Читать книгу "Принцесса вандалов"

Осторожный Людовик написал вместе со своим министром несколько деликатных строк, стремясь умерить разбушевавшиеся страсти.

Только время могло разрешить столь непростой семейный конфликт, на него и предлагал король положиться.

Способ не хуже других выйти из запутанного положения, и уж точно идеальная возможность получить отсрочку.

Приближалась весна, и король думал только о своей любви к Лавальер. Все его помыслы были устремлены к празднику, который он собирался устроить в ее честь в парке пока еще очень скромного Версальского замка. Тогда Людовик еще только собирался превратить его в то чудо, которым мы теперь любуемся.

«Радости волшебного острова» – эта феерия должна была продлиться десять дней и вызвать восторг у всех, кто будет приглашен принять в ней участие, и горькую зависть у тех, кто не будет приглашен. Изабель была приглашена и ехала вместе с Мадам, хотя всю зиму держалась несколько в стороне от придворной жизни, не желая участвовать в бесконечных пересудах относительно ее замужества. Однако принцесса сочла, что будет полезно развеяться, и, сама того не желая, отяготила Изабель новыми заботами и трудностями.

Маркиз де Вард, которого Изабель не видела довольно долгое время, несколько продвинулся в своей дружбе с Мадам и решил воспользоваться праздником, чтобы открыть принцессе свою страсть. Он открыл ее, и, как пишет госпожа де Лафайет, принцесса «не совсем ее отвергла». Изабель оказалась снова наперсницей Генриетты. Ее привилегированное положение, долгие разговоры с принцессой вызвали зависть, во-первых, у Франсуазы Атенаис де Рошешуар, бывшей фрейлины Мадам, которая недавно вышла замуж и стала теперь маркизой де Монтеспан и которая никогда не любила герцогиню де Шатильон. А во-вторых, у графини д’Арманьяк, которая, по отзыву все той же госпожи де Лафайет, «охотно употребляла ту малую толику мозгов, какая была отпущена ей природой, на то, чтобы делать людям зло». Эти две дамы задумали уронить Изабель в глазах королевы-матери, а главное, погубить ее в глазах Месье. Во втором случае это оказалось легче легкого: достаточно было шепнуть ревнивому Филиппу, что герцогиня взяла на себя роль посредницы между любовниками. Впрочем, скорее всего, это было не так уж далеко от истины…

Было или не было, но Месье страшно разгневался и заявил, что закрывает герцогине доступ в покои своей супруги.

А если говорить о ссоре, то ссора была оглушительная. Ни один из супругов, которые так не подходили друг другу, не собирался уступать и сдаваться. Анна Австрийская заперлась у себя и не пожелала участвовать в «семейных, – как она выразилась, – размолвках». Карл II Английский, которого не замедлил известить о своих неприятностях Котенок[37]37
  Так Карл II ласково называл свою сестру. (Прим. авт.)


[Закрыть], тоже внес свою лепту в разгоревшийся пожар. Памятуя о своей юношеской влюбленности, он написал о самых дружеских чувствах и полном доверии к госпоже герцогине де Шатильон. Месье взвился до потолка.

Похоже было, что в доме Орлеанов вот-вот начнется открытая война, дом разделится на враждующие партии, и придворные будут вынуждены сделать выбор, на чьей стороне стоит каждый из них. Однако Людовик, утомленный нескончаемыми дрязгами, стукнул кулаком по столу и вынес вердикт: госпожа де Шатильон остается на своем месте при Мадам, и ей приносят извинения.

Не тронул он и ее обвинительниц. Госпожа д’Арманьяк заслужила снисхождение короля только потому, что была заодно с маркизой де Монтеспан, а маркиза была лучшим украшением двора. Сколь бы ни был король увлечен нежной Лавальер, он не мог не отдавать должного царственной маркизе. Что касается Изабель, то, после всех неприятностей, она вновь была в фаворе и еще большем, чем раньше.

