Читать книгу "«Гроза» против «Барбароссы»"

– Завтра утром, – после недолгих размышлений сказал Сталин, – вы покажете нам этот самолет на полигоне в Кубинке. Ведь, как я понимаю, товарищи Шаманов, Рокоссовский и Катуков приехали к нам тоже не с пустыми руками, и им тоже будет, что нам показать. На этом тему нового истребителя будем считать временно закрытой. До особого распоряжения. Теперь нам хотелось бы знать, что вы думаете о тех самолетах, которые все же производились серийно в прошлом наших потомков?

– Товарищ Сталин, в первую очередь я хотел бы сказать об истребителе Як-1, конструктора Яковлева. Машина легкая, маневренная, доступная в пилотировании даже летчику-новичку. Недостатком машины является откровенно слабое вооружение, недостаточное для поражения современных цельнометаллических бомбардировщиков. Истребитель истребителей. Рекомендуется модернизировать до уровня Як-3 образца сорок третьего года, и в таком виде использовать для сопровождения наших ударных самолетов. Рекомендации по модернизации Як-1 в Як-3 приведены в моем докладе отдельным приложением.

Истребитель МиГ-1, он же – МиГ-3, конструкторов Микояна и Гуревича. Высотный скоростной истребитель. Недостатки: строгий в управлении, имеет высокую посадочную скорость, плохую маневренность на средних и малых высотах и чисто пулеметное вооружение. После перевооружения на спаренную 20-мм пушку пригоден в роли высотного перехватчика и чистильщика. Рекомендуется к выпуску ограниченной серией, по сто машин в ВВС каждого фронта, и по пятьдесят машин в ПВО Москвы, Мурманска, Севастополя и Баку.

Истребитель ЛаГГ-1, он же – ЛаГГ-3. Из достоинств у него только цельнодеревянная конструкция, не требующая дефицитного дюраля. Выдающиеся скоростные характеристики были получены путем лакировки и последующей полировки изделия, за что самолет получил кличку «Рояль». По спектру применения ЛаГГ-1 конкурирует с И-180 и будущим истребителем Поликарпова И-185. В случае крайней необходимости возможен выпуск на перепрофилированной мебельной фабрике и под мотор М-82.

– То есть вы сомневаетесь в необходимости производства самолета конструкции товарищей Горбунова, Лавочкина и Гудкова? – неожиданно спросил Захарова Сталин.

– Да, товарищ Сталин, сомневаюсь, – ответил летчик, – в условиях отсутствия дефицита дюралюминия и при запуске в серию И-180 данная конструкция полностью утрачивает свой смысл.

– Хорошо, – сказал вождь, – мы подумаем об этом. Теперь, что вы, товарищ Захаров, можете сказать о других перспективных самолетах: Ил-2, Су-2, Пе-2, Ту-2, а также о нашем новом тяжелом бомбардировщике ТБ-7?

– Ил-2 и Пе-2 необходимо как можно скорее довести до готовности и запустить в серию, – ответил Захаров, – в бою они нам будут нужны как воздух. Су-2 себя не оправдал полностью, поэтому производить его нет смысла. Насчет же Ту-2… Надо как-то довести до товарища Туполева, что ждать готовности моторов М-120ТК-2 нет смысла. И в серию машину необходимо ставить с моторами М-82. Те же самые М-82 необходимо ставить и на ТБ-7, что резко увеличит его общую энерговооруженность, бомбовую нагрузку и радиус действия. Конкретнее сказать не могу, поскольку я все-таки летчик-истребитель, а не бомбардировщик.

– Вы и так немало сказали, – кивнул вождь, – у вас есть что-нибудь еще?

– Никак нет, товарищ Сталин, – ответил Захаров, передавая главе советского государства толстую красную папку, – вот мой рапорт, где все сказанное мной изложено в письменном виде с приложением дополнительных справочных материалов.

