Текст книги "Однажды в Америке"

– Феды? Что же ты натворил?

– Просто жил своей жизнью.

Это не из Серджио Леоне. Это диалог из моей жизни.

Мой тесть Нико Рокафиоре, коренастый, лысоватый, крепкий как бык итальянец лет семидесяти, держит Рокафиоре Сошиал Клаб в Маленькой Италии. Нет, он не мафиози, просто он кормит людей и импортирует кое-какие фермерские продукты из Италии. Ну, а то, что у него в заведении кормятся самые разные люди… что ж, всем надо где-то питаться, верно?

Фотография его младшей дочери Моники у него стоит на столе, Моника в белом платье, это день ее первого причастия. Ни тесть, ни я не смотрим на это фото. Точнее, стараемся не смотреть…

Знакомьтесь, Моника Рокафиоре. Неаполитанка, но американка во втором поколении, ее родители приехали в Штаты в семидесятые. Тридцать девять лет, самая привлекательная женщина в штате в своей возрастной группе. Она и десять лет назад тоже была самой привлекательной женщиной – только не в своей возрастной группе, а во всем мире. По крайней мере, для меня.

Мы познакомились с ней, когда я еще жил в Панаме, она улаживала кое-какие дела с вложениями в недвижимость для своих нью-йорских клиентов. В Панаме ведь очень дешевая по американским меркам жизнь – причем довольно качественная, все-таки многолетнее американское присутствие в зоне Канала сказывается. Мы познакомились, после чего я стал ее гражданским партнером – тут так называется гражданский брак. В этом браке родился Константин, мой сын. Точнее, теперь это ее сын. Ее и ее новой гражданской партнерши по имени Карла Ди Белла, бывшей гражданской активистки, а теперь конгрессвумен от штата Нью-Йорк. Карла, кстати, тоже ушла из нормальной, разнополой семьи, после того как почувствовала, что она «не такая, как все». Или после того, как почувствовала, что ее гражданская активность выливается во что-то большее и есть возможность сделать политическую карьеру. Но для этого надо уйти из нормальной семьи и стать лесбиянкой. Еще и публично вывалить из корзины все грязное белье, которое в ней скопилось за время ее брака с мужем-миллионером, который давал ей возможность шикарно жить и тратить время на помощь бездомным ЛГБТ – вместо того чтобы работать на двух работах и платить ипотеку за дом.

Она помогала обществу, работая волонтером, и она молодец, в то время как муж – подонок, работающий за грязные презренные деньги.

С…а как же все мерзко. Мерзко…

Она сманила Монику во все в это. У них теперь однополый брак. Моника теперь работает не в недвижимости и наследовании, а возглавляет юридическую фирму, которая занимается помощью ЛГБТ и защитой их гражданских прав. Там десять человек работают, все либо пидары, либо лесбухи. Существуют они на гранты и пожертвования, с клиентов почти не берут. Их агрессивная репутация известна уже по всей стране, они специализируются на исках к работодателям, которые взяли на работу недостаточное количество представителей сексуальных меньшинств (порой мне кажется, что это я теперь – сексуальное меньшинство) или не оборудовали третий туалет для тех, кто «не такой, как все», чем причинили представителям ЛГБТ непереносимые моральные страдания. Если надо – их крышует конгрессвумен Ди Белла.

Они же устроили так, что у меня на руках теперь restricted order[41]41
  Не имеющий аналога в российском праве запрет для одного человека контактировать с другим человеком, нарушение этого запрета – серьезное преступление. Применяется для гашения разного рода бытовых конфликтов.


[Закрыть], запрещающий мне приближаться ближе, чем на пятьдесят футов, не только к Монике, но и к моему сыну. В решении суда написано, что я гомофоб (это психическое отклонение такое) и склонен к насилию. В суде они сказали, что я повредился умом, пока служил в легионе, повернут на оружии и, возможно, тайно проникший в страну агент Путина. Я обвинил Монику в том, что она все время наших отношений врала мне, что она straight[42]42
  Дословно – прямая, то есть нормальной сексуальной ориентации. Так теперь называют нормальных людей.