Пока французский двор интриговал, Кристиан Мекленбургский трудился не покладая рук, добиваясь своего счастья. Он наконец получил от папы обещание, что его первый брак будет расторгнут, как только он торжественно и прилюдно отречется от протестантской веры и перейдет в католическую в присутствии кардинала Антония, который специально для этого прибыл из Рима. Отречение свершилось в Париже в резиденции папского нунция в присутствии множества епископов и нескольких важных гостей. Затем вновь обращенный прошел через таинство крещения и получил новое имя Людовик, которое избрал для себя в честь короля Франции, выслушал мессу и приобщился Святых Даров. После чего состоялся праздник, который почтила своим присутствием королевская чета. А на следующий день после этого в Сен-Шапель в Венсене кардинал прочитал папское послание, одобренное и утвержденное императором. Папа отпускал герцогу грех, который он навлек на себя, женившись на своей двоюродной сестре, что было запрещено церковью. Брак этот признавался недействительным, герцог от него освобождался и был свободен вступить в новый брак с любой дамой католического вероисповедания, которую он для себя изберет.

Больше никаких препятствий на пути к браку с Изабель не стояло. Жених, невеста и два нотариуса должны были теперь составить брачный контракт. В довершение обретенного счастья король пожаловал герцогу цепь ордена Святого Духа, что являлось величайшей честью. И двадцать пятого декабря, в день Рождества Христова, новому кавалеру ордена было поручено держать блюдо со святыми облатками во время торжественной мессы, которая была великолепна.

Жених и невеста сияли. Брачный контракт был готов. Оставалось только сделать оглашение и назначить день свадьбы.

Но именно на это времени и не хватило!..

Изабель никогда не забудет январского утра, когда Кристиан явился к ней в полном военном обмундировании и сказал, что пришел попрощаться.

– Попрощаться? Но скажите, куда вы уезжаете в таком грозном виде?

– В Шверин, дорогая. Я получил тревожные известия. Шведы взяли в руки оружие и готовы напасть на Мекленбург. Я еду защищать свою родину.

– Вы отправляетесь в сражение накануне нашей свадьбы? Но у вас есть кузены, зятья, есть другие Мекленбурги! Разве они не могли бы взять на себя этот ратный подвиг?

– Надеюсь, что смогли бы, но мне было бы неспокойно.

– Вчера король принимал вас с почестями, какие положены самодержавному государю. Король Франции любит вас, объявить вам сейчас войну значит объявить ее и Его Величеству. Неужели эти шведы ничего не боятся?

– Они готовы на все, лишь бы помешать нашему браку, но не беспокойтесь, сердце мое, у них ничего не выйдет. Я предпочту смерть с вами, чем трон без вас! – прибавил он торжественно, взял Изабель в свои объятия и запечатлел прощальный поцелуй.

На это восторженное уверение Изабель ответила молчанием, приписанным ее суженым буре чувств, какая бушевала у нее в груди, так как она тяжело дышала. Но Изабель не испытывала ни малейшего желания умирать ни вместе с Кристианом, ни с кем бы то ни было другим. С самой собой Изабель никогда не лукавила и прекрасно знала, что относится к будущему супругу весьма сдержанно и никогда бы не вышла за него, будь он средней руки дворянином. Почему она так и не полюбила его? Во-первых, несмотря на свою страсть к праздникам и развлечениям, он был тугодум, рассеян и постоянно забывал что-то важное. А во-вторых, – и это тревожило ее гораздо больше, – те любовные излияния, какие иной раз она позволяла ему, не погружали ее в то счастливое опьянение, какое она пережила со своим дорогим Гаспаром, герцогом де Немуром или Конде. И о своей будущей брачной ночи она думала с немалыми опасениями. Даже в поцелуях жениха было что-то раздражающе унылое, он словно бы всасывался в нее, и от него постоянно пахло пивом. А пиво Изабель терпеть не могла…

– Только не говорите мне, что любите этого вандала-медведя! – воскликнул де Конде, обращаясь к Изабель. Он не скрывал, что ее замужество огорчает его до крайности. – А что касается меня, то я не желаю отказываться от тех сладостных и потаенных часов, какие мы проживаем вместе, если вдруг одиночество начинает нас тяготить! Мне кажется, я никогда не перестану желать вас!

