Читать книгу "Принцесса вандалов"

Содержимое оказалось еще интереснее. Кроме немногочисленных писем Мадам и еще нескольких лиц, там лежало множество писем Изабель. Незначительные записки, любовные письма и язвительные послания, в которых герцогиня «казнила» всех, кто представлял собой цвет двора – короля, королеву, Мадам, Месье. И даже любимого своего младшего брата герцога Люксембургского и принца де Конде. Язвительные насмешки автора вызывали невольный смех и мешали видеть некоторую разницу в почерке, каким были написаны эти письма, иначе стало бы мгновенно ясно, что они фальшивка. У графа де Варда было время, чтобы поупражняться и в почерке, и в изготовлении писем. После того как стало известно содержание писем, двор отвернулся от Изабель. Король отдал приказ об изгнании герцогини Мекленбургской, и она была отправлена в Мелло. Мадам дала ей знать, что больше никогда не желает ее видеть. Франсуа никак не заявил о себе, сохраняя презрительное молчание. Один только принц де Конде поздним вечером появился в замке. Агата преградила ему путь, сообщив, что ее госпожа в плачевном состоянии и никого не принимает.

– Пощадите ее, монсеньор, и оставьте в покое, – осмелилась сказать она. – Ей причинили столько зла, что больше она не выдержит.

Принц отстранил Агату.

– Занимайтесь тем, чем вам положено! Если бы я хотел ей зла, я написал бы ей письмо! Листок бумаги, как мы видим, ядовитее прямого разговора с глазу на глаз.

– Она не выдержит разговора, – заплакав, ответила Агата. – Не посягайте на ее единственное достояние – тишину!

– Вы и ваш супруг, госпожа де Рику, давно служите нашим семьям, и могли бы лучше знать меня! Вы меня тотчас пропустите, а я позову вас, если мне понадобится ваша помощь.

Принц вошел. В спальне было темно. Бархатные шторы были плотно задернуты. Свеча едва освещала постель со сбитыми простынями. Видна была лишь опущенная рука Изабель, а ее лицо оставалось в тени. Изабель лежала, откинувшись на подушки, и ее заслонял полог.

Принц взял руку Изабель и удивился, как она холодна. Боясь самого страшного, он откинул полог и поднес свечу к лицу больной. Изабель открыла глаза.

– Если вы пришли удручать… меня… еще больше… вы жестоки… Ненавистники одержали победу. Так позвольте мне хотя бы спокойно умереть…

– Кто говорит о смерти?

Наклонившись еще ниже, принц крепко обнял страдалицу, но она так болезненно застонала, что он ослабил объятия и, собираясь уложить ее поудобнее, увидел кровавое пятно на рубашке под левой грудью.

– Агата! – громко позвал он.

Камеристка появилась в ту же секунду.

– Что это такое? – спросил принц, указывая на пятно.

– Рана опять кровоточит, – всхлипнула Агата. – Я не хотела, чтобы вы это видели! Госпожа пыталась, но я успела вовремя, и клинок только скользнул по коже…

– Но почему, господи, почему?

– Разве вы не знаете, сколько горя причинили ей придворные дамы и господа? Что ни день нам приносят оскорбительные письма, а господин герцог, пребывая в Германии, не может встать на защиту супруги. Ничтожный Вард погубил ее честное имя! Даже родной брат…

– Оставьте Люксембурга в покое, он ни на секунду не поверил низким наветам! Они были так грубы!

– Так вы приехали поддержать ее, монсеньор? С вашего соизволения я попробую подкрепить ее силы…

Агата взялась за чашку с травяным отваром, а принц приподнял несчастную и держал, обнимая ее.

– Ее лечит Бурдело, я надеюсь? – спросил он встревоженно.

– Его мы не застали, а госпожа никого другого звать не хочет… По причине пересудов. Если станет известно, что она пыталась покончить с собой, то решат, будто она виновата… А она, она в невыносимом горе и ничего больше. Если бы ей удалась попытка, она лишила бы себя не только жизни, но и христианского погребения. В каком же надо быть отчаянии, чтобы дойти до такой крайности!

