Читать книгу "Брянский капкан"

19 мая 1942 года, 03:15. 15 км от Орла, поселок Становой Колодезь. Временное место дислокации штаба 2-й танковой армии вермахта

Командующий 2-й ТА генерал-полковник Рудольф Шмидт

Командующий 2-й танковой армии был в состоянии, близком к отчаянью. Проклятый Мясник снова его опередил. Он не стал поджидать, пока подтянется пехота, и не пошел дальше на запад. Почти с ходу он повернул под прямым углом и ударил от Брянска на Орел мощным танковым кулаком, сминая и сметая наспех выдвинутые ему навстречу заслоны из мотопехоты и танков вермахта. В связи с этим прорывом, штабу 2-й танковой армии пришлось спешно сниматься с места и как можно быстрее отходить на юго-восток, в сторону Курска. Генерал-полковник Шмидт понимал, что и здесь, в Становом Колодце, его штаб тоже надолго не задержится. Никаких сколько-нибудь серьезных войск в его распоряжении сейчас нет, и не предвидится. В голову генерала сами собой, нарушая прусский орднунг, лезли нехорошие мысли.

«Откуда у большевиков столько танков? И не просто танков, а таких, которые превосходят доселе неуязвимые и грозные Т-34 и КВ. Даже новейшие “тройки” и “четверки” с длинными пушками и дополнительным бронированием оказались практически бессильными против этих русских монстров. Также они оказались неуязвимыми и для нашей противотанковой артиллерии. Как выяснилось, в лобовую проекцию бронебойные снаряды “колотушек” РАК-36 не берут эти танки даже в упор. А пятисантиметровые пушки РАК-38 способны поразить их в лоб только с дистанции менее чем в триста метров. Если учесть, что каждый русский танк сопровождает отделение неплохо обученных панцергренадеров, то даже один-единственный выстрел с такого расстояния становится настоящим самоубийством для артиллерийского расчета».

Таким образом 35-й танковый полк – последний мобильный резерв, на который мною возлагалось столько надежд, – оказавшийся под натиском русских танков и ударами их штурмовой авиации, был рассеян и уничтожен как организованная воинская часть. А ведь он даже не смог – или не успел? – подкрепить этот полк своей артиллерией, в то время как, судя по докладам, у Мясника пушки двигались непосредственно за боевыми порядками танков и панцергренадеров. И какие пушки – не с обычным для русских калибром семь с половиной сантиметров, а другие, казалось бы совершенно невозможного калибра: десять, двенадцать и даже пятнадцать сантиметров. Если еще добавить к этому непрерывно висящую над головой русскую авиацию, с первых же часов завоевавшую в полосе прорыва господство в воздухе и продемонстрировавшую образцовое взаимодействие с наступающими войсками, то становилось ясно, что для немецких солдат отступление превратилось в настоящий кошмар.

В Орел русские танки ворвались еще засветло, сразу же перехватив пути отхода 53-му и большей части 35-го армейских корпусов. Так уж тут устроена местность, что почти все дороги идут через Орел. После потери этого важнейшего на этом участке фронта узла коммуникаций управление войсками было окончательно потеряно, и ни о каком планомерном отступлении из наметившегося котла не могло быть и речи. Всем частям и соединениям армии, с которыми еще сохранилась связь, был отдан приказ по возможности выходить из окружения в направлении узкой, пока еще не перерезанной большевиками тридцатикилометровой горловины намечающегося котла между Мценском и Орлом. Надо было спешить, ведь кроме прорвавшего наш фронт соединения Мясника и штурмующей в настоящий момент Мценск отвлекающей группировки, в распоряжении противника оставалось еще как минимум две свежие армии.

