Читать книгу "Принцесса вандалов"

Принимая во внимания рост и фигуру могучего Бастия, не заметить его было трудно, но тот уверил Изабель с редкой для него улыбкой:

– Я проскользнул за дверь в один миг, замок мне не сопротивлялся.

– И что же там увидел?

– У господина де Сент-Эньяна очень милая гостиная, в углу стоит мольберт с начатым портретом, прелестная спальня и веревочная лестница.

– Веревочная лестница?

– Более удобная для спуска, чем для подъема, предназначенная для маленьких ножек. Ее удобно подвешивать к потолку, к люку, который почти незаметен.

– И что же находится наверху? – уточнила Изабель, уже догадавшаяся, что же там происходит.

– Наверху спальня мадемуазель де Лавальер. Там в паркете сделан люк, причем так искусно, что, даже убрав ковер, его не разглядишь.

– А что еще есть в ее спальне?

– Кровать и туалетный столик. Ничего, что могло бы привлечь внимание старшей фрейлины, у которой есть ключи от всех комнат придворных девушек Мадам, если она вдруг задумает провести инспекцию. У господина де Сент-Эньяна все, конечно, иначе – цветы, шелковые простыни, набросок портрета… Очень, очень похож! Но кто осмелится войти к господину графу?

– Только ты! Но это же чистое безумие! – прошептала Изабель. – Наш мирок, такой тесный, замкнутый, он может взлететь на воздух в один миг! Но ты ничего не видел. А раз не видел, то и мне не говорил ни слова. Что ж, придется мне попробовать и навести порядок в этой путанице, пока не разразилась катастрофа. Спасибо, Бастий! Ты мне очень, очень помог! Что бы я без тебя делала?

– Могу я себе позволить дать совет госпоже герцогине? И пусть она простит меня, если совет ей покажется дерзким.

– Ты знаешь, что ты для меня больше, чем слуга. Говори, я тебя слушаю.

Бастий помолчал немного, потом выпалил:

– Госпоже герцогине хорошо бы выйти замуж. Двор опасное место для одинокой женщины, если только она не в потаенном возрасте!

– Ты хочешь сказать, что, хотя я еще не состарилась, мне все-таки не двадцать лет, а время бежит быстро? – ответила она и машинально взглянула на себя в зеркало.

Бастий снова улыбнулся.

– Нет, я хочу сказать совсем не это. Госпожа герцогиня по-прежнему ослепительна, и я знаю, что она желает хранить верность господину принцу, но будет жаль, если свою жизнь она потратит на придворные интриги! Кто угодно, но только не Монморанси и не вдова Гаспара де Шатильона! Вам нужен блестящий брак, вы можете выйти замуж за кого захотите!

Изабель опустила глаза, огорченная, что в пожеланиях верного слуги – благожелательных пожеланиях! – слышится эхо слов, какие бросил ей в лицо Франсуа в день своей свадьбы. И, конечно, он прав: время бежит быстро. И безвозвратно!

– Я огорчил вас? – встревожился Бастий.

– Нет, не огорчил, успокойся. Ты прав. Я тоже это понимаю. И могу тебе признаться, что после смерти моего дорогого мужа я лелеяла мечту стать принцессой де Конде, потому что убеждена, что и принц этого хотел бы. Но его жена, хоть и болеет беспрестанно, продолжает оставаться его женой. И мне вообще нужно перестать об этом думать, потому что питать надежду на чью-то смерть недостойно христианки. Господу Богу это может не понравиться. Но в таком случае за кого?

– Наверное, нужно подождать немного. Поклонников у вас не счесть.

– Среди них я не вижу ни королей, ни принцев, а ты сам сказал, что мое замужество должно быть блестящим.

– Я сказал это потому, что думаю: госпожа герцогиня достойна носить корону.

– Да услышит тебя Господь! Мне тоже кажется, что корона мне пойдет, – рассмеялась Изабель.

Но пока ей нужно было разрядить напряженную атмосферу в Фонтенбло, где дышать с каждым днем становилось все труднее. С этой целью Изабель и отправилась к Мадам, которая была в последнее время мрачнее тучи.