– Рассуждать будем после! Сейчас нужно справиться с ее плачевным состоянием! Куда смотрит ее верный пес? Где Бастий?

– Понятия не имею, честное слово! Недавно видела, как он шел по двору, держа в руках какую-то книгу.

– Самое время почитать, право слово! Отправьте кого-нибудь из слуг в Шантийи! Пусть сообщит, что я в Мелло и жду здесь своего врача Бурдело! Принц де Конде ждет! И постарайтесь найти Бастия! Он мне нужен! И еще скажите, вы знаете, где госпожа де Бутвиль – в Преси или в Валансэ?

– Она давно вернулась к себе в Преси, монсеньор. У нас пробыла всего несколько дней, погостила и уехала к себе. Вы хотите, чтобы я послала за ней?

– Не сейчас. Подождем, что скажет Бурдело!

В ожидании врача Конде сам отправился на поиски Бастия. Он спустился во двор и увидел, что Бастий выходит из кузницы, держа в руках небольшую книжонку, которую стал запихивать в карман. Когда Конде хлопнул его по плечу, Бастий вздрогнул.

– Тебя ищут повсюду, дружок! Что тебе понадобилось в кузнице?

– Приводил в порядок оружие. Что желательно от меня монсеньору?

– Сначала покажи то, что спрятал в карман. И не пытайся солгать, я видел, что это книга.

Бастий и не собирался отрицать.

– Мерзкая грязь, вот что это такое, – прогудел он, передергивая могучими плечами. – Но тот, кто все это написал, не потащит ее за собой на небеса.

– Давай сюда.

– Я не думаю, что монсеньора книжонка порадует.

– Давай ее сюда!

И все-таки получить книгу оказалось нелегко. Бастий вытаскивал ее страшно неуклюже, не желая отдавать принцу. Но вот книга все-таки у Конде. Похоже, что-то вроде романа, какие нередко читают при дворе. Автор граф де Бюсси-Рабютен. Между двумя посланиями своей кузине, маркизе де Севинье, граф писал новеллы, желая позабавить госпожу де Монгла, свою любовницу. Эти-то побасенки и составили его великое творение «Любовная история галлов». Любовная история, вызвавшая омерзение у Бастия, носила название «Анжели и Жиноля»[42]42
  Второе имя Изабель было Анжелика. (Прим. авт.)


[Закрыть] и рисовала Изабель в самых черных красках. Узнать Изабель не составляло труда. Вот каким образом автор описывал свою героиню:

«У Анжели были черные живые глаза, маленький хорошенький носик, небольшой пухлый рот. Цвет лица бледный или розовый, смотря по ее желанию. Смех ее чаровал и будил в сердцах несказанную нежность. Сама она не знала, что такое верность, была корыстна и не имела друзей. Ради богатства и почестей она готова была обесчестить себя, пожертвовала бы отцом, матерью и возлюбленным…»

Дальнейшее описание не оставляло никаких сомнений по поводу того, о ком рассказывается история, причем героине приписывалось еще и безудержное распутство. Трагедия, пережитая молодой женщиной в доме Фуке, подавалась как всепожирающая страсть к аббату, которого она вдобавок задумала разорить и с которым бежала, переодевшись монахиней. Рассказ изобиловал всевозможными пикантными подробностями.

Конде с брезгливой гримасой отшвырнул от себя книгу, но Бастий поймал ее на лету.

– Откуда ты взял эту гадость?

– Нашел на коврике в карете госпожи герцогини. Не знаю, может, она выпала у нее из рук после того, как она в нее заглянула. А может, ее кто-то подкинул и госпожа герцогиня ее даже не заметила, прикрыв подолом платья? А может, она лежала там с того самого времени, как мы в последний раз ездили в карете?.. Не знаю.

– Как бы там ни было, – заключил принц, – но после такого чтения действительно можно и покончить с собой. Я больше ничему не удивляюсь.

Лицо Бастия исказилось ужасом.

– Она хотела…

– Пронзить свое сердце кинжалом. По счастью, лезвие соскользнуло.

– Убить себя! Она! Такая набожная! Значит, отчаянию ее не было предела! Ну, этот мужлан поплатится за ее горе! Он его прочувствует до конца! Уж я постараюсь!