[Закрыть] и причинила мне страдания своей ложью, но это не помогло. Шел 2017 год от Рождества Христова, и Америка свихнулась от ненависти к Путину и страхов перед русским вторжением, а также просто свихнулась. Суд отнял ребенка у отца и отдал в семью, где две мамы и ни одного папы. Все это было встречено бурными аплодисментами в демократическом клубе Нью-Йорка имени Барака Обамы[43]43
  Реально существующая организация.


[Закрыть].

Почему я раньше об этом не рассказывал? А как расскажешь? Ваша жена, мать вашего ребенка, вдруг «открывает себя заново», забирает ребенка и уходит в однополую семью. Твой сын вынужден расти в этом однополом дерьме, а ты не можешь приближаться, иначе получишь десять лет. Что произошло? Что было не так в наших отношениях? Я был так плох в постели или у нас было мало общения? Или ее так увлекла возможность стать главой собственной юридической фирмы, красоваться на обложках изданий для извращенцев, выступать на конференциях и по телику – что ради этого она решила жить в однополой семье и не одна, а вместе с нашим ребенком? Какого черта она решила за всех?!

Так что моя судьба в какой-то степени схожа с судьбой нью-йоркского мэра Ди Блазио. Правда, у него жена ушла из лесбиянских отношений к нему – а у меня от меня в лесбиянские отношения. Может, оттого что я не коммунист?

Я долго не мог прийти в себя. Сначала возникала мысль пристрелить их. Взять винтовку и вынести им обеим мозги. Потом возникла мысль нанять местных бандитов, чтобы все выглядело как неудачное ограбление, сделать себе алиби, потом забрать ребенка и уехать в Россию. Восстановить гражданство… из России не выдают, скандалы уже были, да и учитывая нынешние отношения между Россией и США, я героем дня там стану. Но потом я решил этого не делать. Потому что ребенку нужна мать. Хоть какая, но мать. И ему не нужен отец, который заказал убийство его матери.

С тех пор как я расстался с Моникой, у меня не было постоянных отношений ни с кем. И я не мог больше никому доверять. Вообще.

Нико Рокафиоре старается вообще об этом обо всем не думать, он католик традиционного воспитания и не хочет понимать и принимать происходящее, но молчит, иначе restricted order грозит уже ему. Он звонит мне, когда Моника оставляет у них Константина на пару дней – и только так я, отец, вижусь со своим сыном. Точнее – биологический отец. Это так теперь пишут в документах – биологический отец. А Моника и Карла для него – родитель 1 и родитель 2.

Вот так мы и живем.

Нико Рокафиоре принес с кухни сицилийскую пиццу – в отличие от итальянской, у нее сыр не поверх, а внизу, и она квадратная, сами сицилийцы именуют ее томатным пирогом. А я принес бутылку русской водки. Так мы сидим, пьем и закусываем.

– Если феды прицепились, это надолго.

– Да, если на них не напустить кое-кого похуже.

– Это кого?

– Адвокатов.

Типичный, открытый и громкий итальянский смех.

Я достаю телефон.

– Мистер Рокафиоре, можете позвонить Монике? Ей грозит опасность.

Пожилой итальянец, ни слова не говоря, берет телефон, начинает набирать номер. Моника не отвечает, потому он начинает набирать СМС, тыкая в клавиатуру короткими, толстыми пальцами…

– Давно вы с ней не виделись?

– В прошлом месяце она приезжала. С этой.

Супруга… моей бывшей жены – в этом доме явно не пользуется популярностью.

– Не отвечает?

– Сейчас ответит. Наверное, у нее дела.

И мы снова сидим. Пьем водку и заедаем ее сицилийской пиццей. И стараемся не думать о плохом.

Звонит телефон. Я беру трубку.

– Не отключайся и послушай меня.

– Что тебе надо? Ты забыл про ордер?

Я вслушиваюсь в голос своей бывшей жены, какой-то неуверенный, с вызовом и испугом. Пока она была со мной, у нее был совсем другой голос. Этот появился, когда она связалась с извращенцами.

– Нет, не забыл, но ты ничего не докажешь. Ты сейчас дома?

– Нет.