– Никто от вас этого и не требует! Хотя я предпочла бы услышать от вас слово «любить», а не желать.

– Годы идут, и все повторяется и идет по кругу…[38]38
  Сын де Конде, герцог Энгиенский, только что женился на Анне Баварской. (Прим. авт.)


[Закрыть] Скажите по совести, зачем вы выходите замуж?

– Думаю, для вас это не секрет, вы достаточно хорошо меня знаете. Будучи замужем, я вновь обрету твердое положение в обществе и перестану быть несчастной вдовой, у которой годы понемногу отнимают красоту и привлекательность. Перестану быть уязвимой женщиной без защитника, о которой каждому дозволено распустить слух, лестный для его самолюбия, но нестерпимый для моей гордости.

– У вас есть брат, и только Господь Бог знает, до чего чувствительна гордость нашего милого герцога.

– Мирная жизнь ему не показана. Я издалека наблюдаю за ним и вижу, что он делает глупость за глупостью. Может быть, став почти что королевой, я смогу ему в чем-то помочь… Тайно, разумеется. Вы только представьте себе, что он вот уже несколько лет как увлекся алхимией.

– Надо пригласить его в Шантийи, – с коротким смешком отозвался принц. – Мы будем вместе искать философский камень.

– Как я хотела бы вновь вернуться в Шантийи! – вздохнула Изабель. – Полагаю, что теперь там хозяйничает ваша сестра?

– Нет, конечно нет! Она не покидает Порт-Рояля. А там, глядишь, и аббатисой станет. Моя сестра – человек крайностей. Теперь, я думаю, она намеревается стать святой. Не так давно сказала мне, что молится за вас.

– За меня?

– Ну да. Мне кажется, ее впечатлила решительность, с какой вы встали на защиту госпожи Генриетты. Она сказала, что нужно немало мужества, чтобы противостоять Месье и его опасным друзьям-красавчикам.

Свадьба Изабель была отсрочена всего на несколько недель. Кристиан вернулся в последние дни февраля, и уже двадцать восьмого числа был подписан брачный контракт в особняке Изабель на улице Нёв-Сент-Оноре. По этому контракту она становилась богатейшей женщиной. А третьего марта состоялось очень скромное венчание в церкви Святого Роха, приходской церкви новобрачной. Был разгар поста, но архиепископ дал особое разрешение, а герцог де Пине-Люксембург, а с недавних пор еще и принц де Тэнгри попросил чести быть свидетелем сестры.

Но это совсем не означало, что он стал мягче и приветливее.

– Из-за чего, спрашивается, нужно было устраивать столько шума, когда мы с принцем Конде служили под испанскими знаменами? – был первый вопрос, который он задал Изабель. – Когда вы сами стали немкой!

– Мекленбург не воюет с Францией, – ответила брату Изабель. – Его государь – союзник короля Франции. И я надеюсь, что вы не затеете с ним войны.

– Да уж, постараюсь не затевать. Но если вдруг вынудят обстоятельства… Например, если с вами там будут обращаться плохо, притом незаслуженно. Лично меня это ничуть не удивит.

– Перестаньте говорить глупости. Я довольна выпавшей мне на долю судьбой. Может быть, вы своей меньше? Я просто голову сломала, пытаясь понять, что вы нашли в алхимии? Странное занятие для воина.

– Ломайте голову с модистками. Можно подумать, что женщина что-то понимает в…

– А почему нет?

– Потому что женский ум не создан для такого рода занятий. Лучше позаботьтесь о счастье своего супруга. Как-никак он сделал вас принцессой. Вам безусловно повезло больше, чем другим. Принцесса вандалов! Такое не каждому выпадает на долю, и вы, я полагаю, справитесь со своей ролью как никто. И в благодарность подарите своему супругу множество маленьких вандальчиков! Какое оригинальное у нас будет семейство! – закончил он, захлебнувшись смехом.