– Мне, кажется, я придумала, – начала Изабель, – как разлучить короля с этой жалкой девицей Лавальер. Мадам вовсе не обязательно удалять ее из своей свиты. Мы знаем, что, когда господин Фуке предложил ей деньги, она отправилась жаловаться прямо к королю. Если Мадам отошлет ее в родную Турень, она подаст королю жалобу.

– С нее станется! Так какой же выход?

– Близится зима, погода с каждым днем все хуже, Мадам неважно себя чувствует, она может пожелать вернуться к себе домой. Ее фрейлины уедут вместе с ней, и я не думаю, что король поселится у вас в Тюильри.

Морщинки недовольства на лбу нахмуренной Генриетты понемногу разгладились.

– Ну что ж, остается уговорить Месье.

– Больше всего на свете Месье любит жить у себя дома среди своих коллекций и друзей.

Два дня спустя чета герцогов Орлеанских отбыла в Париж. Двор не замедлил последовать за ними.

Глава IX
Мужлан!

Посоветовав Мадам вернуться в Париж, Изабель лила воду и на свою мельницу. В Фонтенбло было мало места, все теснились, натыкаясь друг на друга, и теперь Изабель вновь наслаждалась удобствами своего уютного и просторного особняка на улице Сент-Оноре, неподалеку от королевского дворца. Она вернула – а не продала! – своей сестре, маркизе де Валансэ, особняк, который купила у нее несколько лет тому назад, и приобрела для себя другой, более удобный.

Сестра ее жила мирной семейной жизнью и растила уже пятерых детей. Одна из девочек была крестницей Изабель. Состояние родителей по-прежнему было весьма значительным, но постоянные улучшения замка успели поглотить немалую его часть. Изабель, предвидя всяческие хлопоты по части устройства племянников и племянниц, сочла, что семье нужно иметь в Париже надежное и достойное пристанище, и не только благородно вернула сестре особняк, но и содержала двух слуг, мужа и жену, которые следили за тем, чтобы дом всегда был готов принять своих хозяев.

Передышка, выпавшая на долю Мадам, переселившейся в свой дворец, оказалась недолгой. Беременность жены и скверная погода, которая будто нарочно испортилась после отъезда Орлеанов, поторопили короля, и весь двор снялся с места. Но пути в Париж были выбраны разные. Жену король усадил на оборудованную со всеми удобствами роскошную баржу, которая должна была, спокойно и не торопясь, доставить ее в столицу по реке, а сам вскочил в седло и, сопровождаемый свитскими дворянами, через несколько часов прискакал в Париж. Приведя себя после скачки в порядок у себя во дворце Пале-Рояль, король поспешил в Тюильри узнать новости о Мадам.

– Как? Уже? – воскликнул Месье, у которого такая поспешность вновь разбудила подозрения. Теперь он и у себя дома будет спать вполглаза. – Свою жену он надумал утопить, а сам прискакал за моей?! Какой муж стерпит такое? – жалобно простонал он.

– Монсеньор преувеличивает, – спокойным тоном возразил своему господину маркиз д’Эффья, который вместе с де Гишем и юным шевалье де Лорреном составляли троицу сердечных друзей принца. – Королева ничем не рискует. Сена никогда не пугала бурями и волнами, а уж лошади, что тянут баржу, тем более, они наверняка мирного нрава.

– От дождей на Сене может случится паводок, она выйдет из берегов и разобьет несчастную баржу о… о…

– Об опору моста, – милосердно пришел на помощь своему господину де Гиш. – Нет, такого не случится! Успокойте свое пылкое воображение, монсеньор!

– Воображение?! Да я готов биться об заклад, что он уже сидит у ее ног! Но у себя в доме я хозяин, и сейчас я его встречу!

Полыхая гневом, разгоряченный Месье помчался на половину жену и вошел без объявления. Картина, которая открылась его глазам, сразу его успокоила. Удобно расположившись в шезлонге, Мадам беседовала с герцогиней де Шатильон и мадам де Лафайет. Король тоже был здесь, но он стоял в амбразуре окна и разговаривал с юной Лавальер, которая по своему обыкновению слушала его, опустив голову и краснея.

