Читать книгу "Принцесса вандалов"

– А я хочу, чтобы вы вернулись живым. Пожалуйста, берегите себя, – попросила она его и поцеловала.

Фландрская кампания стала для короля триумфальной прогулкой. Счастлив был де Конде, вновь ставший главнокомандующим, и безмерно счастлив герцог Люксембургский, его заместитель… Не прошло и нескольких недель, как сдались Шарлеруа, Турне, Дуэ, Куртре и даже Лилль, считавшийся неприступным. На то, чтобы взять его, понадобилось всего двадцать дней. Воодушевленный победами король пригласил во Фландрию дам. Всех. Кроме герцогини де Лавальер, чья звезда клонилась к закату. Потеряв голову от огорчения, она пустилась в дорогу в собственной карете и присоединилась ко двору в Турне – к большому неудовольствию государя. Король уже занял место в постели ослепительной маркизы де Монтеспан. Завершилось царствование одной дамы и начиналось другой. Этому союзу суждено будет продлиться долго, и его увенчает немалое число детей.

Возвращение в Париж превратилось в великолепное празднество. Еще одно было устроено в Версальском парке. Изабель приехала на праздник одна, так как муж ее вынужден был снова отправиться в Ратисбон и улаживать там очередные неприятности, договариваясь с недовольными, которым пришлись по душе пусть и грубоватые, но весьма деловитые шведы… Что ни говори, а управлять из Парижа княжеством в Северной Германии было весьма затруднительно, и это становилось все очевиднее. Герцогской чете следовало бы чаще и дольше радовать подданных своим присутствием. Тем более что подданные так еще и не увидели свою новую государыню, а она могла бы порадовать их своими достоинствами.

Но сама Изабель не испытывала ни малейшего желания знакомиться со своими подданными. Жизнь французского двора была так увлекательна!

Ее дружба с Мадам ожила и окрепла. Месье сделался снисходительнее, получая в дар редкие меха. Он уже не видел ничего предосудительного в этой дружбе, хотя старался всюду, где мог, досадить жене.

Надо сказать, что после того как были взяты северные города во Фландрии, отношения между Францией и Англией стали куда менее сердечными. Англия, постоянно испытывая нехватку в деньгах, стала, похоже, не без удовольствия склонять ухо к пению голландских сирен. Тогда как для Людовика XIV Голландия оставалась безусловным врагом, с которым он рано или поздно намеревался расправиться. И ему было трудно согласиться, что Англия может вдруг позабыть свой долг перед Францией и отдать предпочтение какой-то Голландии.

В желании Людовика наладить добрые отношения с англичанами был и еще один мотив, для него существенный: Людовик был искренне привязан к своему брату и считал эти отношения залогом его семейного благополучия. Именно поэтому король постарался возобновить свою тесную дружбу с очаровательной невесткой. Сделать это ему не составило большого труда, так как он сохранил самые трогательные воспоминания о сладких минутах, пережитых в Фонтенбло вскоре после женитьбы Филиппа. Мадам даже стала главной советчицей Людовика, и теперь они часто вели долгие оживленные разговоры. Брат и супруг в них не участвовал. Вспыльчивый, болтливый, неспособный хранить секреты, он мог повредить любому союзу.

К несчастью, за спиной Месье стояли его сердечные друзья – маркиз д’Эффья, граф де Беврон и главный демон, шевалье де Лоррен, лицом прекраснее ангела и душой коварнее дьявола. До тех пор, пока Генриетта занималась своими сердечными делами, нарядами и развлечениями, она им не слишком мешала. Они просто старались ее оттеснить на обочину и всерьез не принимали. Борьба с ней была игрой, веселым развлечением. Но теперь вдруг от нее стала зависеть политика! Она сделалась советчицей короля! Значит, нужно было если не устранить эту женщину, то поставить ее на место! Жизнь Мадам в ее собственном дворце сделалась еще труднее, чем в те времена, когда Месье мучил ее ревностью.