Изабель в ярости готова была отвесить брату пощечину, но ее удержала крепкая рука, а властный голос – голос де Конде, который вошел в комнату незаметно, – прогремел:

– Замолчите, Франсуа! Где это видано, чтобы свидетель нападал на особу, которую обязан поддерживать? Вам лучше было бы не участвовать в церемонии, но вы вызвались сами. Почему?

– Хотел посмотреть на нового родственника, который на нас будто с неба свалился. Вандал, а проще сказать, варвар, растревожил мое любопытство. А вы, если я не ошибаюсь, пришли их благословить, монсеньор?

Обращение, которым Франсуа пользовался так долго, невольно вновь сорвалось с его уст, вызвав улыбку принца.

– Теперь ты тоже принц! И я больше не твой сеньор.

Франсуа отвернулся, может быть, для того, чтобы скрыть свои чувства.

– Вы всегда останетесь для меня сеньором. И мне никогда не быть королевским высочеством, каким являетесь вы. Так почему вы пришли? Она же больше не ваша любовница!

– Она мой нежный друг и останется им навсегда. Если уж я не могу жениться на ней, то предпочитаю доверить достойному человеку, который, вполне возможно, не блещет умом, но поставит ее на ту высоту, где ей не нужно будет опасаться унижений от двора, который всегда и на всех точит когти. А теперь пора в церковь. Господа Бога не заставляют ждать.

Принц де Конде сам повел Изабель к алтарю.

Первое ее замужество было полно перипетий, волнений и злоключений. Она так была захвачена своим счастьем, что даже не расслышала слов, какие обращали к ней во время венчания. Хорошо она их расслышала только на этот раз, и обещание любви до гроба, помощи и верности этому увальню, который смотрел на нее, не сводя глаз, показалось ей серьезным грузом.

Во время перепалки с Франсуа Изабель заявила, что довольна своей судьбой. И она в самом деле была довольна. Довольна своим положением в обществе. Как-никак она стала царствующей герцогиней, стала принцессой и даже королевой потомков варварских племен, обитавших на землях холодной Померании. Невольно Изабель вспомнила о давнем пари[39]39
  В юности знатная бесприданница Изабель поспорила с гордой кузиной, принцессой де Конде, которая после замужества стала герцогиней де Лонгвиль, что тоже будет обладать высоким титулом. Проигравшая пари должна была выигравшей бант. (См. «Война герцогинь», кн. I). (Прим. пер.)


[Закрыть], какое когда-то заключила со своей кузиной де Лонгвиль, и подумала, что теперь уж точно его выиграла. И еще подумала, что должна была бы получить от бывшей соперницы бант с цветами Мекленбурга. И сама рассмеялась своей мысли. Что за дело будущей монахине до бантов, каких бы они ни были цветов!

Стоя у алтаря, она поклялась своему избраннику в любви и верности, не подумав о том, что в жизни человеческой после каждого дня наступает ночь, и этих ночей в ее жизни будет не меньше, чем дней…

Эта безжалостная истина встала перед Изабель во всей своей наготе, когда она ранним утром покинула супружеское ложе, на котором Кристиан продолжал храпеть с достойным зависти прилежанием. Агата принесла ей положенный новобрачной бульон, но Изабель выпила один глоток и поспешила в туалетную комнату, об устройстве и удобствах которой заботилась в первую очередь во всех домах, где бы ни жила. И там наконец почувствовала себя достигшей гавани лодкой, которую безжалостно потрепал шторм.

Она еще не успела взглянуть на себя в большое зеркало, перед которым так приятно проводила время, как вдруг услышала приглушенный вскрик Агаты.

– Господи! Госпожа герцогиня… она вся в синяках! Ее супруг… он бил ее?

Причитая, Агата приоткрыла легкий пеньюар, который набросила на госпожу, когда та встала с кровати, и Изабель увидела всю неприглядную картину.

– Святые угодники! – простонала Изабель, разглядывая синие, красные, фиолетовые и желтые пятна, оставленные на ее теле губами и руками ее обожателя. – Я похожа на желе с ягодами!