– Когда поедешь домой, обрати внимание – дальше по дороге будет стоять фургон. Сейчас там стоит «Спринтер», но они могли и заменить. Это будет большой фургон или джип, который ты никогда раньше в районе не видела.

…

– Это слежка. За тобой следят.

– Но почему?

– Из-за меня, но это не важно. Послушай меня внимательно, я со всем разберусь. А ты бери Константина и уезжайте. Плевать куда. Просто уедьте на две недели из Штатов.

– Но я… не могу… Карла…

Моника осекается.

– Или да… используй свою… супругу. Пусть она засечет слежку и поднимет шум. Слежка за конгрессвумен – это очень серьезно. Она в городе?

– Нет, она в Бостоне, у донаторов[44]44
  Меценаты.


[Закрыть].

– Пусть приедет. Это серьезно.

– Что произошло? Ты в опасности?

– Нет времени обсуждать. Все будет нормально. Моника…

…

– Сделай то, что я сказал. Обязательно. И все.

Я положил трубку. Нико Рокафиоре смотрел на меня.

– Все так серьезно, что пора уезжать?

– Да, сэр, – сказал я, – все очень серьезно…

После того как я сделал все то, что я сделал, настало время возвращаться на свет божий, к прозрачной и понятной жизни. Ну, почти прозрачной и почти понятной.

Я знал, где останавливаются автобусы, которые везут менеджеров самого среднего звена в их субурбии, и пошел туда. Там без проблем нашел парня, который согласился меня подвезти за скромную плату на коллективном автобусе. Это еще одно нововведение – департамент транспортации Нью-Йорка готов предоставить микроавтобус на 19–20 мест любой «коммуне» в нью-йоркской субурбии, которая хочет коллективно ездить в город и готова предоставить водителя с правами для данного вида транспорта. Водитель ездит бесплатно, остальные вносят помесячную плату, но довольно скромную. Департамент транспортации заботится о ремонте и бензине. Такие автобусы никогда не проверяют, в них есть свободные места (кто-то заболел, уехал в отпуск), и если ты едешь на таком автобусе, тебя никак не отследить. Так можно хоть атомную бомбу в город провезти или вывезти… наверное. Но мне надо всего лишь было добраться до своего места работы и не более…

На месте был Билл, он сидел за ноутбуком и что-то вычерчивал. Увидев меня, он вскочил.

– Мистер Краев…

– Нормально все, – упредил вопрос я, – как видишь.

– Что произошло?

– Что изъяли? – вопросом на вопрос ответил я.

– Пару компьютеров… и больше ничего.

– Только пару компов?

Удивительно. Что же они ищут? Если бы они шили нам нелегальную торговлю оружием – они бы у нас изъяли намного больше. Система в этом случае безжалостна, как-то они чуть не закрыли представительство израильской ИВИ за то, что они, только открывшись и не зная нюансов, продали американским потребителям партию «Галилей» с третьей осью[45]45
  То есть которые просто переделать на автоматический огонь.


[Закрыть]. И это израильтяне, а меня бы просто с землей смешали. Но они ничего не взяли.

– Давай так. Пока не решился вопрос с наследством Боба – работаем, как работали, понял?

– Понял, сэр. Вы будете выкупать?

Речь про долю Боба. Понятно, я не сказал, что он жив.

– Посмотрим, как пойдет. Все зависит от НРА-шоу[46]46
  Второе по значимости оружейное шоу США.


[Закрыть], как нас там примут. Все, держи нос пистолетом. Пошли, уже стемнело.

– Я еще хотел бы посидеть, сэр.

– Хватит работать, завтра продолжишь. Пошли, пошли. Я не так богат, чтобы платить тебе сверхурочные.

На самом деле мне не помешает попутчик. А то на дороге всякое может случиться, особенно по темноте.

«Лексус» стоит на месте. Перед тем как отъехать, я достаю и кладу на заднее сиденье сильно тюнингованный Kel-Tec KSG. Почему не «Сайгу» или «Вепрь»? А потому что оружейное законодательство Нью-Йорка ограничивает емкость магазина и кое-какие другие параметры. А по помповикам такого ограничения нет. А Kel-Tec компактный и в нем четырнадцать патронов помещается. И он быстрый, очень быстрый…

Менее чем через час я дома.

