Читать книгу "Принцесса вандалов"

Однако никому и в голову не приходило видеть в отношениях короля и невестки намек на роман. Очевидным было другое: король скучает со своей женой, и поэтому он пригласил к себе веселый двор своего брата, а значит, нет ничего естественнее, что он выделяет и балует принцессу и вдохновительницу этого двора. К тому же Людовик был не единственным – во всяком случае, так казалось – кого привлекала к себе изощренным кокетством Мадам. Кокетством она постоянно подливала масла в огонь ревности, которым полыхал ее муж, и тот в один прекрасный день пожаловался брату на несносное для него присутствие обольстительного герцога Бэкингемского.

– Почему он так у нас задержался? Посольство его закончилось, раз я женился. Что еще ему надо?

– Ничего, кроме как повеселиться на праздниках, которые мы устраиваем, приятно провести время и…

– По-прежнему ухаживать за моей женой у меня под носом! Вчера была устроена серенада…

– Которой аплодировали все дамы, поскольку она была обращена не к одной только Мадам.

– Сегодня он повез мою красавицу купаться в Вальвен и забыл пригласить меня! Мне кажется, я больше других имею право любоваться моей женой в рубашке, черт его подери!

– Опередите его! Будьте на берегу раньше, и, когда они прибудут, вы со своим двором уже будете плескаться в воде, – посоветовал король со смехом, но тут же сделался серьезным и прибавил. – Но прошу вас, не мучайтесь. Вы совершенно правы: Бэкингем не более чем посол, свою миссию он выполнил, и непонятно, почему он так долго у нас задержался.

– Вот именно! Значит, и вам он действует на нервы?

– Можно сказать и так. Я не люблю, когда на моих землях кто-то хочет быть первым без всяких на то оснований. Но чтобы не портить отношений с нашим родственником Карлом Английским, я попрошу написать о Бэкингеме королеву-мать, и Карл сразу сообразит, в чем дело. Бэкингема мигом отзовут в Лондон, тем дело и кончится.

Анна Австрийская охотно согласилась помочь сыновьям. Тем охотнее, что красавец англичанин очень напоминал ей его отца, единственного мужчину, которого она любила до Мазарини, и она отличала молодого человека своей дружбой. Она отозвала его в сторону и тихонько пожурила. Бэкингем признался, что страстно влюблен в Мадам, но согласился уехать, так как не желал стать яблоком раздора между Францией и Англией. Месье вздохнул с облегчением.

Но ненадолго.

Если Мадам перенесла отъезд Бэкингема с похвальным хладнокровием, то только потому, что у ее ног вздыхал другой соблазнитель, и этот поклонник, похоже, нравился ей гораздо больше. Это был красавец граф де Гиш, сын маршала де Граммона и сердечный друг Месье, ее супруга. Ни для кого не было секретом, что де Гиш воспылал к принцессе самой горячей страстью. Слепой страстью, которая не замечает ни различия в положениях, ни привходящих обстоятельств. Месье тоже не мог не заметить эту страсть.

Поначалу он ограничивался любезными внушениями. Но вскоре он прекратил эти бесполезные увещевания и обрушил на головы виноватых – он в этом, разумеется, не сомневался – поток оскорблений и упреков. Генриетта с поистине английской флегмой ограничилась насмешливой улыбкой, высокомерно передернув плечами. А граф де Гиш вспылил. И забылся настолько, что повел себя с принцем как с просто-напросто мужем, у которого разум затмился от ревности.

Обезумев от ярости, Месье бросился к королю, желая получить от него указ, который надолго отправит оскорбителя в Бастилию!

Но король глубоко чтил семью маршала де Граммона. Он постарался успокоить брата.

– За какое преступление? За пустые слова, брошенные в минуту гнева, в которых граф де Гиш уже раскаивается… Причем, я уверен, совершенно искренне!

– У меня возникло другое впечатление!