– Очень хорошо, – сказал Сталин, положив папку на край стола, – присаживайтесь, товарищ Захаров, и давайте вместе послушаем, что нам сейчас скажет товарищ Катуков. Ведь, по мнению некоторых, на поле боя все решают именно танки…

– Это не совсем так, товарищ Сталин, – ответил Катуков, – конечно, основная ударная сила сухопутных войск – танки. Но и они бессильны без сопровождения мотострелками, без поддержки самоходной артиллерии и фронтовой авиации. По сути, формируемые сейчас на западной границе СССР механизированные корпуса являются несбалансированными, а потому небоеспособными формированиями, укомплектованными в основном устаревшей техникой. Следовательно, создание механизированных войск надо начинать с нуля…

– Вы предлагаете расформировать эти механизированные корпуса? – прервал Катукова Сталин.

– Совсем нет, товарищ Сталин, – ответил Катуков, – скорее, их требуется переформировать. Вместо двух танковых и одной мотострелковой дивизии я предлагаю сформировать четыре или пять компактных механизированных бригад. Мотострелков при этом можно посадить десантом на танковую броню, а высвободившийся автотранспорт использовать как базу для средств ПВО и для организации материального снабжения соединения.

Часть устаревших легких танков Т-26 считаю желательным переделать в противотанковые самоходные орудия, по образцу не пошедшей в серийное производство САУ АТ-1. В качестве артиллерийской платформы для создания таких САУ можно использовать качающуюся часть зенитных орудий 3-К, дающих при разрыве зенитного снаряда недостаточное количество крупных осколков, способных поразить современные цельнометаллические самолеты. Но при этом бронебойный снаряд, выпущенный из этой пушки, способен поражать практически все виды бронетехники, а, следовательно, она вполне пригодна для применения в качестве орудия противотанковой артиллерии. Предлагаю укомплектовать каждую такую механизированную бригаду шестьюдесятью танками с пушечно-пулеметным вооружением, тридцатью противотанковыми САУ и примерно двумя тысячами бойцов личного состава, вооруженными пистолетами-пулеметами и самозарядными винтовками.

– Скажите, товарищ Катуков, – спросил Сталин, – какова может быть тактика и назначение подобных механизированных бригад?

– Активная оборона на второстепенных направлениях, – ответил танкист, – поддержка пехоты, рейды по ближним тылам, имитация танковых контрударов. Надо понимать, что немецкие генералы исповедуют принцип «танки с танками не воюют», поэтому, при попадании в засаду и при малейшей угрозе танковых атак, они будут сдавать назад, пытаясь прикрыться своей традиционно сильной противотанковой артиллерией и вызвав в качестве поддержки штурмовую авиацию. Это должно сильно сковать их маневр и замедлить продвижение.

– Мы вас поняли, – кивнул вождь, – конечно, разумное использование уже имеющихся ресурсов необходимо, но мы хотели услышать ваши соображения по поводу поставок техники из 2017 года и ее применении.

– Извините, товарищ Сталин, – сказал Катуков, – я как раз собирался перейти к этому моменту. Дело в том, что нам к поставке предлагается до четырех тысяч основных танков, две тысячи САУ калибров 122 и 152 мм, пять тысяч гусеничных боевых машин пехоты, две с половиной тысячи мобильных установок ПВО и около полутора тысяч единиц инженерно-саперной техники. Такое количество – пятнадцать тысяч гусеничных машин – потребуют от РККА наличие хотя бы механиков-водителей с как минимум начальной подготовкой. Добавьте к этому еще потребность в водителях для примерно двадцати пяти тысяч колесных бронетранспортеров, разведывательно-дозорных машин и прочего автотранспорта, необходимого для сбалансированного укомплектования группировки…

Сталин и Берия переглянулись, и полковник Катуков замолчал. В комнате повисла напряженная тишина.

– Товарищ Сталин, – сказал маршал Шапошников, – разрешите вам пояснить некоторые моменты, упущенные товарищем Катуковым?

– Мы вас внимательно слушаем, Борис Михайлович, – кивнул Сталин.

– Во-первых, объем запрашиваемой нами техники, – сказал маршал, – зависел, с одной стороны, от замысла операции по противодействию вторжению Гитлера, а с другой стороны, от возможностей Российской Федерации нам эту технику поставить.