Я уже давно отвык от того, чтобы вкладывать в понятие «дом» какой-то сакральный смысл – мы все, ветром влекомые, оторванные от корней, не имеем дома, для нас дом – это любое место, где нас принимают, где можно лечь спать и хранить свои вещи. Проще говоря, где лег спать, там и родина. Но мне почему-то нравился Нью-Йорк. Нет, не порядки, которые тут царили последнее время, а сам город. Вечно молодой и всегда разный, с десятками национальных анклавов, с районами бедными и районами богатыми. Здесь есть места, где за час перед тобой пройдет десять тысяч человек и все они будут разными, и есть места, где пройдет десяток. Здесь можно жить как на вулкане в центре города – а можно почти что в деревне. Здесь есть видовые места и совсем недалеко расположены потрясающей красоты горы. Отсюда можно улететь в любую точку мира – и при этом рядом же океан. Короче говоря, это не самый худший из городов, и мне кажется, что я по-настоящему полюбил его.

И дом мой, мой временный дом, не так уж и плох, как это может показаться.

Я останавливаю машину, не доезжая до дома, и осматриваюсь… у меня как у домовладельца есть пароль к системе наблюдения дома, ко всем его камерам – изображение с любой из них может быть выведено на смартфон. И мне не нравится вон тот черный «БМВ», припаркованный впереди, хотя это не машина спецслужб. Ни один агент не будет ездить на такой тачке, разве только тот, которого зовут Бонд. Джеймс Бонд. Но Джеймса Бонда не существует, а вот бюджетные ограничения – да, они существуют.

Я переключаюсь с камеры на камеру и почти сразу вижу ее. Она сидит в холле, закинув ногу на ногу, как Шэрон Стоун в «Основном инстинкте». А похожа она… да, она похожа на Кристин Донлон, которая гениально сыграла актрису и законченную шлюху в «Фем Фаталь».

А вот ЦРУ, похоже, хочет сделать шлюхой меня. Это просто – достаточно один раз согласиться, и они не отстанут.

С…а.

Ладно. Как говорили в одном фильме – карты хреновые, но надо играть тем, что лежит на столе.

Бэзил на входе подмигивает мне.

– Вас тут дама ждет.

– Это не дама, – со вздохом отвечаю я.

– А кто?

– Это федеральный агент…

Бэзил закатывает глаза.

– Машину поставь, пожалуйста…

Есть два типа женщин. Шлюхи и шлюхи. Но некоторые из них умеют притворяться, что они не такие. А некоторые нет.

Алана умела. Хотя бы потому, что она знала грань между вульгарностью и соблазнением. И не доводила игру до конца.

– Привет.

– Привет, – отозвался я.

– Мы можем поговорить?

– Вообще-то я устал…

…

– Ладно, пошли…

Мы поднимаемся наверх. Молча. У мужчины и женщины, которые переспали, возникают какие-то особые отношения. Им есть о чем молчать.

Проходим по коридору. Я открываю дверь, мельком замечая, что квартиру не вскрывали. Или вскрывали, но все поставили обратно.

– Заходи.

Алана проходит. С интересом осматривается. Это типично женское – любая женщина, попав в дом незнакомого мужчины, автоматически примеряет на себя роль хозяйки, даже сама того не желая.

Это инстинктивное.

– Что тебе смешать?

– Просто воды, пожалуйста.

– В Кабуле спиртного не достать, не так ли.

Алана усмехается у меня за спиной, я слышу это, как слышу и ее легкие, почти неслышные шаги.

– Неплохо.

– Для холостяка имеешь в виду?

– Вообще неплохо.

– Ошибаешься, плохо.

– А что же тогда неплохо, по-твоему?

– Сказать?

– Ну?

– Дом в пригороде. Трое детей и семейный минивэн. Поиск жилья в районе с лучшими школами.

– Это, по-твоему, хорошо?

– Да, хорошо.

– Но ты выбрал другое.

– Это я не выбрал. Выбрали за меня.

Я ставлю на барную стойку воду со льдом, два больших бокала.

– Да, я слышала, у тебя были проблемы.

– Это не проблемы.

…

– Когда у отца забирают сына и отдают в однополую семью, это по-другому называется. Что вам от меня надо?

