Читать книгу "Принцесса вандалов"

Изабель с волнением приблизилась к королевам, чтобы с ними поздороваться. Она в первый раз виделась с Анной Австрийской после своих злоключений, но королева-мать встретила ее тепло и радушно.

– Мы рады видеть вас, милая герцогиня! Нам известно, сколько страданий выпало вам из-за ваших попыток вернуть Франции мир, а ее самому славному воину место, какое он никогда не должен был покидать. Видеть вас нам всегда отрадно.

– Какое счастье, – прибавила Генриетта-Мария, – что вы не позволили безумству моего сына увлечь себя в Англию, когда он был всего лишь странствующим принцем. Ваши несравненные достоинства посредницы погибли бы в туманах Англии.

– Я никогда не чувствовала себя достойной такой чести, Ваше Величество, но кроме того, никогда бы, как мне кажется, не могла покинуть Францию. С тем большим восхищением я взираю на мужественную королеву Англии, столь великолепно носящую ее корону. Другого и нельзя было ожидать от дочери всеми любимого и всеми оплакиваемого Генриха Четвертого.

Изабель заняла место на балконе, где сидели герцогиня де Навай, герцогиня де Креки и госпожа де Мотвиль, которая хотя и не была герцогиней, но была наперсницей и любимой подругой королевы-матери, что стоило титула герцогини. Изабель была в прекрасных с ней отношениях и не замедлила задать вопрос, который немало удивил госпожу де Мотвиль.

– Я не вижу моей кузины, герцогини де Лонгвиль, – сказала Изабель. – И супруги господина принца. Неужели они не были приглашены?

– Вы должны быть осведомлены об этом лучше меня! – воскликнула та в ответ. – Судя по слухам, госпожа де Конде вновь лежит в постели из-за неблагополучных родов, а госпожа де Лонгвиль, удалившись в монастырь кармелиток, еще не чувствует себя достаточно окрепшей, чтобы противостоять миазмам двора. Думаю, вам лучше других известно, что герцогиня де Лонгвиль задумала поменять знаменитую каску с белыми перьями на нимб святой?

Изабель улыбнулась. Она хотела выяснить официальную версию отсутствия своих родственниц. От принца де Конде она знала, что Анна-Женевьева готова была снизойти до появления при королевском дворе только в том случае, если будет приглашена отдельно и только к королевской чете. А что касается Клер-Клеманс, то принц категорически запретил своей супруге принимать королевское приглашение и присутствовать на празднике.

Дело в том, что Клер-Клеманс по-прежнему не уставала похваляться своими подвигами в Бордо и поливать Мазарини грязью, что было теперь совсем неуместно. Особенно когда речь шла о человеке, чьи дни, похоже, были сочтены…

Кардинал нисколько не обольщался относительно своего состояния. Слуги видели, как по вечерам, оставшись один, он, опираясь на трость, медленно обходил комнату за комнатой в своем дворце-музее, останавливаясь то перед греческой статуей, то перед картиной известного мастера, то перед витриной с ювелирными украшениями и драгоценностями. Больше всего его завораживали бриллианты, и он стал владельцем нескольких самых красивых в мире камней. Он ласкал эти камни, любовался ими и душераздирающе вздыхал. Кардинал прощался, не скрывая, как больно дается ему прощание.

– Все сокровища мира ничто по сравнению с райскими кущами, – осторожно попробовал утешить его духовник, стараясь поддержать несчастного больного. Но Мазарини вздохнул еще горше.

– Вы, без сомнения правы, отец мой, но я совсем не уверен, что меня пригласят пребывать среди избранных, – отозвался Мазарини и снова тяжело вздохнул.

Чувствуя, что смертный час его приближается, Мазарини решил устроить у себя во дворце праздник, память о котором должна была сохраниться надолго. После праздника он решил удалиться в суровый Венсенский замок и там готовиться к встрече с Господом. Поводом для празднества послужил новый дипломатический успех кардинала: он сумел договориться о женитьбе юного Месье, младшего брата короля, на принцессе Генриетте Английской. В Англии царствовал теперь славный Карл II, двоюродный брат Людовика XIV, и этот брак обеспечивал мир на северо-востоке, так же как брак короля обеспечивал мир на юге.