– Разумеется. Но поверьте, ничего страшного не случилось. Успокойтесь, брат, прошу вас! Даю вам обещание, что я поговорю с Мадам. А что касается де Гиша…

– Вы оставите его в покое, чтобы он продолжал посылать записки, устраивать серенады, одним словом, ухаживать за моей женой, выставляя меня на посмешище!

– Никому и никогда я не позволю выставлять моего брата на посмешище, – с необыкновенной серьезностью произнес король. – Он отправится в свои владения и будет жить там до тех пор, пока не научится чтить вас, как вы того заслуживаете!

Час спустя юный граф с отчаянием в душе покидал Фонтенбло. А Людовик на следующее утро сделал выговор невестке во время прогулки тет-а-тет поутру. Очаровательная и лукавая Генриетта поначалу высказала все свои обиды из-за несправедливых подозрений Месье, а затем поблагодарила деверя, сделав признание, что вздохнет с облегчением, отдыхая от обременительной любви, которая не находила отклика в ее сердце, счастливо расцветающем в теплых лучах поднимающегося на небосклон солнца…

Лепет прелестных уст растрогал Людовика до глубины души. С этой минуты молодые люди проводили вместе все свободное время, какое оставалось у Его Величества от государственных дел. Мадам одержала полную победу. Король и невестка беззастенчиво выставляли напоказ свои отношения, которые совершенно очевидно были обоюдной страстью.

Понимая, какой нелепостью будет требовать объяснений от своего царственного брата, Месье, затворившись некоторое время в своих покоях, решил обратиться за помощью к матери. Только у нее было достаточно власти и авторитета, чтобы образумить старшего сына. Несколько успокоенный своим решением, Месье, продолжая кипеть гневом и обидой, поспешил в материнские покои, не объявляя о себе, и чуть было не сбил с ног Марию-Терезию, которая как раз выходила от свекрови. Ее покрасневшие от слез глаза говорили сами за себя. Но Филиппу было не до чужих слез.

– Сестра, – обратился он к Марии-Терезии, – я пришел к матушке с жалобой, считая, что с вами и со мной очень плохо обходятся. Надеюсь, на этот счет мы с вами в совершенном согласии. Я намерен положить этому конец и собираюсь уехать в мой замок Сен-Клу, где я полный хозяин!

– Ваш отъезд очень огорчит матушку, – ответила молодая королева. – Сегодня утром она не очень хорошо себя чувствует, и я сожалею, что пришла досаждать ей своими горестями.

– Думаю, сожалеть об этом не стоит. Пойдемте вместе со мной. Если матушка будет знать, что мы с вами заодно, это укрепит ее желание отстоять наши интересы.

Не ожидая ответа, Филипп взял невестку за руку и повлек за собой.

Через четверть часа они втроем вышли из покоев. С одной стороны от Анны Австрийской шла Мария-Терезия, и глаза у нее покраснели еще больше, с другой шел Филипп, цедя что-то сквозь зубы. Лицо королевы-матери было непривычно суровым особенно в этот утренний час. Все трое направлялись в часовню к мессе. Мадам на мессе не присутствовала. Принцесса де Монако сообщила, что у Генриетты температура, она кашляет, и поэтому осталась в постели.

– Мы не замедлим зайти к ней, чтобы поддержать и полечить, – пообещала королева-мать, и многообещающий тон ее сулил довольно горькие лекарства.

Затем она отправила госпожу де Мотвиль к королю с просьбой навестить ее, когда у него будет свободное время.

В глубине души Анна Австрийская была даже довольна, что ей, наконец представился случай немного образумить безрассудную, кипящую избытком сил молодежь, которая того и гляди оставит на обочине своей бурной жизни и ее, и королеву-невестку. Она не сомневалась в привязанности сыновей, но прекрасно понимала, что из-за плохого самочувствия[31]31
  У Анны Австрийской был рак груди. (Прим. авт.)


[Закрыть] не представляет большой привлекательности для двора, жадного до веселья и развлечений.