Впрочем, она должна была бы быть готова к подобному зрелищу, пережив самую ураганную из брачных ночей. Мало того, что ее Кристиан отличался исключительным пылом, он грешил избытком сил, а вовсе не их недостатком. Во время многочисленных приступов, а в сражениях он не знал устали, он мял и сжимал ее, оставляя на нежной коже синяки и царапины. Меньше всего пострадало лицо – на нем разве что неестественным образом распухли губы и синева окружила глаза.

– Как в таком виде я буду принимать положенные после свадьбы визиты? – простонала Изабель. – Или мне одеваться теперь по испанской моде, в платья с плоеным воротником до подбородка и с длинными рукавами?

– Разумнее всего, сказаться больной и… отправить монсеньора герцога спать в другую комнату!

– А ведь это только первая ночь, – жалобно простонала Изабель. – Будут еще и другие! Много других. И если так пойдет и дальше, я долго не выдержу!

– Если госпожа герцогиня позволит мне дать ей совет, то пусть она прикажет камердинеру монсеньора подстричь ему ногти покороче, все будет легче…

Глава XI
Кровь и грязь

Если не считать малоприятных ночей, число которых Изабель постаралась свести к минимуму, она проживала самое радостное время в своей жизни, лестное для ее гордости и тщеславия. Ей улыбались все – король, обе королевы и, конечно же, Мадам, очень довольная счастьем подруги. Папское бреве, одобренное императором, об отмене первого брака Кристиана было зачитано при дворе вслух. Супруг не жалел для нее драгоценностей, и всюду, где бы Изабель ни появлялась, она была самая красивая, самая нарядная и в самых роскошных украшениях. Это было чудесно! Это возбуждало, волновало. Это длилось… целых две недели!

Почему две недели?

Да потому что члены дома Мекленбург-Густров во главе с Густавом-Адольфом уперлись, как упрямые ослы, объявили себя поборниками интересов оставленной жены Кристины и дошли до того, что посмели упрекнуть короля Франции в том, что он дал согласие на невозможный ни с какой стороны брак. Вместе с тем они выразили надежду, что король объявит заключенный брак «несостоявшимся и отменит его, так как он наносит ущерб той самодержавной власти, которой королева Кристина обладает в своей стране»…

Требование вызвало немалое замешательство короля Людовика и министра Гуго де Льона. Замешательство, неожиданное для короля, который от макушки до пят был проникнут ощущением собственного величия. Ответ готовился чуть ли не месяц и был откровенно натянутым. Суть его сводилась к тому, что единственная забота короля это вернуть мир и покой в дом Мекленбургов. Затем, нимало не смущаясь, король сообщал, что «не был предупрежден о вышеозначенном браке и узнал о нем только из общей молвы». В заключение он обещал отправить «особого посланника» сьера Хейса, чтобы обсудить с принцами, каким образом «привести дело к доброму концу и ко благу и удовольствию и той, и другой стороны». Не сон ли это?

Однако Изабель, узнав о разразившемся скандале, времени терять не стала. В то время как ее супруг предавался печали, не зная, что еще ему предпринять, она засучила рукава и ринулась в чернильную битву. Взяв перо и окунув его в чернильницу, она не замедлила изложить свою точку зрения на происходящее, адресовав письмо супругу:

«(…) Я пишу вам письмо, благодаря которому вы убедитесь, что император выполнил свой долг, и если вы выполните свой, то я не останусь в том ложном положении, в каком оказалась. Вы знаете, сударь, и я вам об этом уже говорила, что буду гневаться до тех пор, пока мое ложное положение будет длиться. Постарайтесь, чтобы все закончилось как можно скорее, и я бы снова следовала присущему мне стремлению быть вашей покорной служанкой»[40]40
  Своеобразная орфография герцогини лишает ее послания присущего им драматизма, поэтому я сочла необходимым исправить ее. (Прим. авт.)


[Закрыть].

В постскриптуме она прибавляла, что «из достоверных источников знает, что шведы в заговоре с Мекленбургами-Густров и толкают их на несправедливые требования с тем, чтобы самим этим воспользоваться».