Праздник удался на славу. Актеры театра Месье под руководством Мольера, который писал для них пьесы, представили две комедии: «Шалый, или Все невпопад» и «Смешные жеманницы». Пьесы необыкновенно понравились, все хохотали до упаду. Не хуже оказался и великолепный ужин, а после бал.

На балу Анна Австрийская сама представила Изабель своей невестке:

– Я посоветовала бы вам приглашать к себе госпожу де Шатильон, если вы вдруг загрустите, – сказала она. – Мне кажется, она способна развеселить даже плачущую вдову. К тому же играет на гитаре!

– Куда хуже, чем мой брат, мадам, – осмелилась возразить Изабель. – У него теперь оказалось немало времени, чтобы усовершенствовать свой талант.

– Небольшая епитимья пойдет ему на пользу, – обронила королева с легкой улыбкой. – Для мирной жизни королевства полезно, если шпаги спокойно почивают в ножнах. Почему бы ему не жениться? Это его развлекло бы.

– Сначала он должен найти родственную душу, – вздохнула Изабель, еще не забыв грозы, которую пережила, когда принц решил поделиться с Франсуа своей замечательной идеей. К удивлению принца, молодой человек встретил ее взрывом ярости.

– Я урод без единого су! Кем должна быть невеста, чтобы удовольствоваться мной и отдать мне деньги и титул?! Ничтожным убожеством!

– Ваши любовницы не находили в вас недостатков, – недовольно возразил Конде.

– Помогал запах пороха. Красавицы всегда любили солдат, являвшихся к ним после ужасов битвы. Что общего между воином и дворянином-провинциалом, от которого несет навозом и конскими яблоками?!

– С каких это пор Монморанси сделался провинциальным дворянином? – оскорбилась Изабель. – Дайте себе, по крайней мере, труд увидеться с мадемуазель, о которой мы ведем речь.

– Не вижу в этом никакой необходимости до тех пор, пока монахиня, которой принадлежат все титулы, от них не отказалась. Но сказать по правде, я не вижу причины, по какой она бы это сделала…

На этом разговор был закончен.

Глава VIII
Наперсница

Нравилось это придворным или не нравилось, но они были вынуждены провести конец года в Венсене, и причина для этого была более чем серьезной: Мазарини, слабевший день ото дня, решил, что умрет в этом замке. Король следил за кардиналом, словно за молоком на огне, и последовал за ним в Венсен, а за королем все придворные. Принц де Конде обосновался в Сен-Море, не желая потерять ни единого мгновения агонии своего заклятого врага и… желая быть рядом с королем, который едва скрывал свое нетерпение. Королевская власть – уже всерьез! уже подлинная! – была на расстоянии протянутой руки!

Из почтения к матери, которая не могла скрыть своей печали, Людовик старался не показать снедающего его нетерпения и занимался подготовкой французско-английской свадьбы, решение о которой было окончательно принято на Рождество.

Королева Генриетта-Мария с дочерью уехали в Лондон и должны были вернуться во Францию весной.

Изабель не покидала своего парижского особняка, проводила время с госпожой де Бриенн и ждала возвращения Бастия. Принц де Конде с каждым днем ценил его все больше и давал ему самые сложные и деликатные поручения. Сначала он отправил его в Рим, а затем брал с собой в путешествия на восток Франции, которых было несколько. Вернувшись из последнего, принц навестил Изабель. Лицо его излучало удовлетворение.

– Вот славно слаженное дельце! У меня в кармане разрешение папы и согласие нашей печальницы-монахини. Не буду скрывать, ее согласие я получил без труда. Бедняжка до смерти тоскует в монастыре, куда кинулась, уж не знаю, по какой глупости. Она была несказанно рада возможности снова оказаться при дворе, да еще с титулом принцессы! Так что она готова передать все свои права, титулы и имущество сестре.

– А сестра?

– Она изъявила желание посмотреть.