– Ах, и вы здесь, сир! – воскликнул Филипп с фальшивой радостью. – Надеюсь, мой брат благополучно перенес путешествие, несмотря на дурную погоду!

– Прекрасно перенес, просто прекрасно! Надеюсь, что и ваш переезд, брат мой, тоже прошел благополучно. А теперь я огорчу вас своим уходом. Из-за непогоды я весьма беспокоюсь о королеве и собираюсь ее встретить.

– Ах, вот о чем вы беседовали с мадемуазель де Лавальер! Ну так я вам желаю доброго вечера, братец!

С этими словами экспансивный принц повернулся на высоких каблуках, подошел к жене, поцеловал ей руку и исчез так же мгновенно, как появился.

Теперь все смотрели на Людовика. Он снова улыбнулся кроткой Лавальер и подошел попрощаться к Мадам. Пожелав ей спокойной ночи, король удалился, явно чем-то недовольный. Лавальер присоединилась к остальным фрейлинам. Но пробыла с ними недолго. Не прошло и четверти часа, как Мадам, прервав беседу с герцогиней, вдруг обратилась к ней:

– Лавальер, вы можете идти к себе. Сегодня я больше не нуждаюсь в ваших услугах!

Молодая женщина вспыхнула до корней волос, сделала почтительный реверанс и под пристальными взглядами присутствующих покинула комнату. Очень скоро за ней последовали и все остальные.

– Не могу выносить эту девицу! Томные мины, притворная скромность – все выводит меня из себя. И уж совсем мне не нравится, что король позволяет себе ухаживать за ней в моих покоях. Королева уверена, что он влюблен в меня. Я прогоню ее! И пусть наш добрый король делает с ней, что пожелает!

– А не лучше было бы, – начала госпожа де Лафайет, – если бы Ваше Высочество поговорили с королевой откровенно? Нет ничего хуже недомолвок, которым позволяют оставаться недомолвками.

– Мадам по рождению равна королеве – испанской инфанте. Я совершенно согласна с госпожой де Лафайет. Королева уже на седьмом месяце, и я думаю, что она не слишком счастлива, – высказала свое мнение герцогиня де Шатильон.

– Я не уверена, что она почувствует себя счастливее, узнав, что ее супруг стал любовником какой-то малопривлекательной девицы, но, по крайней мере, она сможет без горького осадка дружить с Мадам, – присоединилась к разговору только что вошедшая высокая, очень красивая темноволосая женщина в изысканном наряде.

Она подошла к принцессе и поздоровалась с ней. Сопровождал даму привлекательный мужчина с зелеными глазами и ослепительной улыбкой. Изабель узнала в нем маркиза де Варда, капитана швейцарских гвардейцев, с которым познакомилась, когда он сопровождал принца де Конде в Экс. Дама, в девичестве Олимпия Манчини, была старшей из племянниц покойного кардинала Мазарини. Мужем ее стал граф Суассонский, а она, таким образом, стала родственницей короля, причем одной из самых близких. При дворе ее называли госпожа графиня, не прибавляя имени, точно так же, как де Конде называли господином принцем. Олимпия привлекла внимание короля раньше своей сестры Марии и недолгое время была его любовницей и теперь почти не скрывала своего горячего желания вернуть эти приятные для нее времена. К тому же это она ведала финансами королевы, так что власть ее была велика и с ней следовало считаться. Мадам подарила Олимпии утомленную улыбку.

– Вы, безусловно, правы, кузина, но у меня нет ни малейшего желания беседовать с Марией-Терезией. Я увижу не только поток слез, но услышу еще поток испанских речей, в которых не пойму и половины!

– Тогда нужно открыть ей правду иным способом. Вы ведь говорите и пишете по-испански, де Вард? Я не ошибаюсь?

– И очень недурно. Но де Гиш говорит и пишет так, словно родился в Мадриде. И ради принцессы он готов на все, – прибавил капитан с низким поклоном, и его зеленые глаза блеснули лукавством.