Теперь в нем разжигали ревность иного рода. Как это может быть? Речь идет о государственных тайнах, а Месье ничего не знает?! Король вместе с Мадам задумывают важнейший для государства политический шаг, а Месье не принимает ни в чем участия? Жене его оказано доверие, в котором отказывают ему, брату короля?!

С каждым днем Месье становился все невыносимее и не только по отношению к жене, но и по отношению к брату-королю, выказывая свои обиды все более дерзко.

Так, на балу у королевы, когда Мадам танцевала с королем, а после танца они отошли в сторону, продолжая вести разговор, Месье, фыркнув, дал волю своему раздражению. Он во всеуслышание заявил, что ему скучно, и он желает вернуться к себе в Новый замок. И приказал жене следовать за ним.

– Какая муха вас укусила, милый брат? – недовольно осведомился Людовик, нахмурив брови. – Если вы устали, так пойдите и отдохните!

– Именно это я и собираюсь сделать! Идемте, Мадам!

– Оставьте Мадам в покое. Нам нужно поговорить с ней об очень серьезных вещах.

– Ну так поговорим! Меня тоже очень интересуют серьезные вещи! – заявил Филипп с наглой ухмылкой.

– Брат, мне кажется, вы забываетесь!

Месье тут же перешел на жалобный тон и заскулил:

– Я? Я хочу быть всего-навсего хозяином в собственном доме! Но если Мадам это не устраивает, то делать ей у меня нечего. Удерживать я ее не собираюсь и готов отправить обратно в Англию!

– Чудесная мысль! Я тоже подумываю о том, чтобы послать ее в Англию к королю Карлу, который так любит свою сестру. Думаю, они договорились бы об условиях одного весьма полезного соглашения.

– В таком случае я поеду вместе с ней!

– Нет, мой дорогой брат. Все получит иную окраску. Наша с вами родственная связь в этом случае должна отойти в тень.

Не было никаких сомнений, что Месье готов вспыхнуть вновь и продолжить ссору, но тут к нему подошли шевалье де Лоррен и маркиз д’Эффья, взяли его под руки каждый со своей стороны и стали любезно просить короля не позволять Месье портить такой прелестный бал. Король покивал им с улыбкой, и размолвка, казалось, на этом кончилась.

Однако многие, в том числе Изабель и госпожа де Лафайет, наблюдали за этой сценой с немалым беспокойством. Про себя они спрашивали, не выпил ли Месье лишнего, так как обычно на праздниках он бывал всегда любезен и оживлен, особенно когда мог показать свое новое украшение. Радовало его всегда и приобретение какой-нибудь новой драгоценной вещицы для замка Сен-Клу, заботы о котором занимали три четверти его времени. Все с облегчением вздохнули, когда на этот раз все обошлось.

Буря разразилась по поводу Лангрской епархии после того, как скоропостижно скончался ее епископ Луи Барбье де Ларивьер, который был еще к тому же и духовником Мадам. Кроме епархии, у епископа было еще два богатых аббатства, расположенных на землях Месье, и шевалье де Лоррен пожелал, чтобы доходы с них отныне поступали к нему. В те времена такое распределение доходов было делом вполне обычным, и шевалье получил бы то, что хотел, если бы ограничился деньгами. Но он пожелал также и титул, а вот это было уже невозможно. К несчастью, красавчик де Лоррен, когда ему чего-то хотелось, прекрасно знал, как обойтись с Месье. Но его способности не распространялись на короля. Король ответил твердым отказом. Месье впал в страшный гнев, и на этот раз обрушил его на брата, запретив жене видеться с Людовиком. Людовик всерьез рассердился, и тридцатого января 1670 года он приказал арестовать шевалье де Лоррена. Арест он поручил графу д’Эйену, сыну герцога де Ноайя, лейтенанту королевской гвардии, сопровождал которого из целей особой предосторожности граф де Лозен.

Ярость Месье трудно было себе представить. Он удостоил брата одной из тех сцен, какие умел устраивать только он и которых боялся даже Людовик. Он устроил ее в присутствии Мадам и приказал ей отправляться в свои покои и не покидать их до тех пор, пока шевалье не выйдет из Бастилии.