– Посмотреть что?

– Не что, а на кого. На претендента, разумеется.

– Фамилии Монморанси ей недостаточно?! – гневно вспыхнула Изабель. – Она хочет посмотреть, все ли зубы у него на месте, словно покупает лошадь?!

– Боже мой! А я-то хотел предложить вам поехать вместе с Франсуа в Линьи! Но если вы вспыхиваете на каждом шагу, как солома, то я продолжу свой крестный путь в одиночестве и отвезу его туда сам. Впрочем, так будет даже лучше. Вы слишком хороши собой, чтобы ей понравиться, а с вашим замечательным характером мы вмиг доживем до драмы.

– Не говорите глупостей и скорее отвечайте мне! Сама она какая?

– Недурна! Белокурая, спокойная, выражение лица немного… коровье. Но за́мок! За́мок великолепен! Самый что ни на есть герцогский! Есть и башни, и навесные галереи и просто галереи, а уж обстановка! Просто сказочная! Франсуа должен быть доволен! Вряд ли он найдет для себя что-то лучшее! Ваш Шатильон просто жалкая дыра по сравнению с этим замком!

– А где расположен этот замок?

– В округе Бар. Самые крупные города поблизости это Нанси, примерно в шестнадцати лье[29]29
  Лье – примерно три километра. (Прим. авт.)


[Закрыть], Мец – лье в двадцати, Труа – в двадцати шести и наконец в тридцати лье находится Реймс, но вам, девочкам, это мало что говорит! – заключил принц и улыбнулся сардонической улыбкой фавна.

Видя ее, Изабель всякий раз хотелось его побить. Она ждала, что принц немедля заключит ее в объятия, но принц не сделал к ней ни шагу.

– Подумав, я решил, что отправлюсь туда один с Франсуа, а вы посмотрите, с чем мы вернемся.

Разговор этот состоялся шестого марта. А в ночь с восьмого на девятое марта в Венсене в четыре часа утра, когда король мирно спал рядом с молодой женой, в его спальню вбежала Пьеретт Дюфур, одна из камеристок Марии-Терезии, и разбудила Его Величество. Ей было поручено это сделать, если Его Преосвященству станет хуже. Кардинал испустил последний вздох между двумя и тремя часами утра. Не будя супруги, король мгновенно поднялся, оделся и явился в спальню покойного, где уже находился маршал де Граммон. Король обнял его со слезами на глазах.

– Мы потеряли доброго друга, – прошептал он.

Король распорядился, чтобы траурная одежда была черной, как если бы кардинал был членом королевской семьи, и много плакал, тогда как королева-мать не проронила ни единой слезинки. Все свои слезы она уже выплакала.

Несколько часов спустя король отправился в Париж, где на следующий день был назначен совет министров.

Венсенский замок мгновенно опустел, вслед за королем его покинули и придворные. Тело Мазарини оставалось в замке, над ним витал дух покоя тех, кому было нечего больше бояться, и тех, кто больше ничего от кардинала не ждал.

Новость распространилась со скоростью порохового взрыва, но за ней последовала другая, и она была еще удивительнее, потому что была неожиданной.

Десятого марта в семь часов утра в Лувре министры собрались на совет в той самой зале, где собирались обычно при жизни кардинала. Министров и государственных секретарей было семь, и все они теснились вокруг канцлера Сегье, исполненного в этот день особенного достоинства. С высоты своего величия канцлер весьма насмешливо поглядывал на суперинтенданта Николя Фуке, а тот словно бы и не замечал его выразительных взглядов. Фуке был, как всегда, элегантен и, несмотря на утренний час, одет с иголочки. В отличие от канцлера он еще более, чем всегда, держался в стороне от всех, стоял у окна и поглядывал время от времени на затянутую туманом Сену. Туман был так густ, что противоположного берега не было видно.

Вошел одетый в черное король. После взаимных приветствий Людовик направился к своему месту, но не сел, а встал возле своего кресла, вынудив стоять и всех остальных. Повернув голову, он пристально посмотрел на канцлера Сегье, и под этим взглядом тот лишился всей своей важности. Король смотрел взглядом господина, и, когда заговорил, голос его зазвучал совершенно по-иному.