Опустившаяся на поле боя ночная тьма не принесла нашим отступающим войскам никакого облегчения. Убравшихся на свои аэродромы «Железных Густавов» в воздухе сменили зудящие на малой высоте словно комары ночные русские бипланы Нaltsnдhmaschine («швейные машинки»), которые продолжили истребление солдат вермахта. По сообщениям тех, кто успел прорваться, это был настоящий ад. Мелкие осколочные бомбы, обстрелы из пулеметов и самое страшное – ампулы с мерзким, липким, как клей, зажигательным студнем, в огне которого плавится металл, а человеческое тело сразу прогорает до костей.

Мясник не просто прорвал наш фронт, он завернул его к югу, как дамский чулок, и теперь большевистской пехоте осталось только маршировать на запад через этот чистый прорыв. А мне, как командующему армией, совершенно нечем заткнуть эту дыру, ширина которой за минувшие сутки увеличилась с пятидесяти до ста километров. Если так будет продолжаться и дальше, то уже завтра утром Мясник перехватит своими танками оставшуюся пока в нашем распоряжении горловину мешка, чем превратит просто поражение в катастрофу.

19 мая 1942 года, 04:15. Москва, Кунцево, Ближняя дача Сталина

– Доброй ночи, товарищ Василевский, – почти не спавший уже двое суток вождь устало отодвинул в сторону книгу и сделал рукой жест, приветствуя своего позднего гостя. – У вас что-то срочное?

– Так точно, товарищ Сталин, – ответил Василевский. – Разрешите доложить обстановку на Брянском фронте?

– Докладывайте, – кивнул Верховный. – Надеюсь, что за минувшие сутки там не произошло ничего неприятного для нас?

– Никак нет, товарищ Сталин, – ответил Василевский, – ничего неприятного не произошло. Генералу Бережному все-таки удалось упредить развертывание резервов противника, смять его заслоны и подвижные резервы и на плечах отступающего врага с ходу ворваться в Орел.

Василевский расстегнул портфель и извлек из него карту.

– Вот обстановка на ноль часов сегодняшнего дня, – сказал он. – В настоящий момент Орел полностью наш. При этом внезапность прорыва и умелые действия переодетых в немецкую форму спецподразделений обеспечили захват в неповрежденном виде расположенных в черте города автомобильных и железнодорожных мостов через реку Оку, делящую город пополам. В настоящий момент отдельные боестолкновения с пытающимися выйти из окружения немецкими пехотными частями отмечены только на северной окраине города, где перешла к обороне механизированная бригада подполковника Рагуленко. Танковая бригада подполковника Олейникова закончила сосредоточение на южной окраине Орла. Вторая танковая бригада полковника Деревянко, наступавшая от Хотинца, при поддержке кавкорпуса генерала Жадова вышла в район Знаменского. Навстречу ей, своим правым флангом, загибая фронт к юго-востоку, перешла в наступление 61-я армия генерала Попова. Еще четыре механизированных батальона, снятых Бережным с участков других механизированных бригад, расположены здесь, здесь, здесь и здесь, составляя внешнюю линию окружения отсекаемой нами вражеской группировки…

– Очень хорошо, товарищ Василевский, – кивнул Сталин. – Продолжайте.

– Фактически одновременно с освобождением Орла, – сказал Василевский, – части 3-й армии, наносившие отвлекающий удар, воспользовались ослаблением сопротивления противника и окончательно овладели Мценском.

– Понятно, товарищ Василевский, – сказал Верховный, бесшумно прохаживаясь по кабинету. – Скажите, что вы с товарищем Бережным теперь предполагаете делать дальше?

– Товарищ Бережной, – ответил Василевский, – предлагает сегодня перед рассветом нанести силами танковой бригады Олейникова удар на Новосиль, где после обратного вскрытия фронта, как зимой под Изюмом, к операции по разгрому 2-й танковой армии противника будут подключены войска нашей 48-й армии…

– Согласен, – кивнул Верховный и спросил: – Товарищ Василевский, а что у нас на Рославльском направлении?