– Успокойся! Если тебе удастся задуманное, то в награду ты получишь виселицу, а герцогиня позор. Скажут, что ты был ее любовником.

– Я не буду сидеть сложа руки, когда мою госпожу с такой низостью оскорбляют. Я дал клятву умирающему герцогу Гаспару оберегать ее и не нарушу своей клятвы!

– Нисколько не сомневаюсь в твоей верности, – с улыбкой отозвался принц. – И даже думаю, что оберегал бы ее точно так же, если бы не давал клятвы герцогу Гаспару. Ты любишь свою госпожу.

Принц не спрашивал, он утверждал, Бастий покраснел, но не опустил взгляда.

– Я знаю, что не имею права, но это не зависит от моей воли. Молю вас, монсеньор! Ей об этом знать не должно.

– Не беспокойся, у меня и в мыслях не было открывать твои тайны. А что касается до этой книжонки, – он забрал у Бастия книгу и положил ее к себе в карман, – то этим делом займусь я.

– А почему не ее брат?

– Потому что господин герцог Люксембургский, не имея под рукой врагов, с которыми бы сражался, давно пребывает в нетерпении и может обрушиться на самого короля.

– Простите меня, монсеньор, но я не понимаю, по какой причине.

– По той, что права госпожи герцогини до сих пор не признаны, тогда как ее супруг постоянно отсутствует, вынужденный пребывать в Германии и выяснять отношения со своей родней. Все это означает, что король тоже не считает ее брак законным и, отстранив от двора, выказывает свое неуважение.

– Но господин герцог рано или поздно вернется!

– В чем можно быть уверенным с этими немцами! Особенно с этим! Если он ухитрился забыть, что уже был женат, – со смехом заключил принц.

Направляясь вновь к Изабель, де Конде и сам немало удивлялся, что столько времени «болтал» – это слово было как нельзя более уместно – со слугой. Впрочем, пройдя столько войн, он научился точно так же, как Франсуа, судить о людях не по титулам, а по достоинствам. Этот был предан и знал, что такое честь. Гаспар де Шатильон не ошибся, когда поручил верному Бастию любимую жену и ребенка, которого она тогда носила.

Принц уже подошел к лестнице, собираясь подняться, когда во двор въехала карета Бурдело. Врач смотрел довольно сердито: его потревожили в тот самый миг, когда он направлялся к обеденному столу, а он терпеть не мог, когда нарушали заведенный в доме порядок. Зная принца с детства, он не скрывал от него своего недовольства.

– Надеюсь, по крайней мере, что меня тревожат не по пустякам?

– Попытка самоубийства ослабленной долгой болезнью женщины! Вы должны меня знать, Бурдело! Если я считаю что-то серьезным, то это серьезно. Ваш аппетит может подождать! И, между прочим, вам лучше есть поменьше. Вы толстеете…

Час спустя Изабель, забыв свои горести, спокойно заснула под воздействием небольшого количества опия, который дал ей доктор, а сам он вернулся к прерванному обеду, чем был несказанно доволен.

Вернулся к себе и принц де Конде и отдал все необходимые распоряжения, чтобы ранним утром быть в Сен-Жермене. Он намеревался приехать как можно раньше, чтобы присутствовать при одевании короля.

Во время утреннего туалета рубашку королю должен был подавать принц крови, и в это утро де Конде никому не собирался уступать свою привилегию.

В покое перед спальней, как обычно, толпилось множество народу, и все разговаривали довольно громко, стараясь быть услышанными. Король терпеть не мог громких разговоров, и де Конде рискнул возвысить голос чуть ли не до крика, постаравшись перекричать всех.

– Господа! Господа! Вы забыли тонкий слух Его Величества? Ему непереносим этот адский шум! О чем вы думаете, Сент-Эньян? Разве не ваша обязанность поддерживать в покоях тишину?

– А если это невозможно? – жалобно проговорил Сент-Эньян, и де Конде едва расслышал его слова.

– Господин принц совершенно прав, – отозвался герцог де Креки, – и мы поспешим попросить у Его Величества прощения, но многие так возмущены негодной книжонкой, которая сыплет оскорблениями направо и налево.