Король навестил мать, выслушал все, что она хотела ему сказать, и отправился… к Мадам. Разумеется, она ждала его. Зрелище, открывшееся взору короля, мгновенно излечило его от дурного настроения, с каким он вышел от матери. Мадам была само совершенство, томно возлежа среди беспорядка белоснежных простынь в батистовой гофрированной рубашке с голубыми бантами, точно такими же, какими были перехвачены ее каштановые волосы, слишком блестящие для больной. Ее чудные синие глаза были полуприкрыты, след слезы виднелся на нежной щеке. Она слушала Изабель, которая, сидя на верхней ступеньке лестницы, что вела к кровати, напевала вполголоса песенку, аккомпанируя себе на гитаре с бантом на грифе.

Изабель успела вовремя встать, иначе ей бы не избежать столкновения с королем, который в порыве чувств, мало похожих на братские, спешил вверх, торопясь встать на колени перед кроватью и завладеть маленькой белой ручкой. Вполне возможно, он стоял бы на юбке Изабель.

– Боже мой! Генриетта! Неужели вы заболели? Какая жалость! Простите, госпожа де Шатильон, я вас не заметил!

«А вот это уж неправда! – подумала про себя Изабель. – Хотя, если подумать, может быть, так и есть. Король влюблен до такой степени, что не заметил бы даже слона, сиди он на моем месте!»

Но больше она не услышала ни слова. Мадам слегка приподнялась, и головы сблизились так тесно, и говорили молодые люди так тихо, что нужно было разве что просунуться между ними, чтобы разобрать, что они говорили. Возвращение в покои принцессы де Монако ничего не изменило. Принцесса вопросительно посмотрела на Изабель, герцогиня в ответ недоуменно пожала плечами и тоже с вопросом показала подбородком на дверь. Дамы приготовились покинуть покои, но тут Мадам подняла голову и сказала:

– Его Величество желает поговорить со мной об очень важных вещах, и я прошу вас нас оставить. Вернетесь позже.

Дамы повиновались, сделав без единого слова реверансы, но едва сдерживая желание рассмеяться. Изабель могла поклясться, что король без промедления обнимет невестку и приникнет к ее устам жарким поцелуем, ничуть не похожим на родственное изъявление чувств.

– Вот где истинная отвага! – тихонько проговорила принцесса. – Похоже, король совсем не боится заразиться!

Уединение их длилось недолго. Не прошло и двух-трех минут, как король вышел и, обратившись к придворным дамам и фрейлинам, объявил, что придет за новостями о здоровье принцессы к вечеру, а пока заберет с собой Месье на охоту.

– Бедный Месье, – посочувствовала мадемуазель де Тонне-Шарант со смехом. – Разве наш король не знает, что его брат терпеть не может охоты, находя это занятие слишком грубым для своей нежной натуры! Готова поспорить, что сегодня вечером все в замке будут спать как убитые!

В замке на целый день воцарилась удивительная тишина. Единственная, кто с восторгом последовала бы за королем на охоту, была маленькая королева. Великолепная наездница, она обожала охоту, но как раз это развлечение было ей запрещено, так как она находилась «в ожидании».

Тем не менее ей было гораздо приятнее знать, что ее супруг охотится в лесу с братом, чем катается на лодке с женой брата, и она мирно провела этот день в своих покоях, наслаждаясь горячим шоколадом и ароматом ладана, который ее успокаивал. После охоты Людовик заглянул к Мадам и поговорил с ней, потом поужинал и, сославшись на усталость, отменил все назначенные на вечер развлечения, после чего все ночное время посвятил жене. Можно себе представить, в каком упоении находилась Мария-Терезия.

На следующее утро для Изабель стало совершенно очевидным, что после этой почти что монашеской ночи при дворе всерьез что-то изменилось. Но что? Дело, быть может, касалось всего лишь атмосферы, потому что она стала несравненно легче. Мадам совершенно выздоровела и светилась превосходным настроением. Королева-мать снова улыбалась, маленькая королева тоже. Подумать только, целая ночь! Даже брюзга Месье благосклонно посматривал на окружающих, готовясь отдаться любимому занятию: начать репетиции балета, который только что закончили Бенсерад и Люлли. Балет был написан по заказу короля и прославлял утехи Фонтенбло, назывался он «Балет времен года», и все придворные горели желанием получить в нем роль.