– Господа, – начал свою речь король, – я собрал здесь своих министров и государственных секретарей, чтобы сказать им, что до сих пор я по собственному желанию позволял распоряжаться делами господину кардиналу. Но теперь заниматься ими буду я сам. Вы будете помогать мне советами, когда я вас спрошу. Процедура с государственной печатью останется прежней, но я приказываю вам скреплять ею только то, что я одобрю, и только те бумаги, которые принесет от моего имени государственный секретарь. А государственным секретарям я приказываю не подписывать ни одной бумаги, будь то паспорт или пропуск, без моего ведома и без моего на то согласия.

Король сделал еще несколько сообщений частного характера и удалился, оставив совет в полном недоумении и расстройстве. Сегье отправился домой и слег в постель, почувствовав, что болен. Фуке сразу же поспешил к королеве-матери. Анна Австрийская рассмеялась, пожав плечами:

– Он только делает вид, что способен всем этим заниматься, но на самом деле мой сын слишком любит удовольствия. Его несомненно похвальное рвение к делам очень скоро сойдет на нет.

Но королева ошиблась. Рвение к делам не покидало короля пятьдесят четыре года. Погруженная в заботы, тревоги и печали, Анна Австрийская не заметила, как вырос и возмужал ее сын. Она не предполагала, что он станет неутомимым тружеником и что время его царствования прослывет великим веком и символом его станет солнце. Да и мало было вокруг юного Людовика придворных, которые, подобно герцогине де Шатильон, сумели распознать грозу во взгляде светлых глаз молчаливого подростка. Но все пошло именно так, как давно уже предсказывала Изабель.

Семнадцатого марта Изабель присутствовала в часовне замка Линьи при венчании своего брата с Мадлен-Шарлоттой де Клермон-Люксембург и едва могла сдержать слезы радости. Франсуа был спасен! Перед ним открылось будущее! Он не был обречен бесцельно бродить по холодным комнатам чужого замка!

Знакомство и обручение прошли ко всеобщему удовольствию как нельзя более благополучно. Двадцатитрехлетняя невеста, кроткая и застенчивая блондинка, неожиданно улыбнулась представшему перед ней суженому с несовершенной статью. А суженый, придирчиво оглядев ее, улыбнулся ей в ответ, сказав слегка насмешливым тоном:

– Честное слово, госпожа герцогиня, если вы согласны удовольствоваться мной, то мне кажется, мы составим с вами супружескую чету, способную достойно продолжить род наших предков. Я некрасив, у меня дурной характер, но я никогда не подводил тех, кто оказывал мне честь довериться мне и на меня положиться. И я приложу все силы, чтобы защитить имя, которое вы мне доверите. Имя и детей, которых, быть может, вы по вашей доброте мне подарите!

Изабель вздохнула с облегчением. Две семьи соединили свои судьбы. Изабель благодарила небо, что Мадлен-Шарлотта оказалась куда привлекательнее своей старшей сестры и что старшая сестра не отказалась от благ, предложенных ей принцем Конде ради того, чтобы младшая вышла замуж. Старшая сестра была статью и ростом похожа на ландскнехта, и Изабель трудно было себе представить, как Франсуа атакует эту громаду во время сражений на супружеской кровати.

Госпожа де Бутвиль и ее старшая дочь маркиза де Валансэ от души поцеловали ту, что отныне стала их невесткой, и от всего сердца пожелали молодым супругам всяческого, какое только может быть на земле, счастья, после чего Изабель и принц де Конде задернули полог брачной постели.

На следующее утро и гости, и новобрачные были в превосходном настроении, а Франсуа так просто светился. А вскоре появился и королевский курьер, он встал на одно колено и подал Франсуа грамоту, которая передавала графу де Бутвилю титулы и владения герцогов де Люксембург и де Пине.

– Остается только занять место в истории, покрыв эти имена славой при первой возможности, – сказал новоиспеченному герцогу принц де Конде, обнимая его.