– Не этой ли? – осведомился принц, доставая из кармана книгу.

– Этой самой! Весьма многие среди нас, и, прямо скажем, не самые захудалые, выставлены в самом неприглядном виде в этих историйках. Упражняясь в остроумии, прикрываясь юмором, автор раздает звонкие пощечины. Мы желаем получить от короля разрешения на получение сатисфакции с помощью оружия, – закончил де Креки, которого принц, взяв за рукав, отвел в сторону.

– Вы позволите, дорогой герцог, первым пройти мне, чтобы поговорить о даме, которая дорога мне и чей супруг в отсутствии?

– А правда, что она…

– Нет, конечно, дорогой герцог! Но этот случай весьма серьезен, и если я заговорил о нем с вами, то потому что знаю вас как человека чести. В миг отчаяния она готова была… посягнуть на собственную жизнь.

– Боже мой! Бедная женщина! Вы хотите рассказать об этом королю?

– Не обо всем. Но так, чтобы он понял, что писания эти не только низки, но и опасны…

– Но разве не должен был в отсутствии мужа откликнуться на обиду герцог Люксембургский? – высказал предположение де Креки. – Тем более что его сестре нанесена была, как вы говорите, жестокая обида?

– Я не знаю, что он может предпринять и спешу опередить его. Не забывайте, он сын графа Монморанси де Бутвиля.

В этот миг двери распахнулись, и на пороге появился король.

– Где эта скверная книга? – холодно осведомился он.

Де Конде с поклоном подал книгу, но должен был подождать, пока Его Величество наденет перчатки. Король с отвращением взглянул на поданную скандальную книгу и сразу передал ее Сент-Эньяну, который стоял позади короля и принял ее с неменьшим отвращением.

– Сохраните ее. Позже я найду время и для нее. А сейчас мы будем слушать мессу, и пусть Святой Дух просветит нас. Королева нас уже ждет, так что поспешим.

Королевский кортеж, возглавляемый гвардейцами, двинулся вперед, де Конде догнал Сент-Эньяна.

– Если месса продлится дольше, чем обычно, Бюсси-Рабютен, хоть у него в этой комнате очень мало друзей, получит возможность сбежать и где-нибудь спрятаться.

– Меня очень удивит, если кто-нибудь подвергнет себя опасности его укрывать! Дело госпожи де Мирамион не так давно было доведено до сведения Его Величества…

– Дело госпожи де Мирамион?

– Привлекательная молодая вдова возбудила страсть Бюсси. Она его всячески избегала, но Бюсси считал это проявлением стыдливости, присущей набожной и скромной женщине. Он похитил ее, когда она выходила из церкви, и увез к себе в Бургундию, где намеревался с ней обвенчаться. Но она так кричала и так яростно гнала его от себя, что он был вынужден признать очевидное: он ей всячески неприятен. Тогда он отпустил ее с извинениями. Однако ни она, ни ее семья не пожелали оставить это дело без последствий и подали жалобу…

– И после постыдной истории он написал еще и постыдную книгу? Он что, сумасшедший?

– Вполне возможно. Но я буду крайне удивлен, если король возьмется читать ее.

– Почему же вас это так удивит?

– Он поручил ее читать мне, потому что боится встретить на какой-нибудь странице Лавальер и боится своего гнева. Потому обязанность читать ее пала на меня. Но я нисколько не сомневаюсь, что Бюсси не посмеет бросить тень на Лавальер. Нужно и в самом деле быть безумцем, чтобы дойти до такого святотатства!

– На этот счет я могу вас совершенно успокоить: там нет никаких намеков на Лавальер, и, само собой разумеется, на короля. А что касается безумия Бюсси, то могу сказать опреденно: он зол на весь мир. Не исключая меня и своей очаровательной кузины маркизы де Севинье, в которую, он, похоже, даже влюблен.

– Если нет, то тем лучше. Но чем больше будет нас, обиженных, тем скорее мы отправим его в Маленький Домик[43]43
  Психиатрическая лечебница. (Прим. авт.)


[Закрыть].