Главные роли, разумеется, получили Мадам и король. После выступления пастушек и танца фавнов Генриетта должна была появиться в образе Дианы, окруженной нимфами, в которых преобразятся ее фрейлины. Месье изображал осень и танцевал вместе со своими придворными танец сбора винограда, исключив из виноградарей де Гиша. После осени наступала зима. А затем в чудесных декорациях появлялась Весна, то есть король, туман рассеивался, и все вокруг расцветало.

Изабель и в свои тридцать четыре года продолжала сиять красотой, но принять участие в спектакле отказалась. Танцевать она любила по-прежнему, но балеты ей были уже не по возрасту, она чувствовала себя куда уютнее в кружке королевы и в обществе друзей, Конде и других.

Наблюдая за происходящим вокруг, Изабель не могла себе не признаться, что ее все-таки кое-что интригует.

Подготовка спектакля, репетиции были поводом для частых встреч между исполнителями. Король оставался по-прежнему галантен со своей невесткой, но гораздо охотнее беседовал с нимфами, которые составляли ее кортеж, выделяя среди них самую скромную и сдержанную девушку, которая довольствовалась в балете статичной ролью, так как легкая хромота мешала ей исполнять антраша и другие хореографические фигуры. Среди фрейлин ее выделяли серебристо-светлые волосы и красивые голубые глаза. Она была застенчива, нежна, знаки внимания короля ее очень смущали. Звали ее Луиза де Лавальер.

Мадам же позволяла ухаживать за собой не одному молодому человеку. Все это вместе заставило задуматься Изабель. Самым странным для нее было то, что Мадам не выказывала ни малейшего недовольства, видя, что ее место заняла одна из фрейлин, причем самая скромная и по титулу, и по внешности. Мадам, казалось, вообще не обратила на новую привязанность короля никакого внимания.

Изабель, зная, что сумела искренне расположить к себе Мадам и пользуется у нее доверием, осмелилась задать интересующий ее вопрос, когда они, возвращаясь после мессы, соблазнились прохладой раннего утра и решили прогуляться по парку.

– Трудно поверить, – начала она негромко, – что сердце короля так скоро обратилось к такой незначительной девушке, как эта Лавальер.

Мадам не могла удержаться от смеха, и ее ручка проскользнула под руку ее приятельницы.

– Я была уверена, что ничто не ускользнет от ваших больших глаз, Бабель![32]32
  Так Мадам называла герцогиню де Шатильон. (Прим. авт.)


[Закрыть] Но неужели вы полагаете, что у меня могла возникнуть ревность к этой бедняжке?

– Разумеется, нет. Но…

– Какие тут могут быть «но»! И только вам я открою причину. Это особая тактика, которая выражается одним словом: ширма! Вы знаете, что такое ширма?

Еще бы Изабель не знать! С этой тактикой было связано одно из неприятнейших ее воспоминаний, но она не дала воли воспоминаниям и коротко ответила:

– Знаю.

– Ну так вот, эта Лавальер – ширма, которую выбрали король и я. Она застенчива, молчалива…

– И безоглядно влюблена в Его Величество.

– Вы думаете? Тем лучше! Значит, она без усилий сыграет ту роль, которую мы ей отвели! – снисходительно уронила Мадам, улыбаясь своим потаенным мыслям.

Но Изабель не разделила ее веселья.

– Кто знает, может быть, Его Величеству не стоит так вживаться в отведенную себе роль, – сказала она.

– Король великолепный актер, это правда, – согласилась Мадам. – А как он танцует! Танцевать с ним в паре – настоящее счастье! Но о чем вы задумались, Бабель? У вас сделалось такое серьезное лицо!

– Я думаю… Думаю о том, что настоящая любовь очень могущественна. Это относится и к графу де Гишу. Он влюблен в Мадам до безумия!

Генриетта наклонилась к кусту цветущих роз и вдохнула их сладкий запах.