– Шевалье не будет заключен в Бастилию, где вы будете пропадать с утра до ночи, не боясь подвергнуть себя насмешкам, – сухо отрезал король.

– А куда же он отправится? Куда вы его заточите?

– Он отправится в крепость Пьер-Ансиз неподалеку от Лиона…

Месье побледнел, словно теряя сознание.

– Так далеко! О господи!

Больше он не сказал ни слова, взял Мадам за руку и выбежал из кабинета короля. Час спустя он выехал из Сен-Жермена в Париж, а еще через несколько часов в замок Вилье-Котре, где Мадам вынуждена была пользоваться услугами только лакеев Месье, так как ее супруг не взял с собой ни одну из ее дам или свитских дворянок, к которым она привыкла. Из замка король получил настоящий ультиматум: Мадам не позволено видеть деверя до тех пор, пока шевалье де Лоррен не будет возвращен Месье!

Мадам пребывала в домашнем заточении и ужасных условиях на протяжении целого месяца, который король решил дать брату, чтобы он совладал со своим горем. Спустя месяц Его Величество отправил непокорному приказ вернуться в Сен-Жермен, если он не хочет, чтобы шевалье был отправлен в подземелье или еще куда-нибудь похуже! Новая буря, все последствия которой претерпела на себе Мадам. И все же чета герцогов Орлеанских вернулась ко двору.

Им тут же было сообщено, что Карл II Английский, собираясь заключить договор с Францией, пожелал, чтобы Мадам, младшая сестра, которую он обожал, приехала и обсудила с ним некоторые статьи. Месье не посмел наложить запрета. Дело было как-никак государственное.

– Пусть себе едет, – пробурчал он. – И может там остаться! Вспомните, брат, что я был совсем недалек от развода!

– Посланница Франции, наделенная полномочиями, временно освобождается от обязанностей супруги.

– В таком случае я еду с ней. Вернее, она едет со мной, так как вашим послом буду я, что гораздо более прилично.

– В вас нет дипломатической жилки. Вы слишком вспыльчивы и нетерпеливы, вам трудно будет довести переговоры до благополучного конца.

– Хорошо, пусть так. Я отпускаю ее на три дня… При условии, что Лоррен покинет Пьер-Ансиз.

– Он непременно его покинет. Его перевезут в замок Иф.

– В эту ужасающую тюрьму посреди моря, отданную во власть яростных волн?! Он там погибнет, – простонал Месье, и на глазах у него выступили слезы.

Король, глядя на него, рассмеялся.

– И вы находите это смешным? Я не знал, что вы можете быть таким жестоким! Вы! Мой брат!

– А я не знал, что вы так несведущи в географии. Замок Иф стоит напротив Марселя на Средиземном море. Там гораздо больше солнца, чем бурь. Бури, если бывают, то только зимой. Хотя, правда, там есть темницы, в которых узнику не поздоровится. Особенно когда море не дает возможности подвозить съестные припасы… Признаюсь, я ожидал, что наши предложения будут встречены вами в штыки, и хочу сообщить, что ваш друг уже в дороге. Но если вы согласны переменить решение, то поспешите. Мадам должна пересечь Ла-Манш через шесть дней и провести в Англии три недели.

– А Лоррен покинет свою мерзкую тюрьму и будет вновь на свободе?

– Даю вам слово!

Мадам чувствовала себя счастливой при одной только мысли, что вскоре встретится с любимым братом, увидит снова родную Англию. Она была рада хоть ненадолго избавиться от ада, в который превратилась ее жизнь в замках супруга, герцога Орлеанского.

И вот она уехала к брату Карлу, который ждал ее, к своим многочисленным друзьям, которых оставила в родных краях. С собой она увезла часть своей свиты и была очень огорчена, что не может увезти Изабель. Месье воспротивился отъезду герцогини, заявив, что иноземной княгине нечего делать во французском посольстве. Он не сдался и тогда, когда ему напомнили, что Карл с особым расположением относится к той, что была некогда герцогиней де Шатильон. Месье не пожелал отступиться от принятого решения, вложив в него все упрямство избалованного ребенка, хотя ему было обещано, что шевалье де Лоррен в ближайшие дни покинет замок Иф.