– Противник, товарищ Сталин, – ответил Василевский, водя по карте карандашом, словно указкой, – продолжает подтягивать и сосредотачивать резервы. По данным разведки, до начала его наступления осталось четыре-пять дней. Если Гиммлер начнет вводить свои части в бой с колес, по частям, по мере их прибытия, так это и лучше для нас. Вот тут, в районе Жуковки, в обороне стоит полнокровная мехбригада ОСНАЗ и вышедшая сегодня вечером в этот район 12-я гвардейская стрелковая дивизия. С правого фланга их позиции прикрывает заболоченный лесной массив и партизанский край, с левого – примерно то же самое. Если немцы ударят не кулаком, а растопыренными пальцами, то наши войска отобьются от них без посторонней помощи…

– А если без «если», товарищ Василевский? – немного раздраженно спросил Верховный.

– В таком случае, товарищ Сталин, – ответил Василевский, – у товарища Бережного под Орлом есть еще два-три дня – не больше, на то, чтобы закончить все дела и вернуть главные силы своего корпуса, в основном танки и средства артиллерийского усиления, к Брянску.

– Очень хорошо, товарищ Василевский, – кивнул Верховный, – пусть так и будет. Передайте товарищу Бережному, что у него на завершение окружения 2-й танковой армии есть ровно двое суток. На этом у вас всё?

– Так точно, товарищ Сталин, всё, – ответил Василевский.

– Тогда до свидания, – сказал вождь, оглаживая усы, – и запомните – в нашей работе не должно быть никаких «если».

19 мая 1942 года, 05:05. 15 км от Орла, поселок Становой Колодезь. Временное место дислокации штаба 2-й танковой армии вермахта

Утро не всегда бывает добрым. Командующий 2-й танковой армией генерал-полковник Рудольф Шмидт проснулся от того, что его тряс за плечо его собственный денщик.

– Герр генерал, герр генерал… – растерянно бормотал до смерти напуганный ефрейтор, – ради всего святого, пожалуйста, проснитесь.

– Майн гот, что случилось, Михель? – недовольно пробормотал генерал, не успев отойти от короткого сна. Сквозь мутные стекла маленького окошка русской izby, в которой генерал устроился на ночлег, сочился серый свет раннего утра.

– Русские, герр генерал, в смысле большевики, – ответил растерянный денщик, теребя в руках измятую пилотку, – они уже здесь, герр генерал…

И в самом деле, за спиной денщика, в полумраке генерал увидел силуэты людей, которых даже спросонья было трудно принять за солдат вермахта. Впрочем, еще меньше эти незваные гости походили на красноармейцев, на которых генерал Шмидт уже успел насмотреться за прошедший с начала войны год. Промелькнувшая в голове генерала ужасная догадка бросила его в холодный пот.

– Командующий 2-й танковой армией генерал-полковник Рудольф Шмидт? – на довольно неплохом немецком языке спросил один из пришельцев, стоящий чуть впереди остальных.

– Да, черт возьми, – хрипло ответил генерал, поднимаясь с кровати и озираясь в поисках своего мундира. – Кто вы такие и что вам надо?

– Гвардии майор Николай Бесоев, – представился ранний визитер, – командир разведывательного батальона Механизированного корпуса особого назначения. С этого момента вы мой пленник, герр генерал, так что я попрошу вас следовать за мной. И без глупостей…

Понимая, что все хорошее для него на сегодня уже закончилось, так и не начавшись, генерал Шмидт прямо как был, без кителя и фуражки, успев лишь натянуть сапоги, нехотя последовал за русскими разведчиками. Один из них снял со спинки стола его ремень с кобурой. Генеральскую фуражку со стола, со словами «однако еще один сувенир» забрал майор Бесоев. Дело было сделано – командир 2-й танковой армии попал в плен, а офицеры и генералы его штаба превратились в толпу военнопленных.

Выйдя на улицу, генерал Шмидт непроизвольно огляделся. Уже почти рассвело, и у него имелась возможность разглядеть тех, кто так внезапно и унизительно поставил точку на его карьере. Вообще-то кое-что генералу Шмидту было уже известно о разведчиках из русских частей особого назначения. Манштейн, Гудериан, Гот, Гейдрих и фон Клюге с этим ужасом уже успели повстречаться, с весьма неприятными для себя последствиями. И вот теперь и сам он, генерал Шмидт, попал в руки к ужасному Мяснику. Трудно даже представить – в какое бешенство придет фюрер и прочие обитатели Рейхсканцелярии! Но ему теперь уже было все равно.