– С божьей помощью не премину это сделать, – отвечал герцог Люксембургский с несвойственной ему серьезностью.

Поздравления дождем сыпались на новобрачных, а Конде между тем подошел к Изабель, которая стояла в стороне и наблюдала за происходящим.

– Отчего вы так серьезны, моя красавица? Вы, по крайней мере, могли бы сказать мне, что довольны мной.

– Если бы я не была довольна, я была бы строптивицей! Вы стали спасителем моего брата, дорогой принц, и я надеюсь, что Франсуа сумеет вас за это отблагодарить.

– У вас просто мания переворачивать все с ног на голову, дорогая! Напомню вам ваши собственные слова: разве граф де Бутвиль не следовал за вами самыми злополучными путями, отказавшись от родины и собственной будущности? За его будущность я совершенно спокоен, он умнейший тактик, и солдаты его обожают. Уж маршалом-то Франции он станет непременно. А теперь пора возвращаться в Париж. Нас там ждет еще одна свадьба.

Принц говорил о свадьбе, которая должна была состояться в конце месяца и была последним детищем дипломатических усилий Мазарини. Филипп Французский, герцог Орлеанский, носивший титул Месье, сочетался браком с принцессой Генриеттой Английской, своей кузиной, и эту свадьбу король как первое светское событие своего царствования собирался отпраздновать с небывалой пышностью. Часть гостей оставила замок Линьи, предоставив Франсуа возможность поближе познакомиться с новым образом жизни и в первую очередь с женой, а потом уже и с землями, за какие он теперь отвечал. Огромное состояние не было неприятно молодому человеку, который постоянно нуждался в деньгах, а между тем он обладал вкусом к роскоши и стремлением жить на широкую ногу.

– Самое время установить в моих владениях порядок по моему вкусу. Я дам понять здешним людям, что теперь у них есть господин, который будет заботиться об их процветании и благоденствии. Затем нужно будет придать необходимый блеск моему новому жилищу, зачать ребенка, а там я к вам снова присоединюсь, – пообещал брат Изабель, несколько удивленной такой его прытью.

– А разве вы не собираетесь представить герцогиню ко двору? – поинтересовалась она.

– Разумеется! Но в Париже я жену не оставлю. Париж для нее неподходящее место, а мне как-никак снова придется занять свое место в армии короля!

– Зачем? Сейчас нет никаких войн.

– Но я жду, когда они вновь начнутся. Я солдат! И надеюсь прославить фамилию, обладателем которой я стал![30]30
  В самом деле Мадлен-Шарлотта редко будет выезжать из Линьи. Решив обеспечить себя большим числом потомков, Франсуа позаботится о том, чтобы она рожала детей почти каждый год. (Прим. авт.)


[Закрыть]

– Мне кажется, ваша жена – славная девочка. Вы можете доверить ее мне.

– Вам? В вас слишком силен вкус к авантюрам! Вряд ли вы сможете прожить с ней в ладу. У нее спокойный добродушный характер, и я нисколько не хочу, чтобы она менялась.

Изабель на секунду задумалась, как ей отнестись к словам брата. Уж не рассердиться ли? Но не рассердилась, пораженная внезапным озарением, которое ее осенило.

– Или я ошибаюсь, или вы собираетесь устроить свою супружескую жизнь по образцу нашего дорогого принца де Конде? – осведомилась она.

– Что вы под этим подразумеваете?

– А вы не понимаете? Сельские радости мирной деревенской жизни для герцогини и разнузданные утехи и жизнь при дворе для вас? Сколько времени мы уже не видели принцессу де Конде? С поры ее, так сказать, военных подвигов? Во время Фронды она старалась помочь своему супругу в его дерзновенных предприятиях, а теперь он позволяет ей приехать разве что в Шантийи. Он держит возле себя своего сына, который достиг возраста, когда мальчиков передают в мужские руки, и это вполне естественно, а принцесса болеет и страдает от выкидышей, хороня неродившихся младенцев, у которых не хватает жизненных сил, чтобы задержаться на земле. Итог: юный герцог Энгиенский по-прежнему единственный наследник, поскольку малышка мадемуазель де Бурбон умерла вскоре после свадьбы короля. Какая горестная судьба! И такую же вы готовите для своей супруги?