– Мы согласны с этим утверждением, Борис Михайлович, – кивнул Сталин, – говорите дальше.

– Во-вторых, замысел операции, – продолжил Шапошников, – базировался на необходимости гарантированно остановить, разгромить, окружить и полностью уничтожить части вермахта еще на этапе приграничного сражения, не допустив ни лишних потерь среди военнослужащих РККА, ни жертв среди гражданского населения и разрушений нашей промышленности и транспортной инфраструктуры.

– И это правильно, – сказал Сталин, сделав пометку в блокноте, – продолжайте.

Маршал Шапошников кашлянул.

– Для достижения этой цели товарищи из будущего предложили нам использовать концепцию решающего превосходства. Именно так в прошлом европейцы воевали с дикарями.

– Товарищ Шапошников, вы предлагаете низвести вермахт до уровня африканских дикарей? – подозрительно спросил Берия.

– Почти что так, – кивнул маршал, – тактико-технические характеристики предложенной нам техники настолько превосходят современные германские образцы, что различие будет несущественным. Кроме того, плотное построение противника в один эшелон у самой границы, которое в тот раз дало ему определенные решающие преимущества, в этот раз должно обернуться катастрофой. Но это лучше объяснять на карте. Разрешите?

Сталин кивнул, и Василевский с Рокоссовским расстелили на столе огромную карту-склейку от Балтики до Черного моря, с нанесенным на ней положением советских и германских частей на 21 июня 1941 года.

Маршал Шапошников взял карандаш.

– Видите, товарищ Сталин, как близко придвинуты к границе немецкие резервы и как пусто у них даже в оперативном тылу? Это, конечно, дает возможность немецкому командованию спешно вводить в дело дополнительные силы, но в этой возможности и кроется ловушка. Основные удары по плану «Барбаросса» противник нанесет в Белоруссии и Литве 2-й и 3-й танковыми группами. Для того чтобы сорвать замысел немецких генералов, необходимо остановить противника, 3-ю танковую группу генерала Гота вот здесь – у Алитуса, и 2-ю танковую группу генерала Гудериана вот здесь – у Кобрина. Основная задача не дать немцам сомкнуть клещи вокруг частей наших 4-й, 10-й и 3-й армий.

– Так вы, Борис Михайлович все же планируете допустить немцев на советскую территорию? – спросил Сталин.

– На отдельных участках это неизбежно, товарищ Сталин, – ответил маршал Шапошников, – общая численность РККА пять миллионов штыков, полтора миллиона из них находятся на западных рубежах в первом стратегическом эшелоне, миллион во втором, остальные обеспечивают безопасность наших рубежей на Кавказе, в Средней Азии и на Дальнем Востоке. Таким образом, противник в начале войны будет иметь более чем двукратное превосходство над нашими частями первого и второго стратегических эшелонов, которое на направлениях главных ударов можно будет считать десятикратным. А за счет растянутости наших войск в глубину может получиться и так, что наша рота при поддержке двух танков и батареи сорокопяток должна будет противостоять полнокровной немецкой пехотной дивизии. Чтобы хотя бы сравняться с группировкой вторжения, нам надо будет за полгода до начала войны провести всеобщую мобилизацию и довести численность РККА до уровня военного времени в десять-пятнадцать миллионов штыков.

– Нет, – сказал Сталин, подумав, – на такой шаг мы пойти не можем. Войну, как вы правильно сказали, вначале необходимо выиграть исключительно армией мирного времени. Именно для этого мы и собираемся воспользоваться помощью наших потомков. Продолжайте, Борис Михайлович.