Не без грусти простилась Изабель с принцессой, к которой успела искренне привязаться. Может быть, ее чуткое сердце уже предчувствовало грозящую Генриетте опасность? Опасность, которая будет поджидать ее во Франции, даже если посольская миссия увенчается успехом? Сможет ли король, обремененный множеством дел, стать ей надежной защитой, в которой она будет так нуждаться, оказавшись лицом к лицу со злобным шевалье де Лорреном, который отныне в глазах Месье будет окружен ореолом мученика?

Нет сомнения, что Месье, пусть даже весьма довольный договором, который его супруга привезет из Англии, будет совершенно беспомощен перед Лорреном и ни в чем не сможет ему отказать. Король горячо поблагодарит невестку за старания и вернется к прекрасной де Монтеспан, в которую он так страстно влюблен, забыв и думать о чете Орлеанских…

– Напрасно вы так тревожитесь, – попыталась успокоить Изабель госпожа де Лафайет, когда она поделилась с ней своими опасениями. – Месье по-прежнему большой ребенок, у которого отняли любимую игрушку. Как только ему вернут обожаемого фаворита, ему дела не будет до жены!

– К сожалению, я в этом не уверена. Шевалье не забудет своего заточения, а что такое великодушие, он не ведает. Посмотрим, что будет, когда он вернется в Париж…

Но в Париж шевалье не вернулся. В те время как Мадам плыла со своей свитой в Англию, шевалье, в самом деле выпущенный из замка Иф, плыл в Италию. Он был изгнан и должен был оставаться в изгнании так долго, как пожелает король.

Месье взвыл, как раненый волк. Он просил, он умолял брата, чтобы тот вернул ему шевалье, но напрасно. Людовик посоветовал младшему брату быть более сдержанным в своих чувствах и «жить достойнее, чем он жил до сих пор, показывая своему двору пример поведения, недостойного принца».

Увы, совет этот мало чему помог. И когда Мадам вернулась с триумфом, выполнив все, что ей было поручено, ее встретил раздраженный сердитый муж, который даже взглянуть не пожелал на роскошные подарки, которые прислал ему Карл «в благодарность, что супруг позволил его сестре повидать родные края».

Со свойственным слабым людям упрямством Филипп на каждом шагу показывал жене, что ей не дождаться от него ничего хорошего до тех пор, пока ему не вернут его обожаемого де Лоррена. Генриетта оказалась одна. Мало у кого из ее друзей достало мужества противостоять озлобленному принцу. Изабель была одной из немногих.

Вместе с госпожой де Гамаш, первой придворной дамой принцессы, и Мадемуазель, она старалась вернуть Генриетте вкус к жизни, который та совершенно утратила.

После возвращения жены из Англии Месье увез ее из Сен-Жермена на несколько дней в Париж, а потом в Сен-Клу, где они и обосновались. Тем самым принц выразил свое намерение удалить Мадам от двора, и в первую очередь от короля. Он охотно не допустил бы до нее и тех дам, которые приезжали ее навестить. Мадемуазель, например. Но с ней трудно было справиться. Изабель защищал ее титул иноземной принцессы. Ей никак не могли отказать от возможности попасть в покои Мадам.

В воскресенье двадцать девятого июня Мадам и Месье отправились утром на мессу. Было уже очень жарко, и, зная, что принцессе понадобится днем питье, чтобы утолять жажду, мальчик-слуга поставил в «прохладный» шкаф в прихожей возле ее покоев поднос с чашкой и двумя кувшинами. В одном кувшине была вода с цикорием, в другом просто чистая вода, чтобы разбавить питье, если оно покажется слишком горьким.

Днем мальчик с удивлением увидел возле шкафа маркиза д’Эффья, который вытирал чашку бумагой.

– Сударь, – спросил он, – что вы делаете у нашего шкафа с чашкой нашей госпожи?