Письмо озаботило не только герцога Кристиана, но и господина де Льона, потому что несколько дней спустя стало известно, что в княжестве начались беспорядки. Кристиан был подавлен «столькими злоключениями». Его меланхолия вывела супругу из себя.

– Надеюсь, вы не будете сидеть сложа руки, плача и жалуясь на несправедливость людей и жестокость подданных? Вам необходимо что-то предпринять!

– Но я уже сделал все, что мог, до нашей свадьбы, и, когда уезжал из Мекленбурга, все шло как нельзя лучше.

– Не знаю, что вы называете «как нельзя лучше», и подозреваю, что ваш взгляд замутнен закравшимся непониманием. На каком языке говорят вандалы?

– На добром немецком, как все остальные немцы.

– А я имею смелость думать, что это какой-то особый язык, раз шведы постоянно вмешиваются в ваши дела. В любом случае ясно одно, что только вы лично можете уладить возникшие недоразумения. Поэтому просите у короля отпуск и отправляйтесь в путь.

– Надеюсь, по крайней мере, что и вы отправитесь со мной. Ваша красота, обаяние, изящество окажут чудодейственное влияние на людей, которые, возможно, несколько грубы…

– Окажут, если только они не забросают меня камнями, как блудницу из Евангелия, поскольку я не являюсь вашей законной супругой. Но если вы желаете остаться вдовцом, то ваше предложение безусловно стоит принять.

– Изабель! Как вы можете быть такой жестокой! Неужели вы сомневаетесь, что я вас обожаю?

– Вам предоставилась возможность доказать мне это! Сделайте так, чтобы ваши подданные признали меня, и я без малейших колебаний приеду к вам. Цветы я люблю больше мощеных мостовых.

Но, как известно, беда не приходит одна. Чуть ли не в тот же день стало известно, что указом императора и с согласия матери Кристиана, вдовствующей герцогини, у него отбираются все имения, в то время как шведы в союзе с герцогом Саксонским, его близким родственником, осадили одну из его крепостей.

Дождаться можно было только бо́льших бед. Кристиан бросился к Людовику, поведал ему о трагических событиях в княжестве, собрал людей, поцеловал жену и вскочил в седло, чтобы лететь на помощь своим подданным. Уезжая, он не забыл оставить Изабель как своей жене и герцогине Мекленбургской доверенность, которая должна была помочь ей защитить свои интересы в очередном процессе по поводу наследства. Маршал д’Альбре снова претендовал на владение замком Шатильон, который «мог быть занят только герцогиней де Шатильон», тогда как немецкая и вандальская принцесса не имела на него никакого права. А поскольку последняя наследница дома Шатильон-Колиньи госпожа де Ла Сюз по-прежнему отказывалась возвратить ему пятьсот тысяч ливров, то он требовал, чтобы замок был выставлен на продажу.

Изабель вновь взялась за перо и написала королю длинное послание – может быть, даже излишне длинное! – в котором изложила все свои горести и печали, горько жалуясь, что «оставлена своим высокочтимым государем, который не слышит ее просьб, как не слышали бы их скалы, если бы она к ним обращалась!»

Увы! Господин де Льон, желавший в первую очередь успокоить немецких князей, посоветовал королю не вмешиваться, и Его Величество вновь уподобился вышеупомянутым скалам и не ответил Изабель. Изабель расплакалась от обиды и гнева. Молчание короля было и молчаливым запретом появляться герцогине при дворе. Но об этом она не плакала. Ей и не хотелось там появляться, так как ее мучили приступы тошноты, свидетельствуя о том, что она ждет ребенка. В другое время это привело бы ее в восторг. Но теперь…

Изабель даже не имела возможности утешиться дружбой с Мадам. Мадам тоже была в бедственном положении, так как Месье и его милые друзья, маркиз д’Эффья и шевалье де Лоррен, ненавидевшие ее, постарались сделать все, чтобы она жила в изоляции.