– Я лишь хочу, чтобы у меня были здоровые полноценные дети, выросшие на свежем деревенском воздухе!

– При условии, что деревенский воздух не будет отравлен порохом, а поля истоптаны солдатскими сапогами!

Изабель сама не заметила, как повысила тон, а терпение не было главной добродетелью Франсуа. Он отозвался крайне сухо:

– Я предпочитаю, чтобы моя жена жила деревенской жизнью, а не такой, как вы. Жизнью придворной куклы, в которой развлечения вытесняют заботу о детях, которых передают с рук на руки!

Изабель показалось, что она плохо расслышала или чего-то недопоняла в словах брата, хотела попросить повторить, но потом приняла удар.

– Я не знала, что вы так жестоки, Франсуа, – сказала она. – И тем более не могла подумать, что свою жестокость вы обрушите на меня.

Изабель повернулась и направилась к замку, чтобы попрощаться с невесткой, прежде чем сесть в карету. Вернувшись, Изабель увидела возле кареты де Конде, он подошел проститься и сиял довольством.

– Надеюсь, вы довольны мной? Мы проделали недурную работенку, не правда ли?

– Вы даже представить себе не можете, до какой степени я довольна. Довольству моему нет и не будет предела, так как герцог Люксембургский до конца своих дней не пожелает ничего другого, как только следовать за вами всегда и во всем.

– Это упрек?

– Нет, констатация. Мы увидимся в Париже, монсеньор. Трогай, Бастий! Мы спешим!

Бастий пустил лошадей без промедления. И только когда они остановились в Сен-Дизье, чтобы дать передохнуть лошадям, он осмелился сообщить герцогине, что она оставила в замке Агату де Рику, свою камеристку. Бастий надеялся вызвать на ее лице улыбку, он догадывался о катящихся за задернутыми шторками слезах своей герцогини, сама мысль об этом была для него невыносима. Но улыбки не дождался.

– Ничего страшного, – ласково сказал он. – Госпожа де Бутвиль привезет ее…

Две недели спустя монсеньор де Конак в часовне Пале-Рояля в Париже благословил союз Филиппа Орлеанского и Генриетты Английской в обстановке самой что ни на есть торжественной и доброжелательной. Жениху, хорошенькому, несколько женственному юноше недавно исполнился двадцать один год. Он сверкал тысячью огней, словно звезда, в наряде, расшитом жемчугами и бриллиантами, среди своих придворных, юных красавчиков, его сердечных друзей. Омрачило его лишь присутствие блестящего герцога Бэкингемского, прелестного юноши, который не давал себе труда скрывать свое огорчение по поводу этого союза. Юной невесте исполнилось семнадцать лет, она была обворожительна и откровенно наслаждалась тем удивлением, какое читала в глазах окружающих с тех пор, как приехала во Францию после своего пребывания в Англии. Она вернулась в Англию, когда ее брат Карл вновь занял трон в своей стране и она вновь обрела его родственное покровительство.

За несколько месяцев она, угловатый неуклюжий подросток, которого еще недавно видели при французском дворе, превратилась в ослепительной красоты девушку с цветущими розами на щеках, удивительными синими глазами и сияющими темными волосами. Перед ее улыбкой невозможно было устоять, и первой жертвой пал… Его Величество король! А еще за год до этого он издевался над братом, что тот берет себе в жены «косточки от святого мученика». Теперь же он был околдован и не скрывал этого. Следствием этого явилось то, что глаза молодой королевы Марии-Терезии наполнились слезами, и ей стоило немалого труда их удержать. Однако эти подробности не прошли незамеченными, и неистощимый Лоре написал очередное славословие, несомненно, надеясь усмирить им все всколыхнувшиеся страсти:

 
О, юность царственной четы,
Очарованье красоты!
Она порукой будет счастью,
Что любящих ждет впереди.
 