– Я умирал от жажды, дружок, и выпил немного воды. Увидел, что чашка нечиста, и вытер ее…

Ближе к вечеру, часов около пяти, беседуя в гостиной, затененной шторами, с госпожой де Лафайет и Изабель, принцесса попросила принести ей воды с цикорием. Ей принесли воду, она предложила ее своим гостьям, но те отказались – Изабель терпеть не могла эту микстуру! Генриетта выпила целую чашку, и тотчас же вскрикнула, схватилась руками за живот и упала на пол, корчась от боли. Обе дамы поспешили к ней, наклонились и услышали, как несчастная еле слышно проговорила:

– Яд… Мне дали яду… Боже, как больно…

Генриетту, харкающую кровью, отнесли в постель. А Изабель, всегда отличавшаяся решительностью, взяла кувшин, собираясь попробовать подозрительный напиток. По счастью, Мадемуазель, которая тоже была в гостиной, ее остановила.

– Да вы с ума сошли! – воскликнула она. – Неужели вы решитесь выпить эту отраву? Мадам же предупредила нас! Посмотрите, что с ней делается!

И для большей безопасности Мадемуазель приказала унести поднос с кувшинами, но велела не трогать их и показать доктору, когда тот придет.

Изабель села у изголовья больной, взяла ее за руку, но в спальню неожиданно стали заходить придворные. После известия о внезапной болезни Генриетты в Сен-Клу поспешил приехать весь двор.

Приехали король с королевой, приехали де Лавальер, де Монтеспан и графиня де Суассон. Придворные толпились в спальне. В спальню заглянул и Месье. Он предположил, что у жены всего-навсего желудочная колика и посоветовал ей выпить молока. Бедняжку напоили молоком, но легче ей не стало. В спальне стоял гул, все взволнованно переговаривались, словно находились в гостиной, только королевская чета удалилась. Людовик, очень мрачный, поначалу стал задавать вопросы и отдавать распоряжения, но в таком шуме невозможно было что-нибудь разобрать. Изабель пыталась умерить разговоры, напоминая о страданиях несчастной, но через секунду все снова начинали переговариваться. Жара между тем спадала, дышать становилось легче…

Все разговоры смолкли, когда двери распахнулись и в комнату вошел монсеньор Боссюэ, епископ Кондомский, в лиловом муаре. Умирающая попросила пригласить его, желая исповедаться. Она помнила, как прекрасно он говорил у изголовья ее матери, королевы Генриетты-Марии, и как великолепна была его речь на похоронах. Генриетта чувствовала, что умирает, и хотела теперь говорить только с Господом!

А за дверью господин де Бриссак по приказу короля расспрашивал слуг, и очень скоро юный слуга признался, что приметил у буфета маркиза д’Эффья. Он рассказал все, как есть, хотя господин Пернон, управляющий домом Месье, велел всем слугам держать рты на замке.

Мальчика поспешили тайно отвести к королю, и он, попросив защиты и покровительства, рассказал, что некий Морель, не так давно присланный маркизу д’Эффья шевалье де Лорреном, стал прислуживать в доме, и вполне возможно, что он…

Привели Мореля, которому было явно не по себе.

Король задал ему весьма щекотливый вопрос:

– Постарайтесь успокоиться и говорите правду, потому что мы все равно ее узнаем. Месье знал о том, что за преступление готовится?

– Нет, сир! Клянусь спасением души! Месье слишком болтлив, чтобы ему доверять такие тайны, – простодушно ответил тот.

– Хорошо. Можете идти. Надеюсь, что вы умеете молчать.

Генриетта умерла через несколько часов, тридцатого июня в три часа утра[46]46
  Отравлена была не вода с цикорием, а чашка. Д’Эффья, якобы вытирая грязную чашку, смазал ее ядом. (Прим. авт.)