К сожалению, судьба распорядилась так, чтобы в этом месяце – июне 1664 года – беды Изабель не кончались, и сыграла с ней еще одну скверную шутку…

Виной всему стал граф де Гиш, которого не видели во Франции вот уже два года, но который по-прежнему страстно любил Мадам, подтверждая истинность одной из самых изящных максим бедного Ларошфуко. Почти ослепший и все еще снедаемый страстью к госпоже де Лонгвиль, он написал:

«Разлука для любви – что ветер для огня: слабую она гасит, а большую раздувает».

Де Гиш вернулся из Польши, где воевал с блеском, и пожелал вновь занять свое место среди свитских дворян Месье. Месье его возвращение не обрадовало. И более того – оно его крайне раздражило. Он запретил Мадам принимать де Гиша и видеть его даже издалека.

Но любовь изобретательна. Де Гиш под разными обличьями ухитрялся хоть на несколько минут увидеть свою возлюбленную. И в ее рассказах некоторые подробности заставили его заподозрить де Варда в предательстве. Он потребовал от де Варда объяснений. Де Вард, желая выпутаться из неловкой ситуации и сохранить свое место возле Мадам, сплел такую историю, в которой никто ничего не понял, что только усилило подозрения графа. Де Вард, почувствовав, что теряет почву под ногами, предложил обратиться к беспристрастному суду герцогини де Мекленбург. Мадам и Месье одобрили этот выбор, и Изабель было предложено высказаться или в пользу де Гиша, – а она знала, что де Вард действительно предал графа, – или в пользу де Варда, которого сама она боялась теперь как чумы, чуть было не попав в расставленные им сети. Мадам была рада, что в судьи выбрали ее подругу, но Изабель, чувствуя себя с каждым днем все хуже, желала одного: покоя. И поэтому отправила к принцессе Бастия с запиской, в которой объяснила свое состояние и наотрез отказывалась высказываться в пользу того или другого, закрыв перед обоими двери своего дома.

Де Вард потребовал от де Гиша удовлетворения, вызвав его на дуэль. Он великолепно владел и шпагой и пистолетом, рассчитывал на свою ловкость и надеялся избавиться от де Гиша. Де Гиш владел оружием не хуже, но Изабель, боясь, как бы с ним не случилось несчастья, тайком предупредила о дуэли короля. Король, не медля ни секунды, призвал к себе де Варда и де Гиша и приказал помириться в своем присутствии и в дальнейшем вести себя смирно, если не хотят оказаться в тюрьме в ожидании еще более серьезного наказания. В результате молодые люди остались непримиримыми врагами, но теперь было нечто общее: они оба затаили недобрые чувства к Изабель.

Но она об их чувствах и не думала. Она всерьез расхворалась и никого не хотела видеть. А если кого и хотела, то не могла, и причины на это были разные. Госпожу де Бриенн приковал к постели сильный бронхит. Мари де Сен-Совёр по-прежнему находилась в Нормандии и готовилась там к новому замужеству. Они с Изабель очень давно не виделись, но вели оживленную переписку. А дорогой сердцу Изабель Конде вновь страдал от одного из тех странных припадков, какие время от времени стали мучить его после нежеланного брака. Лето стояло жаркое и влажное, на улице Сент-Оноре было душно, и Изабель отправилась в Мелло, где было несравненно приятнее.

В августе месяце в Мелло приехал и ее супруг, вернувшийся из Германии. Настроение у него было скверное, путешествием он был недоволен: император не оказал ему поддержки, на которую он рассчитывал, а родня по-прежнему действовала против него самыми крайними и недостойными средствами, разоряя его и позволяя разорять его шведам.