– Вы так говорите потому, что ему случалось убегать от меня, крича, что он находится в страшной опасности? Нас всех это забавляло.

– В его глазах никогда не было насмешки, и взгляд его был искренен и правдив, точно так же, как взгляд Лавальер, когда с ней говорит король.

– Вы говорите глупости! Вам повсюду чудятся влюбленные. Однако пора возвращаться! Король сказал, что сегодня мы будем гулять в лесу. Я воспользуюсь прогулкой и поговорю с ним. Может быть, мы сменим ширму.

Прогулка в лес верхом и в каретах многое прояснила, подтвердив правоту Изабель. В начале прогулки все видели, что король на своем коне едет возле кареты, где сидит Лавальер вместе с другими фрейлинами. Когда все вышли из карет на лужайке среди раскидистых деревьев, король отвел девушку в сторону. Внезапно налетела гроза. Все кинулись бежать к каретам, от которых отошли достаточно далеко. Не вернулась только одна пара, король и Лавальер, они забрели еще дальше… Когда гроза кончилась, двор увидел своего короля, который возвращался насквозь промокший, держа одной рукой руку Лавальер, а в другой шляпу, с которой ручьями лилась вода. Как только хлынул дождь, Людовик отвел девушку к дереву и держал над ней свою шляпу, заслоняя от дождя. Подойдя к фрейлинам, он поцеловал ей руку, низко поклонился и вскочил на лошадь, которую подвел ему паж.

Никто не сказал ни слова по поводу этого события, но в тот же вечер Мадам перевела Лавальер из спальни фрейлин в кабинет рядом со своей спальней. А королева проплакала полночи. Что касается ее свекрови, то она провела довольно долгое время в молельне, размышляя над тем, что ей довелось видеть, и пришла к неутешительному выводу, что понять молодежь чрезвычайно трудно. Только один Месье крепко спал в эту ночь. Увидев, как мрачна его супруга, он сделал для себя приятный вывод, успокоился и крепко заснул. Правда, спокойствия его хватило ненадолго.

Двадцать третьего июля был представлен долгожданный «Балет времен года». Успех был огромный. И надо сказать, что танцоры его заслужили. Король был великолепной Весной, Мадам божественной Дианой, и их па-де-де привело всех придворных в восторг. К отчаянию несчастного де Гиша, который вернулся без разрешения, чтобы все-таки станцевать роль виноградаря в балете. Однако король и Мадам так правдиво изображали влюбленных, что поклонник Генриетты был огорчен до глубины души и потерял всю непринужденность. Он танцевал из рук вон плохо и под конец даже упал, вызвав в публике оглушительный хохот и погубив виноградные лозы, украшавшие его тунику. Мадам тоже весело смеялась, и бедный де Гиш так забылся от отчаяния, что принялся упрекать принцессу, которая прекрасно знала, что он влюблен в нее до безумия, за то, что она смеется над ним, тогда как он надеялся, что она «увенчает его пламень».

Балет кончился, и тут с упреками выступил Месье. Он был оскорблен тем, что «друг сердца» вернулся не для того, чтобы «попросить у него прощения, а для того, чтобы вновь насмехаться над ним», и он снова побежал к брату, требуя уже не только изгнания виновного, но и его крови, которая одна только может восстановить его честь! Король был полон снисходительности, как все счастливые взаимно влюбленные, и ограничился тем, что послал за маршалом де Граммоном и самым доброжелательным образом попросил его отправить сына в Париж, чтобы он там ожидал возвращения двора.

Трудно описать, как страдал де Гиш, влюблявшийся в Мадам все сильнее. Не легче было и недовольство Мадам, которая не хотела показать, что увлечена королем больше, чем ей самой хотелось бы. Она страдала от того, что теперь по целым дням не видит его у своих ног, потому что король оказывал внимание только этой невзрачной Лавальер!

– Я нахожу, что ширма заняла непозволительно много места, – заявила как-то Генриетта Изабель, которой доверялась с тем большей охотой, что не сомневалась в искренности ее дружбы и знала, что герцогиня никого и ничего не боится.