Картина, которая предстала на улице перед пленным командующим танковой армии, была удручающая.

Вытянувшийся вдоль железнодорожных путей поселок был уже полностью захвачен русскими, причем, похоже, захвачен внезапно. Кое-где на земле валялись тела немецких солдат и офицеров, одетые в серую полевую форму. Не вписывались в эту картину внезапного разгрома лишь выстроившиеся вдоль обочины абсолютно целые штабные машины.

«Вот так вот, – подумал генерал, – прямо как у Цезаря: “Пришел, увидел, победил”. А он – Рудольф Шмидт, не смог даже застрелиться, чтобы избежать ожидающего его позора».

Кроме того, командующего 2-й танковой армией – увы, теперь уже бывшего – поразил внешний вид русских солдат. Прежде всего, их было много – батальон – не батальон, но рота – точно. Одетые в камуфляжную форму, с разукрашенными черно-зелеными полосами лицами, они были похожи на выходцев из преисподней. От их внешнего вида генералу Шмидту стало не по себе. А что же тогда должны были чувствовать солдаты вермахта? Недаром среди них распространялись слухи о том, что Сталин каким-то образом договорился с самим Сатаной и получил от него помощь для войны против Рейха.

«Если у русских появились такие солдаты, – подумал генерал Шмидт, – то пора наших побед закончилась навсегда, и впереди нас ждет разгром. А эти болваны в Берлине, во главе с ефрейтором, до сих пор считают, что все наши неудачи временные, и что все еще можно переиграть. Но, как это ни прискорбно, следует признать, что войну Германия проиграла. Русские теперь не успокоятся, пока не дойдут до Берлина и вздернут на виселице всех нацистских бонз и их подручных из СС».

Генерал Шмидт смотрел, как русские, которые чувствовали себя хозяевами в захваченном поселке, деловито сгоняли на его центральную площадь захваченных в плен немецких солдат и офицеров. Генерал Шмидт в очередной раз пожалел о том, что он опрометчиво остановил свой штаб в этом маленьком поселке, а не попытался побыстрее оторваться от противника. Но что сделано – то сделано.

Бывший командующий 2-й танковой армией стал наблюдать за тем, как русские деловито сортировали пленных, отделяя «агнцев от козлищ». А именно – отправляя в одну кучу офицеров, в другую – солдат, в третью – людей, явно не принадлежавших к вермахту, с белыми повязками на рукавах. Это были русские, которых в частях вермахта называли Hilfswilliger («желающие помочь») или просто «хиви».

Генерал видел, как испуганные люди в потрепанной красноармейской форме или в гражданской одежде робко жмутся друг к другу. Похоже, что и для них все хорошее тоже уже позади. Во всяком случае, охраняющие их русские солдаты посматривают на хиви с презрением и ненавистью.

– Скажите, майор, – спросил генерал у сопровождавшего его командира русских разведчиков, – а что будет с пленными и этими? – Шмидт кивнул в сторону хиви.

– Каждый получит по заслугам, – ответил майор, – кто не причастен к военным преступлениям, отправятся в лагеря для военнопленных. А изменников и тех из ваших солдат и офицеров, которые причастны к военным преступлениям, – тех будут судить по нашим законам. Виновным – смерть.

– Герр майор, – растерянно сказал Шмидт, – я ничего не могу сказать про хиви – они, в конце концов, ваши люди, и вы вправе их судить. Но за что вы собираетесь судить моих солдат и офицеров? Ведь они просто выполняли приказы своих командиров. К тому же существует Женевская конвенция о военнопленных…

– Женевская конвенция, герр генерал? – Лицо русского майора исказила кривая ухмылка. – А насколько соответствуют параграфы Женевской конвенции вот этому, – и он достал из кармана своей формы лист бумаги.