Маршал Шапошников кивнул и сказал:

– Все именно так, товарищ Сталин. Мы с коллегами рассчитали, что если даже убрать растянутость наших частей в глубину и более рационально перегруппировать войска на приграничных территориях, то немцы все равно будут превосходить наши части по живой силе и технике. На второстепенных направлениях – примерно в полтора раза, а на направлениях главных ударов – в пять-шесть раз. При этом, как я уже говорил, у немецкого командования будет возможность быстро снимать силы с второстепенных участков, перебрасывая их на направления главных ударов. Без помощи из будущего самым реалистичным был бы вариант поэтапного отступления с рубежа на рубеж с целью сохранить от уничтожения костяк армии мирного времени и, проведя мобилизацию, стабилизировать фронт по Днепру и Западной Двине. План, который мы рассматриваем сейчас, совершенно иной, и он основан на том, что численное превосходство германских войск будет с лихвой перекрыто превосходством в качестве вооружения, отличной выучкой и высоким боевым духом наших войск.

– Хорошо, – сказал Сталин, – давайте, как мы и собирались с самого начала, поговорим о вооружении. Товарищ Катуков, теперь вы нам расскажете о новых танках, которые мы можем приобрести у Российской Федерации?

Полковник Катуков прокашлялся.

– Танк Т-55М2, товарищ Сталин, имеет боевой вес тридцать семь с половиной тонн. Двигатель дизельный, мощностью в шестьсот двадцать лошадиных сил. Танк вооружен стабилизированной нарезной пушкой Д-10Т2С, калибром сто миллиметров и длиной ствола в пятьдесят шесть калибров, зенитным пулеметом ДШКМ калибром двенадцать и семь, и пулеметом СГМТ калибром семь шестьдесят два. Бронирование: лоб башни двести миллиметров, борт башни – сто шестьдесят миллиметров, лоб корпуса сто миллиметров, борт корпуса – шестьдесят миллиметров стальной брони. Танк способен поражать вражескую бронетехнику и пехоту на любых реальных дистанциях боя и практически неуязвим для вражеских средств ПТО. Угрозу ему могут представлять только минные поля. Но на этот случай предусмотрена установка танковых противоминных тралов. Основные достоинства данного танка – высокие боевые характеристики, межремонтный ресурс около двадцати тысяч километров, простота в управлении и надежность механизмов. Немаловажным плюсом является и то, что к танковой пушке Д-10Т2С, в девичестве именовавшейся морским орудием Б-34, в СССР уже налажено производство боеприпасов.

Вся остальная техника: боевые машины пехоты, бронетранспортеры и самоходные гаубицы, также на порядок превосходят все современные образцы. Так что, товарищ Сталин, если вспомнить об изменениях в авиации, нашем новом стрелковом оружии, а также об изменениях в тактике, то считаю вполне реально перекрыть численный перевес противника нашим качественным превосходством. Не числом, как говорится, а умением.

– Очень хорошо, – сказал Сталин, искоса глянув на Берию, – теперь скажите мне, где, на каких участках фронта собираются воевать наши союзники из РФ?

– Экспедиционный корпус, товарищ Сталин, – сказал генерал-полковник Шаманов, – мы бы хотели поставить на самых опасных местах. По одной мотострелковой и две артиллерийских бригаде в районах Бреста и Августова, оттуда наша дальнобойная артиллерия сможет доставать тылы 2-й и 3-й танковых групп. По одной мотострелковой и одной артиллерийской бригаде в Гродно и Граево. Самые сильные группировки – по три мотострелковых, две артиллерийских и одной танковой бригаде планируется развернуть перед фронтом наступления основных ударных группировок гитлеровцев, в районы Кобрин – Жабинка, и Алитус – Друскининкай. Если мы сумеем остановить ударные группировки Гота и Гудериана, выбить немецкую технику, подорвать боевой дух противника, то все остальное, при некоторой подготовке, конечно, Красная Армия сумеет сделать и сама. По крайней мере, товарищ Шапошников считает, что у нас есть для этого шанс.

Сталин задумчиво повертел в руках карандаш.

– Хорошо, – сказал он после некоторой паузы, – в общем обстановка нам ясна. Есть мнение, что сначала нам необходимо лично посмотреть на образцы техники из Российской Федерации, увидеть ее, так сказать, в действии. Поэтому встречаемся завтра в восемь утра в Кубинке. Там, на месте и поговорим обо всем более предметно. А сейчас, товарищи, все свободны, за исключением товарища Берии. Все, до свидания.