Алана подходит и берет бокал. У нее ярко-красные ногти.

– Вообще-то, мы интересуемся не тобой. А твоим партнером.

– А именно?

– Для начала расскажи мне о нем.

– Это допрос?

– Нет.

– Тогда задавай вопросы. Я буду отвечать, если захочу.

– Твой партнер…

– Бизнес-партнер.

– Бизнес-партнер. Ты никогда не сомневался в его адекватности?

– Он был нормальным человеком. Адекватным и вменяемым. Дурку вы ему не пришьете.

Алана игнорирует мою явную враждебность.

– Он когда-нибудь ругал федеральное правительство.

– Да.

…

– И я тоже ругал. Ты что, не видишь, что вокруг делается?

…

– Экономика висит на соплях. Мы больше не лучшие, нас обошли, и у нас мало что есть предложить миру. Налоги такие, что проще не работать, правительство, вместо того чтобы заботиться о своих избирателях, занимается черт-те чем. Мы постоянно вляпываемся в какое-то дерьмо по всему миру, и у нас не хватает ума или чего-то еще, чтобы тратить деньги на школы в Джорджии, а не на школы в Кабуле. Это говорят все, и я в том числе.

– Но не все переходят к действиям.

– Каким действиям?

– Этого я не могу тебе сказать.

– В таком случае я ничем не могу вам помочь.

Разговор прерывается на полуслове, звенит телефон. Мелодия незнакомая – значит, не мой звонит.

– Извини.

Алана отходит в другой конец холла, а я думаю. Американцы – великие мастера предъявлять обвинения. Но обычно за этим что-то стоит.

Что?

Разговор быстро закончился. Алана положила трубку, посмотрела на меня.

– У нас проблемы в Рочестере. Мы следили за домом твоей бывшей жены, но кто-то вызвал полицию, а потом приехала конгрессвумен и закатила скандал. Конгрессвумен Ди Белла от Нью-Йорка. Это ты устроил?

Я издевательски поклонился. Алана закусила губу.

– Зачем?

– Интересный вопрос. Ты знаешь, в подвале моего дома есть распределительный щиток, там написано – не влезай, убьет. У меня на визитках должно быть написано то же самое, но я не пишу из скромности. Не влезай – убьет.

На самом деле там было написано несколько другое – смерть или серьезные травмы могут последовать, если вы… и так далее. Но в России – я это помнил – писали намного проще и доступнее…

Понятнее.

– Мы бы хотели тебя нанять, – сказала Алана.

– В качестве кого?

– Скажем, независимого подрядчика, работающего на правительство. Выплаты небольшие, но не облагаются подоходным налогом.

– Ты не поняла. Что я должен буду делать?

– Видишь ли, у нас есть подозрение, что твой партнер по бизнесу – часть глубоко законспирированной сети белых супрематистов[47]47
  Расистов.


[Закрыть] в армии США. И что эти люди готовят государственный переворот.

Я покачал головой:

– Я мимо.

– Ты не хочешь помочь своей стране?

– Я не хочу лезть в это дерьмо. Здесь не может быть никакого государственного переворота, поверь мне. Потому что я знаю, как выглядят страны, где он может быть. Все это какие-то разборки и не более того.

– Мы бы тоже были рады так думать. Но факты говорят об обратном. И да… мы можем помочь с отменой restricted order. Подумай об этом.

Алана поставила бокал на столик и пошла к двери. Я окликнул ее:

– Эй!

…

– Разве ты пришла не для того, чтобы остаться?

Она отрицательно качнула головой.

– Хорошего понемногу. Не переедай. И знай – ты поимел меня, но если ты сделаешь глупость, я поимею тебя. Пока.

Два часа ночи.

Здесь не центр города, здесь спальный район, нет никаких дискотек и ночных клубов и потому все спят. Кроме меня.

Два часа ночи. Сна – ни в одном глазу.

В таких случаях надо делать моральный выбор. В том, что Боб мог влезть в такое, я не сомневался – мог. И надо было делать выбор между долгом гражданина и дружбой. Проблема в том, что сейчас само понятие «мораль» извращено до предела. Например, в Испании почти одновременно запретили стрелять по мишеням, изображающим человека, и разрешили гомосексуальные браки. Мораль тут сложно постичь. Получается, стрелять по рисунку человека аморально, а долбиться в очко морально, так, что ли?