– Герр генерал, вы не желали бы ознакомиться с приказом начальника ОКВ генерал-фельдмаршала Вильгельма Кейтеля «О применении военной подсудности в районе Барбаросса и об особых мерах войск». Впрочем, я думаю, он вам и так известен. Но я хочу кое-что из него процитировать.

Майор стал читать, и у генерала Шмидта мурашки побежали по коже. Он ознакомился в свое время с этим проклятым приказом.

– «Что касается преступлений, совершенных военнослужащими и вольнонаемными по отношению к местному населению, – ровным голосов, в котором Шмидт чувствовал плохо скрываемую ярость, – приказ предусматривает следующие действия:

1. За действия, совершенные личным составом вермахта и обслуживающим персоналом в отношении вражеских гражданских лиц, не будет обязательного преследования даже в тех случаях, когда эти действия являются военным преступлением или проступком.

2. При оценке подобных действий необходимо учитывать, что поражение в 1918 году, последовавший за ним период страданий германского народа, а также борьба против национал-социализма, потребовавшая бесчисленных кровавых жертв, являлись результатом большевистского влияния, чего ни один немец не забыл.

3. Судья решает, следует ли в таких случаях наложить дисциплинарное взыскание, или необходимо судебное разбирательство. Судья предписывает преследование деяний против местных жителей в военно-судебном порядке лишь тогда, когда речь идет о несоблюдении воинской дисциплины или возникновении угрозы безопасности войск. Это относится, например, к тяжким проступкам на почве сексуальной распущенности, преступных наклонностей, или к проступкам, способным привести к разложению войск. Не подлежат смягчению уголовные действия, в результате которых были бессмысленно уничтожены места расположения, а также запасы или другие военные трофеи в ущерб своим войскам».

– Сколько женщин и детей было расстреляно, повешено, сожжено заживо согласно этому приказу? – с ненавистью произнес русский майор. – Сколько советских военнопленных было убито и замучено, согласно приказу «о комиссарах» и «Распоряжения об обращении с советскими военнопленными»? И после этого вы требуете, чтобы с теми, кто убивал, грабил, насиловал, обращались согласно Женевским конвенциям?

Генерал Шмидт опустил голову и замолчал. Ему было нечего сказать в ответ. Действительно, наступило время расплаты за все содеянное. И спрос у победителей будет строгий…

19 мая 1942 года. Орловская область, посёлок Богородицкое

Эрнест Миллер Хемингуэй, журналист и писатель

Над изумрудной зеленью полей между серебряным кинжалом реки и чащей векового соснового леса светило яркое солнце поздней русской весны. Высоко в синем небе пели жаворонки, а вокруг нас порхали разноцветные бабочки.

А по проселочной дороге, пролегавшей параллельно реке, шла колонна немецких военнопленных под конвоем нескольких разновозрастных мужчин в штатском, вооруженных винтовками. «Хозяева мира», победоносно прошагавшие через всю Европу, выглядели довольно уныло. И я не преминул сделать несколько снимков своей верной «лейкой». Американским читателям такое зрелище должно понравиться. Плохие парни всегда получают по заслугам.

– Партизаны, – пояснил мне мой переводчик Александр, кивнув в сторону конвоиров.

На обочине дороги стояла полевая кухня, от которой вкусно пахло едой. Рядом с ней расположились десятка два хорошо вооруженных солдат в необычной для русских пятнистой форме, из-под которой выглядывал клинышек полосатых тельняшек, и еще примерно с десяток партизан. Чуть в стороне, в тени деревьев, прикрытые маскировочными сетями, стояли две русские боевые гусеничные машины, вооруженные длинноствольными скорострельными пушками.

– Это американский журналист, товарищ Хемингуэй, – сказал Александр повару и показал ему свое удостоверение и мой пропуск. Как это ни странно, я понял все сказанное им, ведь я здесь в России уже не первый день.