Но увы! Добросовестному придворному и добросовестному поэту Лоре не удалось ничего смягчить и ничего уладить. Очень скоро всем стало очевидно, что принц – ревнивец, причем поистине неизлечимый, поскольку страдало его самолюбие, а его юная жена – изощренная кокетка. В Париже, где у принца был свой двор, блестящий и оживленный, трения молодой четы были мало заметны, но когда весной молодые супруги присоединились к королевской чете в Фонтенбло, то на «Карте нежности» прокладывались самые неожиданные маршруты. И герцогиня де Шатильон, сама того не желая, оказалась замешанной в этих странствиях. Нежные воспоминания об Изабель сохранил не только Карл II, но и его мать, королева Генриетта-Мария, которая была ей очень благодарна за то, что она не женила на себе романтически настроенного странствующего принца, тем более что ей это было очень легко сделать. Обаяние Изабель, ее живой нрав и острый язычок расположили к ней молодую герцогиню Орлеанскую, и она приняла ее в свой самый тесный кружок, куда входили еще две дамы – герцогиня де Валентинуа, урожденная де Граммон, сестра обольстительного графа де Гиша, сердечного друга Месье, и госпожа де Лафайет, написавшая впоследствии мемуары о дворе Генриетты Английской. Относительно своего двора Мадам и Месье были полностью согласны – что, надо сказать, было случаем редким, – считая, что окружать их должны люди красивые, остроумные и молодые. Месье хотелось, чтобы его двор был более блестящим, чем двор его царственного брата. И он в этом преуспел. Даже фрейлины Генриетты были красивее, среди них блистала Атенаис де Тоннэ-Шарант, будущая маркиза де Монтеспан, а самой скромной была некая Луиза де ла Бом ле Блан де Лавальер.

Возможность присоединиться к королевскому двору в Фонтенбло обрадовала Изабель. Она нуждалась в каком-то отвлечении, открыв для себя, что на самом деле думает о ней ее так нежно любимый брат. Пережить его откровенное признание ей было нелегко.

Вернувшись из Линьи, она два дня не выходила из дома, выплакивая свое горе. Доверила она его только госпоже де Бриенн, старшей своей подруге, которая способна была понять все и порой даже объясняла то, что не поддавалась никакому объяснению.

По некотором размышлении госпожа де Бриенн сказала Изабель:

– Я надеюсь, вы меня простите, если поначалу я, возможно, усугублю вашу боль, и только потом дам вам от нее лекарство. Хирурги называют подобные операции очищением раны.

– И что же вы хотите мне сказать?

– Что искреннее благоговение, какое испытывает новоиспеченный герцог к своему кумиру, вызывает в нем желание подражать ему во всем, в том числе и в отношении устройства своей семьи, с одним только отличием, что де Конде, собираясь расстроить свой брак, опасался заводить детей, а Франсуа ничуть не опасается этого. Получив великолепный титул и значительное состояние, ваш брат, продолжая мечтать только о том, чтобы снова оказаться на войне, не считает нужным отягощать себя устройством семейной жизни. Веселой и роскошной жизнью, благо она стала ему доступна, он будет жить со своими друзьями, и не собирается делить ее с женой. А Мадлен-Шарлотта тем временем будет населять свой огромный замок выводком детишек, потому что ее супруг желает иметь большое потомство. Думаю, он намерен делать ей в год по ребенку, так что ей не часто придется покидать Линьи.

– Я охотно поверю вам во всем, что касается семейной жизни Франсуа, но не понимаю, почему он вдруг так переменился ко мне.

– Он не хочет, чтобы вы стали для его жены образцом и кумиром.

– Но мне казалось, что он меня любит.

– Мне тоже. И я уверена, что он продолжает вас любить.

– А я уверена в обратном. Раздражение и пренебрежение – не признак хороших отношений. А я могу поклясться, что в голосе моего брата звучало презрение. Я не удивлюсь, если в скором времени он, вполне возможно, откажет мне от дома.

Последние слова Изабель заглушило рыдание. И ее старинной приятельнице не оставалось ничего другого, как раскрыть ей объятия и по-матерински прижать к своей груди.