Гроза не заставила себя ждать: уже на следующий день граф де Бюсси-Рабютен был арестован и отправлен, но не к сумасшедшим, а в Бастилию, где должен был находиться столько, сколько пожелает того король.

Состояние Изабель уже не представляло опасности, но она продолжала болеть. И все-таки снова взялась за перо и снова начала писать письма де Льону. Она не получила никакого ответа от короля, не была официально признана герцогиней суверенного княжества Мекленбургского, двор, за исключением ее очень немногочисленных друзей, от нее отвернулся. И тогда она сделала министра своим доверенным лицом, и вот что она ему писала:

«Признаюсь, что никогда в жизни мир не казался мне столь ужасным, но, несмотря на то что на меня всей своей тяжестью обрушилась суровость Его Величества, я льщу себя надеждой, что, узнай наш государь, как непереносима она для меня, он проникся бы ко мне сочувствием…»

Но на сочувствие короля она уповала напрасно, как раз сочувствие было совершенно неведомо Людовику XIV.

Дальше герцогиня писала:

«Если я узнаю, что король меня ненавидит, я не найду в себе силы взяться за перо, ибо бесконечная цепь испытаний сделала для меня жизнь настолько невыносимой, что я жажду конца ее с той же страстью, с какой предана вам…»[44]44
  Из этих слов не следует делать вывод, что герцогиня состояла в любовной связи с министром. Этот оборот был в ту эпоху формулой вежливости. (Прим. авт.)


[Закрыть]

Друзья, не оставившие Изабель, все находились в Париже, и, как только ее здоровье улучшилось, она тоже решила вернуться в свой особняк на улице Сент-Оноре. Де Конде пекся о ней, словно о молоке на плите, и тоже переехал в свой парижский особняк, который находился неподалеку от Люксембургского дворца. Он собирался в самом скором времени вновь съездить в Сен-Жермен, надеясь смягчить короля, слишком еще молодого, чтобы уметь владеть своими чувствами. Но его опередил де Льон, он лично навестил принца и сообщил по секрету, что Его Величество, не желая лишиться доброго расположения Кристиана Мекленбургского, отдал распоряжение своим зарейнским корреспондентам поддержать требования герцога перед лицом императора. И одновременно король потребовал от шведов – потребовал именем французского короля! – покинуть пределы Мекленбурга.

Пока курьеры скакали между Парижем и Сен-Жерменом, к Изабель пришла еще одна хорошая новость: нескончаемый процесс с маршалом д’Альбре закончился в ее пользу, узаконив ее соглашение 1661 года с госпожой де ла Сюз. Теперь Изабель без всяких опасений могла вести переговоры со своей золовкой о выкупе всех имений Колиньи. Оценивались они в кругленькую сумму, равную миллиону шестистам тринадцати тысячам ста девяносто трем ливрам… Изабель заплатила эту сумму и вновь стала госпожой Шатильона, Аяна и Шофура и всех прилежащих к ним земель, иными словами, она вновь получила в свое распоряжение богатства Колиньи. И, словно по мановению волшебной палочки, гости, столь редкие до той поры в ее доме, стали появляться гораздо чаще. Однако нельзя сказать, что Изабель принимала их с большой радостью, она не обманывалась на их счет. Для нее не было секретом, что злые языки продолжают называть ее брак с Кристианом несостоявшимся, отказывая ей в праве носить титул «принцесса вандалов», который по существу равен королевскому и которым она украсила себя с нескрываемым удовольствием.

На этот раз небеса решили помочь измученной Изабель и сделали ей большой подарок, забрав к себе ту, что служила яблоком раздора: принцесса Кристина умерла в Вольфенбюттеле от болезни, схожей с чумой. Изабель и предположить не могла ничего подобного, так же, как Кристиан, который незамедлительно известил жену о случившемся.

«Трудно представить себе большее счастье, чем исчезновение твоего врага. Господь добр к нам, Он нам помогает и хочет, чтобы мы жили вместе. А уж я этого желаю от всего моего сердца. Вы даже представить себе не можете, как страстно я хочу вас увидеть. Когдя я наконец окажусь рядом с вами, я больше никогда с вами не расстанусь, потому что жизнь коротка, а мне хочется еще порадоваться и обрести утешение прежде, чем я умру…»

Злопыхатели, надеявшиеся, что вертопрах позабудет о своей супруге, просчитались.