Когда военные вышли, Сталин взял со стола трубку и, набивая ее табаком из разломанной папиросы «Герцеговина Флор», задумчиво сказал:

– Лаврентий, как говорят наши потомки в будущем, у меня к тебе есть вполне конфиденциальный разговор.

– Слушаю тебя, Коба? – сказал Берия, устало протирая пенсне.

– Видишь ли, Лаврентий, – начал Сталин, – есть некоторые вещи, которые я могу обсуждать только с тобой и ни с кем другим. Ты меня понял?

– Понял, Коба, – эхом отозвался Берия.

– Сейчас нам надо, наконец, принять окончательное решение, – жестко сказал Сталин. – Что нам поменять, а что оставить как есть. Тут и помимо нападения Гитлера открываются такие бездны, в которые и заглянуть-то страшно…

– Если ты, Коба, о «деле Клоуна», то это не бездна, а клоака, смердящая и зловонная, – ответил Берия. – Стоило чуть копнуть, и понесло таким троцкистским смрадом, что хоть святых выноси. Всех можно брать хоть завтра. Техника у потомков, конечно, мечта для чекиста: микрофоны размером с муху, аппараты, снимающие звук с оконного стекла, камеры, делающие снимок чуть ли не за километр.

– Лаврентий, – жестко сказал Сталин, – брать их пока не спеши. Надо будет посмотреть – кто еще примкнет к этой, так сказать, антипартийной группировке. Да и потом, не стоит сейчас затевать большой процесс, не время. Товарищ Путин меня об ЭТОМ особо предупреждал, и он прав. Тоньше нам надо работать и аккуратней. Но глаз с этой компании не спускай – мало ли что.

– Генералы? – спросил Берия. – Павлов?

– Павлов в Минске, – ответил Сталин, – и трогать его нельзя… Пока нельзя. Если мы его уберем, то немцы могут изменить планы, а нам этого не надо. Пока не надо. Убирать его, Лаврентий, мы будем в последний момент, когда Гитлеру уже будет невозможно что-либо изменить. Сейчас меня больше беспокоит Москва. Тимошенко меняет в Московском округе Буденного на Тюленева.

– Коба, – задумчиво сказал Берия, – по данным потомков, Тюленев числится «мутным». Вроде в архивах на него ничего нет, но он провалил, ну или провалит, все, что ему было поручено. Так же, как Мерецков, Козлов, Кузнецов, да и сам Тимошенко.

– Не нравится мне все это, – Сталин чиркнул спичкой, – с Павловым этот Тюленев где-нибудь пересекался?

– Да вроде нет, – ответил Берия. – А что?

– Видишь ли, Лаврентий, – сказал Сталин, сделав первую затяжку, – пуганая ворона куста боится. Сейчас мы с тобой знаем, что в тот раз что-то пошло не так, и хотим это предотвратить. Правильно?

– Правильно, – кивнул Берия, – и в чем дело?

– А дело в том, Лаврентий, – сказал Сталин, – что исправляя наши старые ошибки, мы вполне можем наделать новых, ничуть не хуже прежних. Кадры же остались все теми же самыми, да и мы с тобой все те же.

– Теперь мне понятно, – сказал Берия, – ты как всегда прав, Коба. Но в любом случае теперь нам известны как трусы и предатели, так и те, кто не сломался даже в самых тяжелых условиях немецкого плена. Алавердов, Ершаков, Макаров, Огурцов, Карбышев, Романов, Никитин…

– Карбышев, Карбышев… – Сталин как бы покатал фамилию на языке. – Дмитрий Михайлович, кажется?

– Так точно, Коба, – ответил Берия, – он самый.

– Есть мнение, – медленно проговорил Сталин, – что с назначением Тюленева нам надо переиграть. И вообще, в ТОТ РАЗ в начале войны у нас в высших эшелонах НЕ ТЕ люди оказались НЕ НА ТЕХ местах. Понимаешь?

В ответ Берия только кивнул, приготовившись слушать.