– Значит, пусть он напишет письмо и подпишется… Нет, подписи не нужно. Пусть автор письма выразит свое негодование по поводу того, что французский король, имея счастье быть женатым на инфанте, компрометирует себя с какой-то жалкой девицей, что скандалу этому нужно положить конец, ну и так далее.

– Хорошая мысль, – заметила Изабель, – но письмо, пришедшее из Испании, пусть даже анонимное, не должно быть похоже на записку, доставленную с соседней улицы. Оно должно быть со следами дальней дороги, с особыми приметами, может быть, помято. Где нам взять образец?

– А что если среди бумаг, которые выбрасывает королева? – предложила Мадам, чье настроение заметно улучшилось. – Я, например, выбрасываю конверты от писем, полученных из Англии.

– Значит, нужно подкупить одну из горничных или слугу, который опустошает корзины, – заключила госпожа де Суассон. – Я займусь этим. А вы, де Вард, пойдите и объясните де Гишу, чего мы от него ждем. Он будет более чем счастлив услужить Мадам.

Прозорливые дамы не ошиблись. Красавец де Гиш, еще более влюбленный, чем когда бы то ни было, поскольку ему ответили взаимностью, стал, благодаря помощи и поддержке герцогини Шатильонской, интимным другом принцессы, объявил, что готов на любые жертвы ради своей богини, готов отдать за нее жизнь, а не то что написать письмо! Госпожа де Суассон желала поторопить события, но по просьбе Изабель письмо было решено отправить несколько позже. У Марии-Терезии приближалось время родов, и на них ей понадобится немало сил, так как ребенок обещает быть богатырем. Письмо причинит ей боль, не только совершенно излишнюю в ее состоянии, но, возможно, и губительную, так как ослабит ее, что может привести к фатальному исходу.

– Если она умрет от горя, мы станем преступниками, которых нельзя будет простить, – сказала Изабель Генриетте. – Бедная крошка и без того несчастна. Пусть Ее Величество насладится своей долей почестей, если ей будет дано счастье даровать королевству наследника.

Сердце у Мадам было не злое, и она согласилась с пожеланием Изабель тем охотнее, что королевский двор расположился в замке Сен-Жермен-ан-Лэ и Его Величеству отныне нужно было проявлять бездну изобретательности, чтобы увидеться с Лавальер.

Последующие события показали, как права была герцогиня де Шатильон. Первого ноября 1661 года королева имела счастье подарить своему супругу здоровенького младенца, который стал именоваться монсеньором дофином. При родах королева едва не умерла, но горячая благодарность супруга вознаградила ее за муки и одарила мигом истинного счастья, тем более что вся Франция восхваляла ее, пребывая в восторге по поводу рождения наследника.

Дамы поздравили себя с тем, что не поспешили с огорчительным письмом. Король, став отцом, пребывал на седьмом небе от радости и отложил на время все свои любовные похождения. Как была счастлива королева, трудно было описать. На какой-то миг стало казаться, что история с Лавальер близится к финалу. Но так только казалось. Предоставив жене радости детской – Мария-Терезия оказалась превосходной матерью и всегда сама занималась своими детьми, – Его Величество вновь стал появляться в покоях Мадам. Тогда-то де Гиш и взялся за перо.

Госпоже де Суассон удалось, бог знает каким образом, раздобыть среди выброшенных королевой бумаг конверт, прибывший из Мадрида, и очень скоро в покоях Марии-Терезии появилось «испанское письмо». Попало оно, как положено, в руки камеристки королевы Марии де Молина, которая преданно служила своей инфанте с младенчества и опасалась как чумы французского королевского двора, который не внушал ей никакого доверия.

Она узнала конверт, поскольку все письма проходили через нее, заподозрила какую-то злую интригу, распечатала, прочитала и немедленно отнесла письмо королю.