Повар сразу заулыбался.

– Антифашист? – спросил он.

Не дожидаясь переводчика, я ответил:

– Spain. Испания…

– Но пасаран! – улыбнулся повар и добавил что-то еще, чего я не понял. Переводчик достал два котелка – свой и мой, выданный мне русскими. Повар положил еды и мне, и Александру. Мы подошли к сидевшим на поваленном дереве солдатам. Те сразу подвинулись, и мы с Александром присели рядом.

Их было двое – высокий, широкоплечий мужчина в пятнистой форме, с переброшенным через плечо русским штурмовым автоматом, и его маленькая копия – такой же белоголовый, с такими же, как у его спутника, серыми глазами и с таким же курносым носом. Лет ему, наверное, было не больше двенадцати. Мальчик был одет в длинную холщовую рубаху и штаны – казалось бы, вполне обыкновенный деревенский мальчуган, если бы не немного потускневшая медаль у него на груди.

Я представился:

– Эрнест Хэмингуэй, антифашист, американский писатель и военный журналист.

– Сержант Всеволод Асеев, – ответил старший. – А это мой младший брат Иван.

– Расскажите, пожалуйста, немного о себе? – попросил я у них через переводчика. – Моим американским читателям будет очень интересно узнать историю простого русского солдата.

– А что уж им рассказывать, – смущенно улыбнулся он. – Я-то сам из Богородицкого – вот из того самого поселка. – И он вытащил из кармана своей пятнистой куртки и передал мне тщательно завернутую в газетную бумагу фотографию.

На ней я узнал Всеволода и совсем ещё молодого Ивана. Кроме того, на фото ещё были две девочки, возрастом, наверное, чуть младше Всеволода, и мужчина и женщина постарше – скорее всего, его отец и мать. Они стояли на фоне красивого бревенчатого дома с резными оконными рамами. Мне уже рассказали, что здесь их называют «наличниками». Перед домом росла цветущая вишня.

– А где ваш дом? – спросил я.

– А вот он, – и Всеволод показал мне рукой на пригорочек, покрытый зарослями каких-то высоких растений с розовыми цветами, из-под которых виднелись несколько обуглившихся кусков дерева. Перед ними я увидел обгоревший пенек – наверное, это то, что осталось от той вишни.

– Пожар? – спросил я.

– Немцы сожгли, – хмуро ответил Всеволод.

– А где ваши отец, мать, сестры? – продолжал спрашивать я.

– Отец сразу после начала войны пошел в военкомат, – ответил он. – Через месяц пришла похоронка – мне мать успела написать, он погиб под Вязьмой. А осенью сюда пришли немцы. Напились, вломились в избу, изнасиловали и убили и мать, и сестер, а потом подожгли дом. Вот, Ване еле-еле удалось убежать, после чего он и прибился к партизанам.

– А медаль у тебя за что? – спросил я Ваню.

– Всем давали, и мне дали, – немного смущенно сказал тот.

– Врет он все, – сказал сидевший рядом седоусый партизан, внимательно прислушивавшийся к нашей беседе. – Разведчиком он у нас в отряде был. Он и узнал про готовившуюся облаву – мы еле-еле успели уйти. А потом он неплохо стрелять научился и лично застрелил четырех немцев – а может, и больше. Мстил за мать и за сестер – так он говорил.

– Дядя Леша, зачем вы про все это рассказываете, – снова смутился Ваня. – Вот мой брат – тот действительно герой.

– А где вы успели повоевать? – спросил я у Всеволода.

– До войны я служил на Черноморском флоте, – ответил он. – Начал войну на эсминце «Фрунзе». В сентябре 1941 года его потопили немецкие пикировщики у Тендровской косы. Всех уцелевших отправили в Севастополь, где я попал в морскую пехоту. Потом был десант в Евпатории, и после него я попал в ОСНАЗ. Вот и всё.

– А где было страшнее всего? – спросил я.

Всеволод на минуту задумался.