Не радовало его и поведение Людовика, который до сих пор так и не взял под свою защиту его красавицу-супругу, хотя поначалу отнесся к их браку более чем благосклонно. Зато сами супруги встретились с нежностью. Изабель чувствовала себя очень слабой, и в ее болезненном состоянии присутствие рядом сильного мужчины действовало на нее благотворно. Муж казался ей защитой от козней судьбы. Они вместе сделали несколько визитов, съездили в Монбюиссон на похороны аббатисы Нотре-Дам-ла-Рояль, заместила которую одна из принцесс-курфюрстин, и не раз вместе навещали Шатийи. А когда зарядили осенние дожди, с удовольствием сидели дома у камелька. Изабель не становилось лучше, она слабела день ото дня, вызывая серьезные опасения у близких. Ночью двадцатого ноября она преждевременно родила мертвого ребенка, и эти роды могли стоить жизни и ей самой…

Изабель переживала тяжкое горе. Она лишилась еще одного сына, и Кристиан разделял ее горе вместе с госпожой де Бутвиль, приехавшей, чтобы сидеть у постели дочери, которая поправлялась, но очень медленно. Изабель была все еще слишком слаба и не смогла сопровождать мужа в Ратисбон[41]41
  Современное название Регенсбург. (Прим. пер.)


[Закрыть], куда они предполагали поехать вместе, чтобы предстать перед императорской комиссией и отстаивать свои интересы. Десятого декабря Кристиан уехал один, унося в сердце сожаления и тревогу, так как Изабель все еще не могла подняться с постели. Однако она продолжала писать письмо за письмом господину де Льону, и он уже не знал, каким святым ему молиться. Как бы мало сил ни было у больной, духом она была сильна, сохраняла присущее ей мужество, посылала своему супругу деньги, дельные советы и ласковые слова, в которых он больше всего нуждался. Шведы расположились зимовать в Мекленбурге и вели себя так, словно эти края уже принадлежали им, а в Ратисбоне продолжались нескончаемые словесные прения.

Во Франции дела шли не лучше. Положение герцогини не только не улучшилось, но стало гораздо хуже по причине, которая, на первый взгляд, ее совершенно не касалась. А причина была следующей. Шевалье де Лоррен пожаловался де Варду на «чрезмерную строгость» одной из фрейлин Мадам, на что тот, громко рассмеявшись, недолго думая, ответил:

– Обратились бы лучше к госпоже, а не к служанке. Госпожа гораздо сговорчивее!

Громовой голос графа раскатился далеко по коридорам. Оскорбительные слова были услышаны, переданы принцессе, и она немедленно пожаловалась королю. Король отправил виновного в Бастилию, где тот хоть и сидел в камере, но мог принимать кого угодно, так как не был ни убийцей, ни государственным преступником. Де Варда навещали многие дамы, навещали и господа, и даже сам Месье.

Желая отомстить Мадам, де Вард объявил, что де Гиш был автором того самого знаменитого анонимного письма о Лавальер, которое было адресовано королеве и которое Мария Молина передала в руки королю. Молодой граф признался, что написал его по настоятельной просьбе графини де Суассон. А графиня де Суассон, в свою очередь, смеясь, объяснила, что заговор был составлен исключительно ради спокойствия Мадам, которая находилась в отчаянии из-за того, что причиняет горе королеве, считаясь любовницей короля.

Мадам снова оказалась в центре внимания двора, гордость ее была уязвлена, и она, не желая вновь стать героиней толков и пересудов, отправилась прямо к королю, бросилась ему в ноги и чистосердечно рассказала, как было дело. Мадам была так прелестна, ее глаза были полны слез, и Людовик простил ее. Он поднял свою невестку и нежно поцеловал, убедившись, что она по-прежнему дорога его сердцу.

Король простил Мадам, но не других «заговорщиков».

Де Вард, чей змеиный язык облил всех ядом, отправился в Эг-Морт, где стал наместником, не имея права покидать этот город. Вернулся он оттуда сильно постаревшим только спустя восемнадцать лет. При дворе его почти забыли, и вскоре он умер.

Расправился король и с остальными. Де Гиш был отослан в Голландию, а графиня де Суассон отправилась в изгнание в свое собственное имение в Шампани.

Но дело на этом не закончилось. Перед тем как отправить де Варда в изгнание, у него был устроен обыск, и во время обыска обнаружилась пресловутая шкатулка, которую де Гиш доверил тому, кого считал своим верным другом. Собственно, искать ее не пришлось, она стояла на самом видном месте, что само по себе было очень интересно.