Король пришел в страшный гнев и пожелал наказать автора – кто бы он ни был! – посмевшего ополчиться против его любви. Кому же поручить дознание? Маркизу де Варду! Он уже не однажды обнаруживал талант следователя! Хотя, говоря по правде, дознания и расследования были вовсе не в характере де Варда. Другое дело, что живой и энергичный молодой человек, не обделенный отвагой и военными талантами, всегда умел выходить сухим из воды. Он пообещал, что все тайное в самом скором времени станет явным, и, действительно, очень скоро пришел, чтобы поделиться своими умозаключениями. Под подозрение попали три персоны, которые, по его мнению, могли быть виновными в подобном коварстве. Герцогиня де Навай, Старшая Мадемуазель и госпожа де Мотвиль.

Поместив герцогиню де Навай на первое место, де Вард знал, что делает. Фрейлина королевы заметила еще в Фонтенбло, когда царствование Лавальер не начиналось, ночные визиты короля в комнаты фрейлин своей супруги, куда король пробирался по крыше! Не колеблясь ни секунды, она приказала закрыть все выходы на крышу решетками и обрекла тем самым Его Величество на постыдное отступление. Что касается Старшей Мадемуазель и госпожи де Мотвиль, то де Вард упомянул их просто за компанию, и король не обратил на них никакого внимания. Прошло немного времени, и герцог и герцогиня де Навай попали в немилость без всяких причин и объяснений и очень скоро безропотно покинули двор. Две другие «подозреваемые» остались вне подозрений. Они были так близки к королеве, что никогда бы не затеяли ничего, что могло бы вызвать на ее глазах хоть слезинку.

Окрыленный успехом, де Вард решил воспользоваться им и избавиться от де Гиша, который по своему прямодушию или легкомыслию вполне мог проговориться и открыть правду. Де Вард надеялся занять место де Гиша возле Мадам, хотя продолжал ухаживать за Изабель. И вот он потихоньку сообщил Месье о неких неприятностях в его супружеской жизни. Месье примерял новую парюру из бриллиантов, рубинов и жемчуга, находился в превосходном настроении и рассмеялся маркизу в лицо.

– В обед сто лет вашей истории! И не говорите мне, что вы ей верите! Давным-давно, еще когда мы были в Фонтенбло, мой брат объяснил бедняжке де Гишу, что земли расположены слишком высоко, чтобы он мог себе позволить на них браконьерствовать!

– У короля для запрета были самые серьезные причины, – язвительно подпустил шевалье де Лоррен, высокомерный красавец, который с каждым днем становился Месье все дороже и, как ни странно, все злее и злее.

Де Лоррен был чувствителен только к мужскому очарованию и не упускал случая смешать с грязью женщину. Генриетта Английская была слишком хороша собой, чтобы он не попытался ей насолить.

– Да и не могло быть по-другому, – продолжал он с небрежным жестом. – Король сам был до безумия влюблен в Мадам. Все об этом знают.

– О чем это все знают? – рассерженно возвысил голос Месье. – О том, что мой брат не может видеть мало-мальски хорошенького личика, чтобы не поухаживать? Да, этим летом он ухаживал за Мадам, но я быстро навел порядок!

– Не стоит монсеньору приписывать эту заслугу себе, – возразил ему де Лоррен с самой чарующей улыбкой. – Идиллии положила конец ваша августейшая матушка. А потом король открыл для себя прелести крошки Лавальер и позабыл Мадам. А вот Мадам не забыла нашего милого де Гиша…

– Не забыла мало сказать! – подлил масла в огонь де Вард, хоть и пронзил наглеца убийственным взглядом. – Достаточно одного взгляда на них, когда они вдвоем, и сразу становится ясно, что они любят друг друга. Им не нужно даже разговаривать друг с другом, их глаза говорят сами за себя.

– Да неужели? – простонал Месье, чье прекрасное настроение сразу же улетучилось.

– А почему вас это удивляет? Разве де Гиш не вернулся самовольно из изгнания под предлогом, что его отсутствие повредит представлению балета? Он даже не побоялся выставить себя на посмешище. Никогда он так ужасно не танцевал! У него, казалось, ноги одеревенели!

– И балету он повредил своим присутствием, а не отсутствием! Но теперь у него с ногами все в порядке, и они прекрасно ему служат, когда он взлетает в некое окно ночью, когда едва светит молодой месяц!