Здесь создан мир, в котором многие вещи перевернуты с ног на голову. Здесь могут отнять ребенка в обычной семье и отдать в гомосексуальную, а в Европе в некоторых странах детям во втором-третьем классах рассказывают о сексе с родителями и борьбе гомосексуалистов за свои права. Здесь сказанные слова уже не требуют доказательств, если спикер достаточно авторитетен, принято верить на слово, даже если сказанное – гибельный бред. Здесь клеймят Россию и Иран – но дружат со странами, в которых людям головы на площади саблей рубят. Здесь многие люди считают достоинством долги – раз дают в долг, значит, может отдать (последнее чаще всего сомнительно, но приходится верить). Здесь секретарша может платить налогов больше, чем ее начальник. Здесь в почете все, кроме работящих, нормальных людей всех вер, национальностей и рас, которые создали великую страну, – здесь вообще какое-то ненормальное влечение ко всему больному и ненормальному. Здесь уже давно не одна правда, а больше, а сама правда подменена точками зрения. Здесь Томас Джефферсон – это не человек, написавший Конституцию США, а человек державший рабов. Здесь репутация человека намного важнее самого человека и того, что он сделал и может сделать.

И возникает вопрос: а готов ли ты защищать это общество?

Проблема в том, что альтернатива – не лучше, а хуже. Я жил в России, я помню Россию, и я знаю, о чем я говорю. Я видел многие другие страны, в которых были точно такие же проблемы. Авторитарная власть, замыкающаяся только на себя саму и не считающая нужным слушать общество. Общество, в котором идет война всех против всех, холодная или горячая, не важно. И какая-то особенная, свойственная многим странам, не одной только России приверженность злу. Изобретательность на зло.

Поясню последнее. Мне довелось как-то общаться с человеком, который переехал сюда из России, он освоился настолько, что стал членом местного Ротари-клуба[48]48
  Международная сеть клубов для богатых людей.


[Закрыть], предлагал и мне, да только какой из меня ротарианец. Так вот, он как-то сказал – в Америке я долго не мог привыкнуть к тому, что здесь все говорят то, что думают, и не надо искать двойное дно, и что здесь никто не пытается кинуть.

Я помню Россию. И помню, что это правда. Я помню русский юмор… здесь нет и сотой доли тех богатств юмора, что есть в России, по русским меркам, местные юмористы, со своими куклами и стендапами, – жалкие неудачники. Но плюс ли это нам – что у нас есть столько поводов для ядовитого смеха?

Понятие «стеб» здесь просто не поймут.

И вот вопрос. Белые супрематисты, которые хотят опрокинуть страну и, возможно, совершат первый в истории США переворот, – они чего здесь хотят сделать? То же самое, что и в России? Неужели?

Есть в США что-то такое… что остается праведным и чистым, несмотря на весь тот сонм ошибок, который совершила и совершает эта страна. Какой-то неугасимый огонь. Эта страна вот уже почти триста лет идет к свету. Спотыкается. Но идет.

Погасить этот огонь – и станет хуже всем. Один раз уже погасили. Это была Римская империя – и мир погрузился во мрак Средневековья.

Так что же делать?

Есть и шкурный интерес – в случае отказа наезд и на меня, и на бизнес будет страшный. А если согласиться – может, действительно отменят этот чертов ордер… хотя конгрессмен… точнее, конгрессвумен, твою же мать.

Самурай должен принимать решение за семь вдохов.

И я его принял.

США, где-то на северо-востоке

Ночь на 14 августа 2019 года

Но земля растлилась пред лицом Божиим, и наполнилась земля злодеяниями.

И воззрел Господь на землю, и вот, она растленна, ибо всякая плоть извратила путь свой на земле.

И сказал Господь Ною: конец всякой плоти пришел пред лице Мое,

ибо земля наполнилась от них злодеяниями; и вот, Я истреблю их с земли…

Бытие 6 11–13

Северо-восток США – это место особенное. Это своего рода «Европа в США».