Но Кристиан вынужден был отложить приезд еще на какое-то время, так как ему предстояло разобраться с наследством своей первой супруги. Он сожалел о задержке тем горше, что Людовик наконец решил подписать его брачный контракт с Изабель и пригласил герцогиню де Мекленбург-Шверин ко двору, где отныне ей должны были оказывать княжеские почести.

Изабель чуть было не лишилась чувств от радости. На этот раз победа осталась за ней! Она считала, что немалую роль в этой победе сыграла ее длительная переписка с министром. Только благодаря ей король знал все ее мысли и чувства и понял, что она ни в чем не виновата!

Изабель хотела отсрочить свое появление при дворе до приезда Кристиана, но Конде воспротивился.

– Уж не повредились ли вы рассудком? Вы и только вы выиграли эту битву! Значит, вам и получать вознаграждение! При дворе вас ждут. Мадам первая нетерпеливо ждет с вами встречи.

– Почему бы ей не сообщить, что она вернула мне свое расположение, раньше? Одна строка, написанная ее рукой, послужила бы мне великим утешением.

– Она разлюбила писать письма. Когда разъяснилась история с письмами, Мадам вернула вам свою дружбу, но Месье ненавидит вас по-прежнему или даже больше, чем прежде. Посудите сами, из-за вас он потерял двух своих ближайших друзей: де Варда и де Гиша. А те, что еще при нем, боятся вас как огня.

– И кто же это?

– Шевалье де Лоррен и маркиз д’Эффья.

– И что дурного я им сделала?

– Ничего, но вы были преданной подругой Мадам. Ваше отдаление от двора очень устраивало их, и я не сомневаюсь, что они уже готовят против вас новую гнусную интригу.

– В таком случае вы правы: мне нельзя терять ни секунды.

– Напишите, что вы приедете завтра. Я буду ждать вас и встречу у кареты.

Двадцать третьего января Изабель в черном бархатном платье с белой атласной вставкой, в накидке и с муфтой из драгоценных соболей, присланной ей из Мекленбурга, отправилась в Сен-Жермен, где ее встретили с военными почестями. Но эти почести мало ее порадовали, напомнив о временах Фронды, когда Мазарини оказывал точно такие же почести юной посланнице, сделав ее игрушкой в своих руках.

Но на этот раз никаких подвохов не было. Все дамы присели в реверансе, когда она шла к Мадам, потому что Генриетта назло своему супругу решила, что сама подведет вновь прибывшую к королю и обеим королевам. Королевское семейство оказало Изабель очень теплый прием, словно никаких историй и в помине не было.

Преемник славного Лоре, который за это время отошел в мир иной, не отставал от учителя в нанизывании восторженных комплиментов:

 
Божественная герцогиня,
Что блещет красотою неизменно,
Окружена восторженным вниманьем,
Она богов затмит своим сияньем.
 

Больше всего удивило придворных кавалеров – не меньше, чем придворных дам, – что Изабель в свои сорок лет не утратила ни своей красоты, ни своего очарования, а перед ее знаменитой улыбкой по-прежнему невозможно было устоять. Мадам так просто упала в ее объятия.

– Бабель! Наконец-то! Вы представить себе не можете, как я рада вас снова видеть.

– Ваша радость не может быть больше моей, Ваше Высочество. И я счастлива вашей дружбой. Я очень часто думала о Вашем Высочестве в те трудные дни, которые мне довелось пережить.

К сожалению, предстояло еще представление и приветствие Месье. В окружении своей свиты, состоявшей из молодых красавцев, он ждал ее, стоя неподвижно. А когда она присела в реверансе, вдруг повернулся к ней спиной.

Изабель еще не успела выпрямиться и встать, как раздался голос короля.

– Боюсь, вы не поняли, что происходит, брат мой. Вы попытались оскорбить государыню немецкого княжества, чье расположение нам дорого и приятно.

Принц замер, словно получил удар мячом в спину, потом медленно развернулся и произнес.