К тому же Изабель как никто другой умела рассеивать черные мысли и дурное настроение принцессы. Потом все при дворе знали, что она хранила верность принцу де Конде, несмотря на все бури и штормы Фронды, среди которых так легко было погибнуть. Ее верность накрепко привязала к ней раскаявшегося принца. Так можно ли было найти подругу, которая была бы вернее и надежнее Бабель?

А Изабель? Изабель понимала Мадам. Ее капризы, вспышки гнева, природную веселость и неистребимую жажду жизни. Все это было свойственно и ей самой в молодые годы. И где могла, она старалась помочь Генриетте советом. Случай с Лавальер внушил Изабель самые серьезные опасения, и она боялась, что оказалась тысячу раз права, когда сказала Генриетте о могуществе подлинной любви.

Но она старалась делать вид, что ничего не принимает всерьез. Старалась выиграть время, чтобы понаблюдать с еще большим вниманием за актерами придворного театра. Изабель хотела добраться до истины, понять, кто и кого любит на самом деле, а кто лишь изображает любовь.

– В самом скором времени все окончательно прояснится, – завершила она свой разговор с принцессой.

Наступило семнадцатое августа, день, выбранный королем для загородного праздника, который горел желанием устроить для Его Величества и всего двора суперинтендант Николя Фуке. Фуке не терпелось показать свое новое имение Во-ле-Виконт, о котором те, кто его уже видели, рассказывали чудеса.

Когда перед отъездом лошади и кареты выстроились в парадном дворе Фонтенбло, Изабель удостоверилась, что вместе с королем едет только королева-мать. Отсутствие королевы объяснялось немалым сроком ее беременности. Но у жадной до новых радостей и удовольствий Генриетты не было столь веской причины, и тем не менее она тоже осталась дома. Накануне она призналась Изабель, что не хочет, чтобы ее фрейлины ехали на праздник.

– Там будет все открыто взорам, ширма там не понадобится, – сказала она. – Но вас и мадам де Лафайет я прошу не пропустить ничего. Будьте моими ушами и глазами.

И фрейлины не поехали.

Первое наблюдение Изабель касалось короля. Похоже, он был не в лучшем расположении духа. Странно, ведь он ехал на праздник!

Поскольку кортеж из мушкетеров и французских гвардейцев только выстраивался, Изабель поманила к себе графа де Сент-Эньяна, наперсника Его Величества, чрезвычайно этим гордившегося, с которым обычно охотно вела беседы.

– У короля на удивление недовольное лицо, – шепнула она, прикрывшись веером. – Если ему так не хочется ехать к господину Фуке, почему он не отменил поездку? Я была бы с ним совершенно согласна: жара стоит невыносимая!

– Боюсь, в Во станет еще жарче. Лавальер вчера пришла к королю и пожаловалась на авансы, которые ей делает Фуке. Поскольку у нее нет средств заказывать себе дорогие нарядные платья, он предложил ей денег, чтобы «ее убранство было достойно августейшего внимания…»

– Удивительно, ведь Фуке до сих пор не страдал от недостатка ума! – воскликнула в полной растерянности Изабель.

– Он не знал, что из себя представляет Лавальер. Он считал, что она скроена на тот же лад, что все девицы ее возраста, и теряет голову от платьев и украшений.

– Немыслимое предположение!

– И вдобавок глупое! Коль скоро она любит короля, как она может предпочесть ему какого-то мелкого дворянчика?

– Да, я знаю, что она любит короля, но вот стала ли она его любовницей…

– Конечно! Не без угрызений совести, так как она очень набожна!

Изабель рассмеялась.

– А то, что король женат, ее не смущает? Пусть считает, что это своего рода сделка с небом. Однако поспешите! Похоже, король вас ищет.

Сент-Эньян исчез со скоростью хорошо вымуштрованного придворного и через мгновение был уже возле своего господина, чье лицо сразу просветлело. А Изабель, хоть и знала о близости графа к королю, но не могла предположить, насколько тот persona grata[33]33
  Лицо, пользующееся особым расположением (лат.). (Прим. пер.)