Гнев Месье вспыхнул, как стог соломы.

– Гром и молния! Недолго ему осталось надо мной издеваться!

И он чуть ли не бегом бросился искать короля. Брата он нашел в рабочем кабинете. Его Величество сидел с Кольбером, который принес ему бумаги на подпись. Людовик при виде брата нахмурился – вторжение было весьма неуместно.

– Брат! Ваше Величество! – начал Месье с порога.

– Одну минуту, прошу вас. Подождите, пока я покончу с делами!

Пламенный порыв принца оборвали, и он недовольно упал в кресло, нервно теребя кружевной манжет. Увидев, как нервничает Филипп, Людовик поспешил подписать бумаги, и министр исчез в одно мгновение, словно джинн из восточных сказок.

– Когда вы, любезный брат, оставите манеру вихрем влетать ко мне?

– А когда ваши дворяне перестанут надо мной смеяться?

– На кого вы собираетесь жаловаться на этот раз?

– На подлого Гиша!

– Опять?! Мне кажется, он стал для вас наваждением! В чем он опять провинился?

– Наставил рога, братец! Он наставил мне рога! Он спит с моей женой!

Король закатил глаза и утомленно вздохнул.

– Все опять сначала!

– Я бы сказал, что ничего не прекращалось! Даже во время смехотворного изгнания Гиша, каким вы его наказали за то, что он вертелся вокруг Мадам. Вы не должны были его возвращать! Что такое отправить мерзавца в Париж? Да ничего! Несколько часов на лошади, и он здесь!

– Вы застали их?

– В этом случае, подлец был бы убит на месте! – провозгласил мелодраматически принц. – Но мне сообщили об этом верные источники!

Прекрасно зная упорство Месье, король не сомневался, что брат будет донимать его до тех пор, пока он не предпримет каких-нибудь мер, и предпочел сразу сложить оружие.

– Постарайтесь успокоиться. Я немедленно прикажу маршалу де Граммону отправить де Гиша в армию принца Лотарингского, которая в самом скором времени направляется в Польшу. Я буду очень удивлен, если граф вернется из столь дальних краев, чтобы атаковать окна в безлунную ночь!

Сказано – сделано. Несчастный влюбленный собрался в поход, но перед отъездом попросил «друга» де Варда, которому доверял безоглядно, зайти к нему. Де Гиш хотел передать ему небольшую шкатулку, где хранил самые дорогие для него письма, чтобы тот спрятал ее в надежном месте.

– Мне трудно с ними расставаться, – признался граф де Варду со слезами на глазах. – Многие из них мне дороже собственной жизни. Но с собой я увезу только одно и буду хранить его у себя на сердце. Вам я доверяю свое главное сокровище. Позаботьтесь о нем! А когда я вернусь – если вернусь, – вы мне его отдадите. Если же не вернусь, сожгите их. Вы клянетесь, что именно так и поступите?

– Клянусь моей честью, – ответил де Вард, нисколько не боясь стать клятвопреступником, потому что честь для него стала смутным воспоминанием, связанным с временами ранней молодости.

Как только де Гиш уехал, де Вард сразу же открыл шкатулку и ознакомился с ее содержимым. «Сокровищем», конечно же, были письма Мадам, и они не оставляли никакого сомнения относительно ее любовной связи с де Гишем. Но там было и еще несколько писем совсем другого тона, и были они от графини де Шатильон. Эти письма представляли особый интерес, так как откровенно обнаруживали, что герцогиня была не только наперсницей, но можно сказать и посредницей в любовной связи ее госпожи.

Жизнь снова вошла в свою колею, но только не для графини де Суассон, о которой словно бы позабыли. Зато она не забыла ничего. Она считала, что необходимо покончить с Лавальер, и для этого приложила все усилия. Зная, как набожна королева, она попросила у нее тайной аудиенции в монастыре кармелиток, куда очень часто ездила Мария-Терезия. И во время этой аудиенции она без обиняков и утаек рассказала королеве всю правду, не пощадив юного чистого сердца, в котором безраздельно царил обожаемый супруг. Страдания Марии-Терезии были так жестоки, что она бросилась к ногам своей августейшей свекрови, прося позволить ей вернуться в Испанию после того, как она выполнила свой долг и подарила наследника своему сеньору и повелителю.