– Знаете, перед Евпаторией у меня вся жизнь перед глазами прошла. Как будто это был последний день моей жизни. Я даже вдруг вспомнил молитвы, которым нас в детстве родители учили, даром что комсомолец… Я помолился тогда: Господи, дай мне ещё хоть раз увидеть родное Богородицкое! И вот я здесь – спасибо ребятам с эскадры адмирала Ларионова, поддержали огнем так, что небу жарко стало, а немцы с румынами пробкой вылетели из Евпатории.

– А что вы мне можете рассказать про эту таинственную эскадру? – поинтересовался я.

– Без них я бы, наверное, лежал сейчас в какой-нибудь братской могиле в Евпатории. А про все остальное – лучше спросите кого-нибудь из них. Не положено нам рассказывать о таком…

– Понимаю, военная тайна, – сказал я и добавил: – И последний вопрос. Что вы хотите делать после войны?

– Я так далеко не заглядываю, – ответил Всеволод. – Сейчас для меня главное бить немцев и дожить до победы. Потом – что-нибудь придумаю. Но, наверное, буду и дальше служить. Есть такая профессия – Родину защищать.

– И я хочу служить! – закричал Ваня.

– Выучись сначала, защитничек, – усмехнулся Всеволод. – Вот за это я и воюю – чтобы Ванины дети и внуки прожили достойную и мирную жизнь, а потом и их родители жили долго и счастливо. Даст бог, может, и я доживу до этих дней. А если не доживу – тогда так тому и быть, лишь бы мы победили! А мы обязательно победим, я это точно вам скажу.

– А вы будете мстить немцам? – спросил я. – За свой дом, за свою семью, за своих товарищей.

– Их матерям, сестрам и детям не буду, – твердо сказал мне Всеволод. – А тем из немцев, кто пришел к нам с оружием – обязательно. Они все умрут. Этим, – он кивнул на бредущих мимо пленных, – еще повезло. С другими мы еще встретимся в бою, и тогда пусть они пеняют на себя. Ведь мы их сюда не звали.

Я поблагодарил братьев и задумался. Всеволод толкнул меня в бок.

– Вы ешьте, мистер, – сказал он, – а то ведь у вас все остынет!

Когда мы отправились дальше в путь, я, глядя на бескрайние русские поля, вспоминал многочисленные примеры героизма, с которыми мне довелось встретиться в Испании. Но я еще никогда не встречал никого, кто мог бы сравниться с этими двумя братьями…

19 мая 1942 года, вечер. Брянский фронт, Орловская область

К вечеру 19 мая оперативная обстановка в полосе действия Брянского фронта стала напоминать слоистый коктейль. После того как танковая бригада полковника Олейникова из состава мехкорпуса ОСНАЗ вышла в район города Новосиль, вскрыв немецкий фронт с обратной стороны в полосе действия 48-й армии, основные силы 2-й танковой армии вермахта оказались в полном окружении. Штаб правофлангового 35-го армейского корпуса был разгромлен советскими танкистами, а его командующий генерал артиллерии Рудольф Кемпфе застрелился, чтобы не попасть в советский плен. Закончив этот этап операции и пустив в прорыв уже готовые к маршу стрелковые части 48-й армии, полковник Олейников заправил технику и пополнил боекомплект из ожидающих прямо за линией фронта колонн снабжения. После короткой паузы – на все про все три часа – развернул свои танки обратно на запад к Орлу. Нужно было доделывать то, что еще не было сделано.

С севера, окруженные в треугольнике Знаменское – Болхов – Орел немецкие части поджимали танковая бригада полковника Деревянко и кавалерийский корпус генерала Жадова. Еще утром было освобождено Знаменское, а около полудня танкисты Деревянко с ходу ворвались в Болхов, после чего потерявший устойчивость 53-армейский корпус, неся большие потери под непрерывными ударами советской авиации, начал спешно отступать по направлению к Орлу. Особенно свирепствовали кавалеристы Жадова, быстрые, подвижные, как ртуть, при подготовке к операции они были посажены одвуконь и вооружены трофейными едиными пулеметами и реактивными гранатометами с большим запасом фугасных и зажигательных гранат. Если они не справлялись, то на выручку им тут же приходили с десантом на броне танки полковника Деревянко. А кавалеристы тем временем обходили немецкие позиции, искали щель между редкими заслонами и просачивались дальше, не давая противнику возможности закрепиться ни на одном рубеже.