[Закрыть]. Забавно будет выведывать у него разные разности, если он вздумает за ней поухаживать. Изабель подумала об этом, потому что смертельно скучала. Конде уехал в Шантийи, чтобы приготовиться к недельной охоте, которую пообещал устроить королю, и хотел, чтобы она стала незабываемой!

Королевский кортеж приехал в Во, и все невольно ахнули от изумления. Когда Изабель немного опомнилась, она подумала, что, даже если принц потратит на королевскую охоту все свое состояние, он все равно не сможет сравниться с Фуке. Никогда в жизни Изабель не видела ничего подобного.

Выехав на лесную опушку, они увидели перед собой роскошный замок, сиявший белизной среди пестрых цветников. Изабель и мадам де Лафайет лишились дара речи от такого великолепия. Между тем золотые решетки ворот распахнулись, и кареты в сопровождении всадников двинулись по широкой аллее, посыпанной белым песком, из которого армия слуг удалила малейшие камешки. И все – дамы в каретах, кавалеры на лошадях – любовались замком Во-ле-Виконт, его дерзкой архитектурой, неожиданной новизной. В лучах закатного солнца он казался позолоченным облаком, опустившимся на ковер из цветов и травы, украшенный статуями и бьющими фонтанами. Все умолкли, затаив дыхание.

– Похоже, что господин Фуке сошел с ума, дерзнув построить этот сказочный замок! – наконец шепотом проговорила госпожа де Лафайет. – Фонтенбло по сравнению с ним жалкая лачуга!

– Похоже, король думает точно так же! Вы только взгляните на его лицо!

В эту минуту Фуке, одетый в скромное черное платье, украшенное лишь небольшой вышивкой с гагатами, подошел и открыл дверцу кареты, помогая выйти королю, тогда как его супруга помогала выйти королеве-матери. Музыканты и певцы, невидимые за деревьями, запели гимн в честь короля Людовика XIV.

Тотчас было подано прохладительное, после чего Фуке попросил оказать честь его парку, где били ровно сто десять фонтанов, что было как нельзя более кстати, так как стояла страшная жара. Затем гости осмотрели огород, равному которому никто не видел, и, нагулявшись на свежем воздухе, отправились в замок ужинать. Королю и королеве-матери еду подавали на золотой посуде, им прислуживали сам Фуке и его супруга. А придворных в парадных комнатах ожидали тридцать буфетов с самыми изысканными блюдами и с самыми дорогими винами. Людовик со свойственным ему аппетитом сразу принялся жадно насыщаться, а королева-мать словно бы не замечала блюд, которые ей подавали. Как только Людовик насытился, на лице у него появилась мечтательная улыбка.

После небольшого отдыха смотрели комедию Мольера «Несносные», разыгранную в Зеленом театре, устроенном неподалеку от ельника, а затем любовались великолепнейшим фейерверком, занявшим чуть ли не полнеба.

Король на все чудеса смотрел холодно. Он чувствовал себя уязвленным, сравнивая роскошества своего чиновника с тем, чем владел и обладал он сам, совершенно позабыв, что Фуке, прежде чем разбогатеть, основательно помог Мазарини вернуть и восстановить его состояние. А Мазарини между тем передал перед самой своей смертью в руки короля человека, готового погубить Фуке. Звали этого человека Кольбер.

В два часа ночи гости собрались уезжать. Король не пожелал переночевать в сказочных покоях, какие для него были приготовлены. Отказался он и от замка Во, который его хозяин намеревался принести ему в дар, придерживая дверцу кареты. Сделанный им вывод Людовик доверил только матери, тихо проговорив:

– Мадам, не должны ли эти люди вернуть нам награбленное?

И еще Людовик запомнил имена волшебников, создавших все эти чудеса – Лево, Лебрен, Ленотр. Не забыл он и Мольера, чья труппа по-прежнему принадлежала Месье, и Лафонтена, писавшего такие чудесные басни, и Вателя, несравненного метрдотеля.