Это место, где высадились первые переселенцы. Это место, где сосредоточены лучшие в США, а может, и в мире университеты. Это место, где остались те, кто не пошел на Запад, за мечтой. Это место, где самая старая в США промышленность и самые старые города. Наконец, это место, где сосредоточена вся политическая власть в стране.

Жизнь тут кипит между Бостоном, Нью-Йорком и Балтимором. Это громадная, почти полностью застроенная агломерация – ВВП одного Нью-Йорка превосходит ВВП большинства государств мира. Но одновременно с этим тут есть и места, которые уникальны по своей природной красоте и почти не тронуты человеком. Одно из таких мест – это Адирондакские горы. Потрясающе красивое место на севере штата Нью-Йорк. Осенью, когда деревья одеваются в красно-желтый наряд, там не протолкнуться, но сейчас там было темно и пусто…

Электрический «Кадиллак»-купе съехал на небольшую смотровую площадку, на которой было пусто, и освещение было только луной. Встал рядом с пожилым черным «Фордом Эксплорер».

Женщина, одетая дорого и строго, но на самой грани приличия для политика, пересела из «Кадиллака» в «Форд», зло ткнула пальцем в приборную панель, останавливая музыку.

– Карла, что с тобой? Это песни масаев, настоящие.

– Масаев? Какого хрена вы за мной следили?

– Следили?

– Только не говори, что ты ни хрена не знаешь, Род. Я в это просто не поверю.

Род, или Родерик, был не только преподавателем Стенфорда, он был гомосексуалистом и педофилом. Если Карле жизнь сломал ее отчим, насиловавший ее в детстве, то Родерика еще подростком изнасиловал тренер его футбольной команды. Повзрослев, профессор Родерик Стайн сам стал насиловать маленьких мальчиков, правда, делал это осторожно и расчетливо. У него была семья и трое детей, он их не трогал, как не трогал ни одного ребенка в США или других развитых странах. За приключениями он ездил в страны третьего мира и там-то отрывался по полной. Раньше он предпочитал Латинскую Америку, куда часто ездил по правительственным контрактам, – а теперь зачастил на Украину…

Понятно, что только с целью помочь несчастному украинскому народу в государственном строительстве.

– Произошло недоразумение, не более.

– Какое к черту недоразумение.

– Следили не за тобой, а за твоей женой. Не надо так реагировать.

– Не надо так реагировать? А как я должна реагировать? Может, мне написать статью в «Эмпти Клозет»[49]49
  Пустой туалет – гей-газета в Рочестере, Нью-Йорк.


[Закрыть], что профессор Стайн, который рассуждает про семейные ценности на ТВ, на самом деле гей и педофил, и посмотреть, как отреагируешь ты?

– Ради бога, Карла…

– Ты что, думаешь, что я этого не сделаю?

– Уверен, что сделаешь.

Конгрессвумен закурила.

– Какого черта вам надо было от Моники?

– Я сам не все знаю. Они пытаются отследить ее… бывшего. Ну, биологического отца вашего Константина.

– А, исходника[50]50
  Биологического отца у женских гей-пар, желающих ребенка.


[Закрыть]. Зачем этот мужлан им понадобился?

– Понятия не имею.

Карла курила, смотря на луну.

– Всегда любила луну, – пробормотала она, – еще с детства…

– Солнце ведьм.

– Именно.

– Эй, я надеюсь, ты не собираешься закатывать тут шабаш?

Конгрессвумен презрительно посмотрела на профессора.

– Было бы с кем. Ладно, раз уж мы встретились, передай – конгрессмена Верка я обработала как надо. В нужный момент он сориентирует его группу республиканцев поддержать нас.

США, штат Виргиния

Конная школа

14 августа 2019 года

В свою очередь, Алана – ее и в самом деле звали Алана, в США не было смысла скрываться – была занята своими делами, также имеющими отношение к новой атаке на президентскую администрацию.

Считается, что в США нет аристократии – на деле же она есть. Это старые семьи Запада США, которые разбогатели много поколений назад и сейчас богаты настолько, что многие уже не помнят, откуда у них деньги. Они просто есть, и их наличие позволяет не думать о завтрашнем дне. Кто-то идет в волонтерство, кто-то в политику, а кто-то вот – в специальные службы. Как и в имперской Британии, там немного платят, но эти люди идут туда не за деньгами.