[Закрыть], и над двором пронеслось дуновения ужаса. Во время погребения в королевском аббатстве Сен-Дени Боссюэ произнес свое знаменитое надгробное слово:

– Мадам угасала, Мадам угасла…

Изабель вернулась после торжественных похорон в слезах, сама не ожидая, что трагическая смерть принцессы так глубоко ее потрясет. Гибель юной прелестной Генриетты открыла ей, как нежно она была к ней привязана. Сотрясаясь от рыданий, Изабель бросилась в объятия Кристиана со словами:

– Увезите меня, мой друг! Увезите меня к себе в Германию! Я… Я не могу оставаться здесь! Я этого не вынесу! Лучше жить среди вандалов, чем среди людей, считающих себя цивилизованными и способных отравить принцессу королевской крови!

Спустя несколько лет…
Наконец-то слава!

Как все-таки хорош Париж, когда освещенный золотистыми лучами осеннего солнца, празднует торжество победы. Дома украшены флагами, окна цветами, а нарядные горожане все до одного опьянены триумфом. Они ликуют, восторгаясь громкими победами, благодаря которым еще ярче засияла слава их «короля-солнца»!

На улицах поют и танцуют, в приукрашенных харчевнях пьют вино. Париж благоухает теплым хлебом и аппетитным запахом томящегося на вертелах мяса. Все двери трактиров широко распахнуты.

Толпы людей устремляются к собору Парижской Богоматери. Городские стражники напрасно пытаются сохранить свободной хотя бы часть улицы для проезда. Колокола собора гудят во всю мощь, взметая в воздух стаи голубей, нашедших себе приют в Божьем доме.

В соборе собираются с особым почетом и пышностью славить Господа Иисуса Христа и Деву Марию за победы, которыми Они увенчали армию маршала Люксембургского, лучшего воина французского королевства!

Изабель, сидя в нарядной, окруженной почетным караулом карете рядом со своей матерью, нежно взяла ее за руку. Госпожа де Бутвиль хотела во что бы то ни стало, чтобы дочь была рядом с ней в этот торжественный день, увенчавший славой ее сына. День этот стал вознаграждением, которого в восемьдесят пять лет дождалась эта женщина, прожившая трудную жизнь, потерявшая шестьдесят шесть лет тому назад обожаемого супруга, который был казнен рукой палача, которого никто ей не заменил и которого она не забыла. Всего лишь неширокий рукав Сены отделял площадь, где стоял собор Парижской Божьей Матери, от Гревской площади, где когда-то стоял эшафот, но взгляд мадам де Бутвиль не обращался в ту сторону…

Изабель восхищала безупречная жизнь ее матери, которая за все долгие годы своей жизни ни разу не уклонилась в сторону со своего пути. Путь ее был прям, как пряма и горда была сама эта мужественная женщина, взявшая после казни мужа, а затем и зятя своего маленького сына Франсуа за руку и отправившаяся в Лувр. Она подвела мальчика к Людовику XIII и, сделав глубокий реверанс, сказала:

– Сир, это последний из Монморанси, делайте с ним что пожелаете.

И ушла, не обернувшись. Семья де Конде взяла на себя заботу о мальчике и двух его сестрах… И вот чем увенчались их заботы – герцог Пине-Люксембург, принц де Тэнгри, маршал и пэр Франции! Маленький Франсуа превзошел все ожидания!

И разве не то же самое можно сказать о самой Изабель?

Невольно она погрузилась мыслями в прошлое. Боль и горе, которые принесла ей смерть Мадам, были для нее неожиданными. Она и не подозревала, что так глубоко привязалась к ней. В ужас ее привели подлые средства и безнаказанность виновных, и она пожелала уехать как можно дальше от крови и грязи, надеясь спокойно и достойно рядом с Кристианом де Мекленбург-Шверинским исполнять роль супруги и самодержавной принцессы. Эта роль ей казалась полезной и благородной. Она мыслила себя посланницей французского образа жизни, с его элегантностью, остроумием, изяществом.

Благодаря своему обаянию она завоевала множество сердец в небольшом немецком княжестве, и народ принял благосклонно красивую знатную даму с прелестной улыбкой и щедрым сердцем.