– Тысяча извинений, мадам. Меня ввело в заблуждение ваше сходство с дамой, к которой я не испытываю ни малейшей симпатии.

– Стало быть, мне надо постараться, чтобы монсеньор больше никогда нас не путал, – с обворожительнейшей улыбкой отвечала Изабель. – И я надеюсь от всего сердца, что он всегда будет видеть во мне свою преданную служанку.

Трудно сохранять враждебность, когда с тебя не сводит глаз король. Еще труднее от нее избавиться. Взгляд Месье упал на предмет, который мог бы послужить безобидной темой разговора. Глаза у него загорелись, в нем проснулся неподдельный интерес, когда он сказал:

– Я любуюсь вашей чудесной накидкой и муфтой! Это что за мех? Куница?

– Соболя, монсеньор. Признаюсь, что после болезни я стала мерзнуть, но мне кажется неучтивым подавать друзьям руку-ледышку.

– И соболя вас греют?

– Превосходно греют. Монсеньор может оказать мне честь и убедиться в этом.

Герцогиня сделала реверанс и протянула Месье муфту. Он сунул в нее руки, и на его лице расцвела улыбка.

– М-мм… Вы совершенно правы, принцесса! Необычайно приятное ощущение. И где вы нашли это чудо? В Париже?

– О нет, монсеньор, меха привезли из Мекленбурга, а точнее, с севера вандальского княжества. Чем края холоднее, тем красивее там пушные зверьки. Признаюсь, монсеньор, что сеньор мой супруг присылает мне меха большими связками.

– Неужели связками?

– Представьте себе! Но если монсеньор принц пожелал бы меня порадовать, он оставил бы у себя эту муфту, по моему мнению, достойную его вкуса, так как она очень красива.

– Вы меня ею одариваете?

– Нет, смиренно прошу оказать мне честь и принять ее, – отвечала Изабель, вновь приседая в реверансе.

– В таком случае я ее принимаю. Благодарю, принцесса.

И Месье повернулся к своей свите, показывая молодым людям нежданный подарок, которым был очень доволен сам и которым восхитились его спутники. Изабель вновь вернулась к Мадам, и та ее расцеловала.

– Вы подарили нам несколько мгновений мира и покоя, и я вам за них бесконечно благодарна. Однако я вижу, что вас осаждают друзья, о существовании которых вы и не подозревали до сегодняшнего вечера.

– Не беспокойтесь обо мне, Ваше Высочество, я не ошибусь, определяя настоящих. И знаю, что врагов у меня всегда будет гораздо больше…

Герцог Кристиан приехал на следующий день. Изабель его встретила с радостью, и радость ее была непритворна, потому что временами она уже не надеялась на встречу. Слишком уж длинной была дорога, что вела от холодных равнин Северной Германии во Францию, слишком много врагов было у ее простодушного супруга, который так беззаветно любил ее. Врагов-соперников, о существовании которых не следовало забывать. Врагов, умевших терпеливо ждать, когда удача покинет герцога, и тем более опасных, что они выдавали себя за его друзей…

Эту ночь Изабель провела как влюбленная супруга, не придавая значения несовершенствам своего любовника, покоряясь его пылу и силе, в которых очень нуждалась.

Так началась необыкновенно приятная для Изабель полоса жизни. Вскоре после празднества в Сен-Жермене принц де Конде с присущим ему размахом устроил празднество в честь супругов Мекленбургских в своем парижском особняке. Изабель была на нем королевой.

Еще веселее было на карнавале, который король устроил в Версальском парке. Изабель царила и там. Все восхищались ее щедростью, помня о роскошном подарке, сделанном ею Месье. Не было при дворе дамы или кавалера, кто не хотел бы украсить себя мехами вандальского княжества. Изабель заказала в Мекленбурге очень много мехов и, когда их привезли, отобрала самые красивые для королевской семьи. Для короля был сшит зимний жюстокор[45]45
  Длинный мужской кафтан по фигуре без воротника с коротким рукавом, который надевали на камзол. (Прим. авт.)