Прадед Аланы во время войны служил в особом подразделении ОСС Джедберг, высаживался на территории оккупированной нацистами Европы, оттуда привез и жену – сербку с турецкой кровью, вот почему у Аланы была яркая и необычная внешность. В конце семидесятых он вернулся в ЦРУ вместе с Биллом Кейси и оставался там до середины девяностых как консультант. В ЦРУ некоторое время работал и отец Аланы, пока не перевелся в Госдеп. Она помнила, как маленькой ее впервые взяли в старое здание ЦРУ. Помнила стену со звездами в честь погибших на задании, помнила и киоск со слепыми – его теперь не было, на его месте теперь просто стояли автоматы для продажи снеков…

Как и практически все старые семьи Востока, семья Аланы склонялась к поддержке демократов, хотя работала и с республиканцами – прадед Аланы работал как раз во времена Рейгана. От него же пошла традиция вовлеченности семьи в дела Средней Азии и Афганистана. Алана с детства выучила урду и пашту, так как у них в семейном поместье работала семья, вывезенная прадедом из Афганистана. После 9/11 карьера Аланы пошла резко в гору, на данный момент она занимала очень высокую должность начальника станции. Правда, станция эта находилась не в «полях», а в гараже одного заброшенного федерального здания, а если бы конгресс США узнал, что на ней в действительности происходило, наверняка было бы возбуждено дело об измене. Алана занималась тем, чем не могло заниматься официальное ЦРУ, – вела переговоры с лидерами моджахедов о тайной поддержке в обмен на игру в интересах США. Все это укладывалось в стратегию «против кого дружим». Дружить в регионе можно было против трех стран – против Ирана, Китая и России. Целью Аланы на данный момент была Исламская республика Иран, в достижении ее она сотрудничала с МОССАДом и пакистанской ИСИ.

Несведущий человек знает про Иран только то, что они мусульмане и хотят уничтожить Израиль. Это правда, но правда далеко не вся. Во-первых – Иран является шиитской страной и в этом качестве имеет давний, многовековой конфликт с доминирующими в исламском мире суннитами. Конфликт имел место и ранее, но сейчас ненависть достигла такого предела, что шииты перестали ездить в хадж и в молитве стали обращаться лицом не к Мекке, а к Кербеле.

Во-вторых, Иран многонациональная страна, но наибольшие проблемы доставляют два национальных меньшинства. Азербайджанцы на севере – это наиболее влиятельное меньшинство, они живут недалеко от цивилизационных центров персов, и потому противостояние с ними наиболее долгое и ожесточенное. И белуджи на крайнем юге – они живут на границе с Пакистаном по обе стороны границы и мечтают о едином государстве Белуджистан. По странному стечению обстоятельств эти мечты появились после того, как на землях Белуджистана и в пограничных водах нашли огромные запасы газа, а в Пакистане при помощи Китая на белуджских землях построили глубоководный стратегический порт Гвадар. И если перебранки с азербайджанцами в основном ограничивались драками и оскорбительными материалами в газетах, то ситуация в Белуджистане была такова, что Иран был вынужден перекрыть всю границу многокилометровой стеной. Но это не помогало – рядом была граница с Афганистаном, а пуштуны в последнее время тоже начали высказывать претензии к Ирану. Особенно после того, как в горах появились лагеря, а полевые командиры начали приносить присягу Исламскому государству. Лагеря Исламского государства авиация НАТО почему-то не бомбила…

Алана вернулась в США как раз из Кветты, города на границе Афганистана и Пакистана, где вела переговоры с полевыми командирами, разъясняя новую политику американского правительства. Полевые командиры ее внимательно выслушали и не убили, несмотря на то что она была женщина и американка. А вот муллу Барадара, который рискнул выступить против Исламского государства и заявил на пятничной проповеди, что идеи ИГ в корне чужды пуштунским традициям и каждый, кто принял байят шейху аль-Багдади, больше не является пуштуном, – через несколько дней убили в его собственном доме, убили и его родственников.