Разумеется, об отъезде королевы не могло быть и речи. Но Анна Австрийская понимала и была согласна, что такое положение вещей не могло и не должно было продлиться. Она призвала к себе Марию-Терезию и Генриетту, а после разговора с ними и Лавальер. Лавальер королева-мать просто напросто выгнала из дворца, поскольку не желала, так же как и ее невестки, оставлять при дворе это яблоко раздора.

Король в это время на сутки уехал, и бедная Луиза не могла призвать его к себе на помощь. Она укрылась в монастыре кармелиток в Шайо, никому не сказав ни слова. Между Тюильри и монастырем расстояние не так уж и велико, особенно если тебе всего двадцать лет, и Луиза де Лавальер прошла его пешком темной ночью. Она догадалась, что один из гвардейцев охраны узнал ее и следует за ней на расстоянии. Увидев, что девушка благополучно скрылась за воротами монастыря, и успокоившись относительно ее участи, гвардеец помчался в Пале-Рояль, дождался возвращения короля и сообщил ему все, что видел.

Последствия не заставили себя долго ждать. Его Величество охватил воистину королевский гнев. Недолгое время подумав, он отправился к невестке и застал ее в обществе герцогини де Шатильон и модистки. Принцесса часто пользовалась советами Изабель, обладавшей безупречным вкусом. Времяпрепровождение было одно из любимых, и все три дамы не грустили. Король издалека услышал их веселый смех. Но когда он появился на пороге, никто уже не смеялся. Догадаться, о чем пойдет речь, не составляло труда. Изабель собралась тактично покинуть комнату.

– Останьтесь, герцогиня! Вы не будете лишней, потому что полагаю, вы знаете, что произошло позавчера в покоях моей матери, равно как о жестокости, проявленной к мадемуазель де Лавальер. Говорят, что у Мадам нет от вас секретов.

– Но августейшая ваша мать может иметь секреты и…

– Останьтесь, Бабель, – распорядилась принцесса. – Я уверена, речь пойдет о мадемуазель де Лавальер, так что какие тут могут быть секреты? Мне больше не нравится, как она мне служит, и я отказалась от ее услуг, это мое право.

– И отказаться от них вы сочли нужным в покоях моей матери и в присутствии королевы?

– Вы плохо осведомлены, государь, – ответила Генриетта с ледяной улыбкой. – Меня призвала к себе королева-мать, выслушав горестную жалобу своей невестки.

– Жалобу? Вы меня удивляете! Королева никогда не жалуется. Она святая!

– Или сделана из того самого дерева, из которого их вырезают! Во всяком случае, до ореола еще далеко! Но даже святой может показаться недостойным положение, когда нежно любимый супруг изгоняет ее из своего сердца и помещает туда не блещущую никакими достоинствами девицу! И если король желает знать, где теперь эта девица, то никто из нас троих понятия об этом не имеет!

– В монастыре в Шайо! Наилучшем месте для обретения душевного спокойствия. Откуда я намереваюсь ее забрать как можно скорее и как можно незаметнее.

– И куда отвезти? Да будет со снисхождением встречено мое любопытство…

– К вам, дорогая невестка! Она же ваша фрейлина, ваше почетное окружение!

– Не вижу почета в том, чтобы она мне прислуживала! Осмелюсь напомнить королю, что я ее выгнала! – резко бросила Мадам. Гнев ее возрастал с каждой секундой. – И если король мне отказывает в праве – мне, дочери короля и сестре короля! – в праве выбирать, кто мне будет служить, я требую немедленного возвращения к брату! Ко мне на родину, где никто не посмеет оскорблять меня так, как оскорбляете вы!

