

Успокоившись относительно судьбы сестры, Конде направил кортеж к Шатильону, предварительно отдав своим людям весьма строгие распоряжения. Герцогиня собиралась принимать их лично, и принцу не хотелось, чтобы она вспомнила, как недружественно он и его люди обходились с местными жителями после сражения при Блено.

Двенадцатого января они прибыли на место, люди де Конде рассеялись по городу, а он сам в сопровождении всего одного офицера направился в замок. На пороге Изабель приветствовала их глубоким реверансом, за которым последовало радостное восклицание.

– Франсуа!

Сестра узнала брата.

И вот она уже в его объятиях, смеясь и плача от радости, что видит его живым. А она-то не спала ночей, представляя, как он сидит в темнице и ждет суда, который непременно вынесет ему смертный приговор!

– О, монсеньор! Какую радость вы мне подарили! Как же вам это удалось?

– Если бы я знал, что ты украдешь у меня встречу, на какую я вправе был рассчитывать, я оставил бы тебя при дворе, – ворчливо произнес принц. – А теперь пусти меня на его место! – обратился он к Изабель.

– Простите меня, монсеньор, но я так боялась, что больше его не увижу! Вы сотворили настоящее чудо!

– Никакого чуда! Или вы могли подумать, что, оговаривая условия моего возвращения, я могу позабыть о судьбе моего лучшего офицера? Честно говоря, мне не пришлось особенно трудиться. Он стал пленником де Тюренна, который был когда-то его командиром и знает ему цену. Он вернул мне его даже без моей просьбы.

– Маршал по-настоящему храбрый и достойный человек, – со вздохом сказала Изабель. – Я непременно поблагодарю его.

– Он может подождать, я нет! Бутвиль, исчезни! Отправляйся и займись размещением людей. В замке сестры ты почти как у себя дома. Мы увидимся за ужином. А что касается вас, моя милая…

Не говоря больше ни слова, Конде подхватил ее на руки и бросился к лестнице. Остановился он только на втором этаже, в спальне Изабель, опустил ее на постель и стал торопливо раздеваться. Изабель раздевалась столь же торопливо. Он схватил ее в свои объятия и сказал:

– Господи, как же ты хороша! Ты еще красивее, чем в моих воспоминаниях! Но что я сказал такого смешного?

Изабель не могла удержаться от смеха.

– Любовь моя, вот уже много-много лет при каждой нашей встрече вы говорите мне одно и то же.

– Вы должны быть довольны этим, а не смеяться глупым смехом. Это значит, что время не имеет над вами власти!

Но принцу было не до дискуссий, и в комнате больше не слышалось ни единого слова. Тихо потрескивал огонь в камине, недовольно скрипела кровать под тяжестью тел страстных любовников. А Изабель? Она издавала что-то вроде удовлетворительного мурлыканья…

Гости пробыли в Шатильоне всего два дня, и герцогиня принимала их со свойственной ей веселой грациозностью, которая не покидала ее никогда. Или вернее, очень редко. Темные ночные часы принадлежали принцу де Конде, а днем Изабель всячески старалась, чтобы ее гости, возвращающиеся на родину, и их двойной эскорт – из прежних мятежников и гвардейцев кардинала, которых тот отрядил, чтобы обеспечить их безопасность, – увезли с собой самые лестные воспоминания о своем пребывании у Цирцеи. И в самом деле, все были очарованы. И первый – Франсуа, который охотно остался бы у сестры, избежав тягостного и неизбежного обряда раскаяния.

– Мне бы так хотелось поселиться здесь с вами, – сказал он. – Жить, как мы жили когда-то у нас в Преси. В погожие дни я выезжал бы на охоту, и за мной по пятам бежала бы длинноухая собака. Вечером мы сидели бы с вами у камина, поставив ноги на скамеечку, и болтали бы обо всем и ни о чем или читали книги. А в дождливые дни играли бы в шахматы…

– Не воспримите мои слова как упрек, братец, но вы сами выбрали стезю войны, а войны или выигрывают, или проигрывают. Разве вы не чувствуете себя счастливым от того, что обязаны произнести всего лишь несколько покаянных слов, а не…

– Ехать прямиком в заточение с перспективой подняться на эшафот, обтянутый черным крепом?

– Почему же вы не остались служить у маршала де Тюренна, который так высоко ценил ваши воинские доблести?

– А почему вы не стали возлюбленной де Тюренна, а хранили верность нашему принцу? – осведомился Франсуа по-солдатски грубовато. – Вопросов два, а ответ один: потому что и вы, и я любим принца, правда, каждый на свой лад. И я ни о чем не жалею. Если бы мне предложили начать все сначала, я поступил бы так же.