Изабель всегда любила светскую жизнь. Она много принимала у себя, часто устраивала праздники как во дворцах для избранных, так и на площадях для простых горожан. У нее появились друзья и враги. Врагами стали те, кто, пользуясь долгим отсутствием герцога, распоряжались княжеством как хотели. Немало горя ей причинил некий аббат де Лезиньян. Она никак не могла с ним поладить, потому что он постоянно сеял сомнения и колебания в душе Кристиана, который и без того никогда и ни в чем не был тверд и, обожая удобную и приятную жизнь во Франции, под любым предлогом старался туда уехать, оставив разбираться и справляться со всеми делами герцогиню.

Поначалу Изабель не тяготилась этим. Милый Кристиан, любитель праздников и развлечений, а вовсе не государственных дел, открыв в жене большие способности к политике, счел разумным, а главное приятным поручить ей все обременительные заботы по управлению княжеством, а сам с легким сердцем отправлялся на «лужок позеленее», чтобы порезвиться.

Однако мир, который воцарился с восшествием на престол Людовика XIV, оказался непрочным. Возобновилась война с Голландией. Против Людовика вновь стала формироваться коалиция немецких князей, и тут король с изумлением обнаружил, что герцог Мекленбургский, думать не думая о делах своего герцогства, ведет беспечную жизнь в Париже, в то время как госпожа герцогиня в одиночестве управляет скромным двором в Шверине, стараясь не только внушить почтение к Франции, но и завязать добрые отношения с соседними князьями. Король обсудил создавшееся положение со своими министрами де Лувуа и Помпоном. Но министры отсоветовали Его Величеству вызывать к себе герцога и делать ему внушения с тем, чтобы побудить его отправиться в собственное герцогство заниматься государственными делами.

– Госпожа герцогиня, судя по всему, справляется с делами гораздо лучше, – высказал свое мнение Помпон. – Она удивительно быстро выучила немецкий язык – французский был языком дипломатии, на нем говорили почти во всех канцеляриях и почти при всех королевских и княжеских дворах, но простой народ, разумеется, не знал его. И несмотря на годы, она по-прежнему полна очарования и умеет пользоваться своим шармом. На мой взгляд, она самый лучший наш посол в немецких землях. Ей даже удалось отстранить от дел аббата де Лезиньяна.

– А любовные связи? Как с ними?

– Насколько нам известно, у нее их нет. Разве что на бумаге, – прибавил государственный секретарь с улыбкой. – Переписка с Шантийи сохраняет по-прежнему первоочередное значение.

– Ну что ж, пусть все так и будет. Но полагаю, что герцогине нужно помочь. Маркиз де Фокьер отправляется у нас в Швецию. Пусть заедет по дороге в Шверин и посоветует герцогине Мекленбургской навестить в городе Целле герцога Брауншвейгского-Люнебург, и сам поедет вместе с ней. Влияние герцога Брауншвейгского очень велико среди немецких князей. Сам он весьма недалек, но тоже женат на француженке Элеоноре д’Ольбрёз. Наша герцогиня очарует их обоих.

Так оно и случилось. Незадолго до Рождества в самые морозные дни Изабель в сопровождение де Фокьера торжественно въехала в Целль. О ее приезде сообщили трубы и барабанная дробь. Ее великолепная карета была достойна правящей государыни. Она прогостила в Целле неделю, и каждый день был настоящим праздником. Договор, которого желал Людовик, был подписан. Обаяние Изабель не подвело ее и на этот раз…

Губы Изабель тронула улыбка – она вспомнила времена, когда жила одна, без своего супруга, в чужих краях. О супруге, который становился с каждым днем все несноснее, она думала с грустью. Изабель чувствовала себя оставленной, а значит, и несчастной!

Но зато она вкусила горделивое удовлетворение властью. Она назначала министров, принимала парады, любуясь гигантами в мохнатых шапках, выслушивала депутации от своего народа, прикладывала большую печать из красного воска на государственные бумаги. Она царствовала! Что могло быть увлекательнее?

К несчастью, всему этому великолепию положил конец ее супруг, чью голову все гуще заволакивали алкогольные пары. Он не желал управлять своими подданными, зато желал управлять своей супругой. Настал день, когда по приказанию господина супруга гвардейцы скрестили перед Изабель сабли, а она лишь собиралась выйти из своих покоев. И с этого дня она находилась под домашним арестом. Ей пожелали внушить, что она всего-навсего добропорядочная немецкая домохозяйка и ничего больше! Когда монсеньор изволит вернуться, он распорядится ее дальнейшей судьбой.