[Закрыть], который оказался ему к лицу. Изабель не только не потребовала за него платы, но скромно попросила соизволить принять подарок от «преданной служанки». Ее отблагодарили великолепным бриллиантом и уверением, что она «удостоена королевской дружбы», благодаря посредничеству де Льона, которому она написала такое множество писем.

Но больше всего Изабель радовалась своему возвращению в свиту Мадам. А Мадам с каждым днем все больше дорожила обществом Бабель. Живой нрав Изабель, ее искренняя дружба помогали Генриетте терпеть тяготы замужества, становившегося для нее с каждым днем все непереносимее. Месье подпал под пагубное влияние обольстительного наглеца, шевалье де Лоррена, который не стеснялся обходиться с принцем запанибрата даже в присутствии жены.

Генриетта делала вид, что ничего не замечает, но про себя кипела от ярости и не смогла сдержать ее, когда увидела своего заклятого врага, прячущего руки в соболью муфту Изабель.

– Вы не обрадуете подарившую вам драгоценный подарок тем, как вы с ним обошлись, – бросила она своему супругу.

– Почему вы так думаете? Все прекрасное предназначено для прекрасных, разве нет? А здесь нет никого прекраснее моего дорогого шевалье!

Мадам побледнела от гнева, но, на ее счастье, к ней подошел в эту минуту король. Ему достаточно было взгляда, чтобы понять, что происходит.

– Верните муфту герцогине Мекленбургской, – приказал он шевалье, а потом повернулся к брату, который побагровел от злости. – Делая вам подарок, герцогиня не предполагала, что вы его так низко оцените.

Герцогиня тут же возразила:

– Да простит меня Его Величество, но я никогда не беру своих подарков обратно.

– В таком случае я распоряжусь им сам, – объявил король. – Сент-Эньян, вы отнесете муфту одной пожилой даме, чье имя я вам потом назову. У нее были самые прелестные ручки в мире, но годы и ревматизм изуродовали их, и теперь они причиняют ей много горя. Она сумеет оценить подарок по достоинству.

Король подал руку невестке и повел ее к обеденному столу. Месье, не в силах перенести унижения, исчез. Де Лоррен, не сводя глаз с удаляющейся Мадам, за которой следовала Изабель, подошел к своему самому близкому другу, маркизу д’Эффья, который тоже провожал совершенно особенным взглядом Генриетту.

– Что ты думаешь об этом, д’Эффья?

– Думаю, что Мадам опасная женщина, особенно если вздумает поссорить короля с Месье. Король, как известно, дорожит ею как залогом своей дружбы с Карлом Английским. Не будь ее, мы, вполне возможно, давно уже воевали бы с англичанами.

– Я ничего не имею против войны, и мне кажется, что здесь всем бы дышалось гораздо легче, если бы она растворилась в воздухе. И ведь все бывает. Известно, что здоровье у нее слабое, а последние роды были трудными…

– Пусть время поработает на нас, а если не захочет поработать, придется… Пойдем-ка лучше отыщем Месье. Сам знаешь, что не стоит оставлять его надолго в одиночестве.

Вскоре и впрямь началась война, но пришла она совсем не оттуда, откуда ее можно было бы ждать. В конце лета отдал богу душу король Филипп Испанский, отец королевы Марии-Терезии и брат королевы-матери. Ни минуты не медля, король под предлогом получения своей доли наследства, а на деле желая военной славы, решил самолично встать во главе армии и вторгнуться во Фландрию.

Удержать его было некому. Анна Австрийская покинула этот мир за три месяца до брата. Смерть ее была мучительной. Она умирала от рака груди, и врачи не могли ей ничем помочь, смягчая нестерпимую боль лишь небольшими порциями опия.

Сыновья страдали вместе с матерью, и до последнего ее вздоха не отходили от ее изголовья. Кто знает, может быть, король искал в войне спасения от преследующей его боли? Может быть, поэтому он с такой готовностью ринулся в бой?

Известие о войне стало при дворе взрывом бомбы. Молодежь забурлила. Все жаждали отличиться в глазах государя, и те, у кого не было полков, отправлялись на войну волонтерами.

Кристиан тоже собрался воевать.

– Я хочу, чтобы вы мной гордились, – сказал он Изабель.