– Я предупреждала, что мои слова подействуют на вас болезненно, но, если смотреть фактам в лицо, трудно не извлечь из них урока. Помните, что вы по-прежнему остаетесь возлюбленной его кумира.

– Кумир теперь всеми силами старается стать образцовым придворным. Войны, чтобы вновь окружить его ореолом, не предвидится. Не знаю, сколько еще времени принц будет завораживать герцога Люксембургского.

– Может быть, тут вы правы, – задумчиво подхватила госпожа де Бриенн. – В таком случае вам придется переключить его внимание на себя. Если ваш брат заболел манией величия, вы должны утереть ему нос, став влиятельной и могущественной. Может быть, восхищение вами все расставит по надлежащим местам у него в голове.

– Я не уверена, что мне самой хочется величия и влиятельности. Но если Франсуа постигла эта болезнь…

– На этот счет у меня нет никаких сомнений.

Дальнейшие события блестяще подтвердили правоту госпожи де Бриенн.

Грамоты, полученные Франсуа на следующий день после свадьбы, подлежали регистрации в парламенте. Следуя установленному правилу, Франсуа явился туда в сопровождении принца де Конде и его сына, герцога Энгиенского, но выбежал в самом скором времени в страшном гневе, сыпля проклятиями и клянясь, что ноги его никогда больше там не будет! Свое обещание он сдержал.

А в парламенте произошло вот что: в ассамблее герцогов и пэров Франции новоиспеченного герцога Люксембургского посадили на восемнадцатое место. Услышав это, Франсуа пришел в ярость. На восемнадцатое?! Он должен занимать второе! По старшинству он должен следовать сразу за герцогом д’Юзесом, первым пэром Франции. Президент парламента был весьма удивлен горячностью молодого человека. Претензии его показались ему чрезмерными, поскольку он только на днях получил титул герцога. На что Франсуа заявил, что королевская грамота, которая передает ему титул и земли, не учреждает новое герцогство, а ставит его во главе уже существующего, а существует это герцогство с 1581 года. И древнее его только одно герцогство Юзес!

Франсуа сумел совладать со своим гневом, но не смирился и предпочел молчаливую борьбу. Он подал письменный протест, который положил начало нескончаемой тяжбе о старшинстве в ассамблее герцогов и пэров. Эту тяжбу он будет вести всю свою жизнь, поначалу тихо, а после своих многочисленных военных побед оглушительно громко, защищая свои права во весь голос.

Изабель, узнав об этом, улыбнется. Это было дело мужчин, ее оно не касалось.

Появление Генриетты Английской в Фонтенбло вдохнуло новую жизнь в старинный замок Франциска I. Теперь он был наполнен молодыми голосами, весельем и всевозможными развлечениями. Пыль отошедших царствований рассеивалась, менялись нравы и обычаи двора. От зоркого взора Изабель не укрылось, что в Фонтенбло царит не две королевы, а три, и главная совсем не та, что носит на голове корону.

С приездом Мадам – Генриетты Английской – бедняжку Марию-Терезию оттеснили в сторону, и единственным для нее прибежищем стали широкие юбки свекрови. Подлинной королевой в эту чудесную весну стала Генриетта. Король посвящал ей все дневное время, которое оставалось у него от государственных дел, и еще несколько часов ночного, день ото дня все более поздних, какие он до этого проводил обычно в постели жены. Герниетта стала средоточием – надо сказать, чарующим – всех праздников, лесных прогулок, охот, купаний в Сене, концертов и представлений на свежем воздухе. Королевской четой теперь были не Людовик и Мария-Терезия, а Людовик и Генриетта. Вокруг них кипела жадная, жестокая, полная раблезианских страстей жизнь молодых людей, которые, несмотря на свою разнузданность, были великолепны и полны огня. При французском дворе в ту весну числилось около двухсот человек, и все были покорены Мадам, все дышали ею. Пение скрипок и гром фейерверков оглашали ночи в старом замке, где, казалось, больше никто не спал.