– Вот что я вам скажу, дорогая моя сестричка…

Почувствовав, что король поведет разговор обидным для гордости Мадам образом, Изабель поспешила удалиться. И удалилась бесшумно, на цыпочках. Мадам никогда не простит ей присутствия, если вдруг почувствует себя в разговоре с королем задетой и униженной. Такие разговоры должны вестись наедине. Зная, насколько близка была Генриетта королю – ближе быть невозможно! – можно было предположить, что в пылу словесной битвы они могут дойти до обличающей их откровенности, а в таких случаях свидетелей не прощают.

Вернувшись к себе в комнату, Изабель задумалась, не уехать ли ей в Мелло – вот уже много месяцев она не видела свой любимый прелестный замок. Жизнь двора со всеми ее хитросплетениями забирала все ее время, поглощала целиком, и дни мелькали так быстро, что и смену времен года трудно было заметить. В Мелло к тому же она могла бы видеться с принцем… Он жил в Шантийи, где затеял множество обновлений, предполагая в благоприятный сезон принять у себя короля и его двор с пышностью, достойной дома Конде.

В ее отношениях с де Конде время многое изменило. Вспышки страсти, которые толкали их друг к другу, сплетая почти что в звериных объятиях, утихли, одарив их радостью взаимного доверия и нежности, какой Изабель никогда не ожидала от своего принца. Вера принца в свою возлюбленную, которую она никогда не обманула, сделала свое дело. Странная болезнь, от которой Людовик страдал в юности, снова стала к нему возвращаться, но его сестра, герцогиня де Лонгвиль, ставшая после всех своих опасных авантюр необыкновенно набожной, хоть и приезжала порой пожить к брату, не обращала на нее никакого внимания. Она была устремлена к небесам и все земное отныне считала пустяками. Супругу принц по-прежнему не выносил, и она жила то в одном замке, то в другом, но всегда там, где не было мужа. Она больше не виделась с сыном, который жил теперь с отцом и вскоре должен был жениться на принцессе Анне Баварской. А у Клер-Клеманс появились немалые странности, говорящие о том, что Людовик де Конде не был так уж не прав, опасаясь дурной наследственности по линии ее сумасшедшей матери.

Хорошенько подумав, Изабель твердо решила отправиться в Мелло и, когда просила разрешения на отъезд у Мадам, пригласила с собой и ее, чтобы Генриетта немного развеялась.

– Я бы поехала с радостью, – ответила ей принцесса. – Но сейчас это невозможно. Король, желая облегчить возвращение своей любовницы, решил переехать вместе с двором в Сен-Жермен.

– Но ваше высочество не обязано за ним следовать.

– Обязана… Его Величество этого пожелал. Мы непременно должны видеться, тем более что я вынуждена была согласиться и оставить Лавальер среди моих фрейлин.

– Не может этого быть!

– Может. Как вы знаете, Новый замок, который отведен для семьи герцога Орлеанского, располагается неподалеку от Старого замка. Их разделяет только небольшой парк. Живя там, все чувствуют себя свободнее. К тому же в парке немало местечек, где можно видеться, избегая чужих глаз, – прибавила Мадам с горечью, которую ей не удалось скрыть.

Несколько секунд она молчала, потом призналась:

– И все-таки об одной вещи мне удалось договориться. В случае, если эта девица будет ждать ребенка, ее заберут от меня, и она станет фрейлиной в свите королевы!

– Королевы? Поруганной супруги? Наяву я это слышу или во сне?

– Наяву. Свита моей золовки гораздо более многочисленна, чем моя. Там она будет незаметна, появится на короткий срок, а потом будет жить в отдалении до… Но мы еще посмотрим, что из всего этого выйдет! – голос Мадам сорвался чуть ли не на крик. – Может настать день, когда я ее просто не вынесу! Господи боже мой!

Внезапно она поднесла к губам платок, сильно побледнела, огляделась вокруг и, увидев пустую вазу на консоли, схватила ее обеими руками. Ее вытошнило. Изабель поддержала бедняжку и громко позвала служанок, чтобы они помогли уложить принцессу в постель. Сев у постели Генриетты, она с беспокойством стала к ней приглядываться. Вот уже несколько дней Генриетта плохо выглядела, жаловалась на слабость, отказывалась от еды.