Но когда он соизволит вернуться? Об этом никто не имел понятия. Для сеньора супруга было главным, чтобы Изабель тихо сидела в доме и не принимала себя за правительницу, каковой не являлась! Чтобы Изабель сидела тихо? Да могло ли такое быть? На следующую же ночь щедро снабженный деньгами Бастий ускакал на лучшем скакуне во Францию.

Изабель ожидала приезда герцога. Но приехало вооруженное посольство во главе с де Фокьером с почтительной просьбой к госпоже принцессе, герцогине де Мекленбург-Шверин вернуться под покровительство Его Величества короля Людовика XIV. Заботясь, чтобы приглашение-распоряжение не нанесло ущерба чести суверенной государыни, де Фокьер оказывал ей почести, положенные путешествующей правительнице. Управление делами Шверина Изабель поручила графу Лейнсбергу, который сумел заслужить ее доверие. В Шверине по-прежнему ждали Кристиана, но ему вовсе не хотелось погружаться в бездну сложных дел своего герцогства, когда жизнь в Париже так беззаботна и приятна. Другое дело, что он не желал также, чтобы его жена правила вместо него, пусть даже у нее это получалось куда успешнее.

Именно это grosso modo[47]47
  В общих чертах (ит.). (Прим. пер.)


[Закрыть] и обрисовал Людовик Изабель, когда принял ее и беседовал с ней наедине. Он поздравил ее с возвращением и сказал:

– Мне передавали, что вы неустанно пытались цивилизовать вандалов. Они и в самом деле такие дикие, как о них рассказывают?

– Даже в большей степени, чем рассказывают, сир. Меня это несказанно удивило, так как от своего супруга я слышала, что империя немцев необыкновенно развитая.

– Так почему же он не живет там?

– Он предпочитает жить в Париже. И его можно понять. Я пыталась своими слабыми силами улучшить и изменить бытовую жизнь своего окружения, подражая в этом морганатической супруге герцога Эрнеста-Августа Брауншвейгского-Люнебурга, обворожительной пуатевенке Элеоноре д’Ольбрёз, которая преуспела кое в каких улучшениях. Например, во время еды в замке Целль запрещено теперь произносить грубые слова и ругательства, швырять хлеб, кости и тарелки с едой в лицо друг друга, сопровождая их поносными словами. Запрещено также напиваться во время застолий до бесчувствия, чтобы слуги не развозили своих господ по домам на тачках.

– Вы, похоже, смеетесь надо мной?

– Господь бы не попустил, чтобы я так забылась, сир! Герцогиня Элеонора внесла изменения также и в немецкую кухню, по правде говоря, весьма скудную: капуста на завтрак, капуста на обед и на ужин снова капуста… Довольно однообразно.

– Так значит, вы поддерживали добрые отношения с княжеским двором Целля?

– Отношения наши были просто великолепными, сир.

– В таком случае вам придется снова уехать, моя дорогая! Только вы сможете успешно выполнить кое-какие деликатные поручения, касающиеся немецких князей… И возможно, даже самого императора…

– Но, сир… Герцог Кристиан больше не позволит мне покинуть Шверин, если я вернусь туда!

– Он получит от меня соответствующие указания. Надеюсь, он не собирается разорвать наш союз?

– Скажу без утайки, что он скорее умрет, чем разорвет его. Герцог Кристиан не богат идеями, но эта укоренилась в нем очень крепко, – не без улыбки ответила Изабель.

Получив поручение и став таким образом тайной посланницей, Изабель с этих пор ездила то туда, то обратно, живя то во дворце в Шверине, то в Ратисбоне, смотря по необходимости. И ссорилась со своим супругом, когда им вдруг случалось встречаться. Недовольство супруга росло, и однажды он приказал своим гвардейцам арестовать Изабель и поместить ее в тюрьму.