После освобождения Болхова в преследование включились и движущиеся во втором эшелоне стрелковые части 61-й армии, загнувшие правый фланг в южном направлении. Не такая подвижная, как кавалерийские и мехчасти, советская пехота была более многочисленной. Частым гребнем она вычищала всё, что пропустили кавалеристы и танкисты.

С наступлением темноты фронт рухнул до самого Мценска. Двинувшийся с места постоянной дислокации штаб корпуса потерял проводную связь с войсками, советские роты РЭБ снова включили свои «мяукалки», и поначалу планомерное отступление превратилось в почти неуправляемое бегство. Дороги, ведущие от Знаменского и Болхова к Орлу, оказались забиты серой массой немецкой пехоты, над которыми днем свирепствовали «илы». А с наступлением темноты в воздухе появлялись прославленные одноименным фильмом «небесные тихоходы» У-2, вываливающие на головы отступающих немцев мелкие осколочные бомбы и поливающие их из выливных приборов новым страшным русским изобретением – напалмом. Все ночное небо было затянуто багровым заревом.

В самом же Орле вот уже более суток оборонялась механизированная бригада полковника Рагуленко, сдерживающая бешеные атаки пытающихся вырваться из окружения разрозненных немецких частей, наскоро сведенных в так называемую кампфгруппу генерала Клесснера. Другого пути для отступления у немецкой группировки просто не было. Орел стал для них пробкой, которая наглухо закупорила выход из «котла». Ничего подобного Демянску, Сталинграду прошлой реальности, и Ржеву в этой тут нет и не предвидится.

Немецкие части были окружены в чистом поле. Большая часть армейских, корпусных и большая часть дивизионных складов была уничтожена советской авиацией. Те, что уцелели, попали в руки наступающей Красной армии. Основная часть запасов 2-й танковой армии находилась в районе железнодорожных узлов Брянска и Орла, и ни вывезти их, ни раздать в войска немецкое командование не успело. Помешала общая скоротечность проводимой Красной армией операции. Приказ на подготовку эвакуации явно запоздал, и приступить к ней немецкие интенданты просто не успели.

На окраине Орла еще гремели бои, а сводки Совинформбюро уже пестрели названиями освобожденных населенных пунктов списками разгромленных немецких частей и перечислением захваченных трофеев. На восток уже тянулись колонны немецких пленных. Этим еще повезло. Те же, кому не повезло, валялись на обочинах дорог. Особенно страшно выглядели места, где отступающая немецкая пехота попала под огненный дождь из напалма. Там до сих пор воняло гарью, сожженной человеческой плотью и резким запахом «адского коктейля».

Немногочисленных уцелевших счастливчиков на железнодорожных станциях в тылу советских войск уже ждали эшелоны, которые отвезут их на крайний юг Советского Союза, в лежащее на границе Кызылкумов местечко Заравшан. В его окрестностях совсем недавно обнаружили большие золоторудные и урановые месторождения. Сражающейся стране было крайне необходимо золото для оплаты не входящих в ленд-лиз поставок из США и уран для сверхсекретного атомного проекта. Как говорится – не хлебом единым.

Конечно, золото – это по большей части только операция прикрытия, снимающая все недоуменные вопросы у заклятых друзей. Но и оно тоже было не лишним для воюющей Страны Советов. Бывшим немецким солдатам в самое ближайшее время предстоит узнать, что такое пятьдесят градусов по Цельсию в тени, и увидеть, как под лучами палящего летнего солнца асфальт начинает мяться и течь, будто пластилин.