Изабель достаточно хорошо знала короля, чтобы понять: Фуке подписал себе приговор, чему совсем не обрадовалась, несмотря на ужасные воспоминания о своем пребывании в когтях аббата Базиля Фуке. По счастью, в этот вечер она с ним не встретилась. К суперинтенданту и его матери она хранила глубокую благодарность. Только с их помощью она справилась с этим кошмаром, выбравшись из ада живой и с неповредившимся разумом.

Прошло всего три недели, а судьба Фуке была уже решена. Король поехал в Нант, где собирался созвать штаты Бретани, с собой он взял только мужчин, и среди них Фуке. В Бретани и разыгралась подготовленная заранее драма. По окончании раннего утреннего совета Николя Фуке был арестован господином д’Артаньяном, капитаном мушкетеров, который, надо признать, обходился с ним с большим почтением. Фуке был препровожден сначала в замок Анжер, потом в Венсен, где и дожидался решения своей участи. Кольбер тем временем исследовал его особняк и замки, выкинув на улицу всех обитателей: родственников и слуг арестанта. На улице оказался даже трехмесячный младенец, которого какой-то отважный друг узника забрал и отнес к бабушке. Госпожу Фуке-мать не коснулся гнев государя, зато Кольбер безнаказанно насладился злорадной радостью. Процесс над Фуке продлился три года, свою жизнь он закончил в заточении. Изабель больше никогда в жизни не увидела и своего мучителя, из-за которого едва не погибла…[34]34
  Аббат Базиль Фуке умер в изгнании и в безвестности в городе Базас (Жиронда) несколько лет спустя. (Прим. авт.)


[Закрыть]

Когда король вернулся в Фонтенбло, он по-прежнему стал проводить время в обществе Мадам, но и для нее и для всех придворных не составляло секрета, что видеться он желает с Лавальер. Мадам это было крайне неприятно, хотя задета была в первую очередь ее гордость, потому что сердце мало-помалу становилось все чувствительнее к пламенеющей страсти де Гиша.

– У меня возникло впечатление, что роль ширмы осмелились передоверить мне, – как-то вечером сказала Генриетта Изабель. – Меня бросает в жар при одной только мысли, что я стану посмешищем двора, и я решила избавиться от этой девушки. Если король желает сделать ее своей любовницей, то не в моих покоях!

Изабель постаралась успокоить принцессу, уговорив не спешить с решением. Больше ничего она ей не сказала, хотя прекрасно помнила свой разговор с Сент-Эньяном в день праздника в Во-ле-Виконт. Людовик уже сделал эту девушку своей любовницей. Теперь оставалось ждать, что будет дальше.

Изабель заметила еще одну странную вещь: ее друг Сент-Эньян сменил квартиру. До этого комнаты его располагались рядом с покоями короля, из-за чего ему многие завидовали. Теперь он занял две комнаты довольно далеко от дворца. На первый взгляд, все вышло само собой, и подвигла его на это неблагоприятная погода. Из-за сильного ливня потолки в его комнатах протекли, и в ожидании ремонта он поселился на первом этаже флигеля, где прямо над ним… жили фрейлины Мадам. Изабель также заметила внезапно проснувшуюся у Его Величества страсть к прогулкам наедине с Сент-Эньяном в дни, когда Лавальер не дежурила у герцогини Орлеанской. И решила понаблюдать за тем, что в эти дни происходит в парке.

Но разумеется, не сама. Для этого она была слишком заметной персоной и не могла рисковать. Изабель поручила Бастию проследить за тем, что происходит. В Фонтенбло она взяла с собой только Агату и Бастия, чьи бесчисленные достоинства высоко ценила. В день, когда король вместе со всеми придворными отправился на берег Сены завтракать на свежем воздухе, Бастий должен был навестить квартиру графа. Когда Изабель вернулась после завтрака, Бастий уже ждал ее.

– Ну что? – осведомилась госпожа. – Тебе удалось войти к нему?

– Конечно.

– И никто тебя не заметил?