– Кадры решают всё! Это-то ты еще не забыл? – жестко сказал Сталин. – Поэтому! Карбышева – надо ставить на МВО. Шапошникова, как вылечится, – наркомом обороны. Василевского – на Генштаб. Жуков – пусть остается в Киеве, там его место. Конева – в Прибалтику. Говорова – на Ленинград. Одесскому округу передать всю полосу румынской границы и назначить туда командующим генерала Толбухина. Отдельно надо подумать, что нам делать с командованием Черноморского флота. Он должен будет поддерживать своими действиями приморский фланг Южного фронта, а у товарища Октябрьского в ТОТ РАЗ все выходило как-то не так. Военные корабли – это очень дорогие игрушки, и у меня волосы дыбом встают от известия о том, что на четвертый день войны лидер «Москва» в окрестностях Констанцы был потоплен нашей же подводной лодкой, которую потом разбомбили наши же эсминцы… Придется, наверное, товарищу Кузнецову совмещать две должности – и главкома, и командующего Черноморским флотом. При нашем господстве на море и завоевании превосходства в воздухе вполне реальным становится наш десант в Болгарии и прямой выход на Балканы. Но об этом мы с товарищами Шапошниковым, Кузнецовым и Василевским еще подумаем.

– Пора посвящать Кузнецова? – спросил Берия.

– Да, пора, – кивнул Сталин, – флот, как я уже говорил, это очень дорогая штука, и нам надо иметь четкое представление о том, что мы можем взять для него у потомков, а что нет. Тем более по таким ценам. Пожалуй, стоит пригласить адмирала Кузнецова на завтрашнее мероприятие в Кубинку.

Сталин положил на стол погасшую трубку.

– Конечно, на следующем этапе нам стоит почистить и начальников помельче, вроде командармов и командиров корпусов. Но, Лаврентий, тут надо действовать без фанатизма. Надеюсь, ты понял, что в канун войны нам совсем не нужны разговоры о новом тридцать седьмом годе?

Сталин подошел к окну и задумался.

– Все эти перестановки, – сказал он, – нам надо осуществить так, чтобы никто не понял истинного смысла происходящих событий. Действовать надо тоньше. Моральный облик, адюльтеры, участие в пьяных дебошах, разгильдяйство и бесхозяйственность, плохая подготовка войск, финансовые злоупотребления… Словом, все, кроме политики и шпионажа. Ты меня понял? У прочего командного состава и рядовых бойцов должно сложиться мнение, что мы очищаем нашу армию от дураков и бездельников, а отнюдь не занимаемся очередным разоблачением врагов народа. Целью операции должно быть точечное устранение нежелательных лиц с определенных должностей, а отнюдь не массовый террор. На этом всё. Дело «Клоуна» держи на особом контроле и осведомляй меня о нем ежедневно. Нам крайне важно знать, кто у нас в ЦК думает так же, как эти трое.

– Коба, – спросил Берия, – значит, ты все-таки решил?

Сталин опустился на свое место за столом и снизу вверх, исподлобья, посмотрел на наркома внутренних дел.

– Да, Лаврентий, я решил, – угрюмо сказал он. – Я не отдам этим шакалам ни своих детей, ни нашу страну, которую мы с таким трудом вытащили из разрухи, провели в ней индустриализацию и коллективизацию. Эх, скольких жизней все это стоило! – Сталин скрипнул зубами.

– Запомни, Лаврентий, – после минутной паузы продолжил он, – марксизм – это живое, эволюционирующее учение, руководство к действию. А эти идиоты пытаются заковать его в мертвые окаменевшие догмы. Драка у нас с ними будет страшная, но к тому моменту, когда на нас нападет Гитлер, никто не должен даже попытаться помешать нам сделать действительно все необходимое для окончательной и бесповоротной победы. Вот на этом, Лаврентий, у нас действительно всё!

18 августа 1940 года 07:25. СССР, Подмосковье, окрестности полигона ГАБТУ РККА в Кубинке

Колонна военной техники, двигающаяся ранним утром по подмосковному лесу, могла бы вызвать у неподготовленного советского человека детский восторг и искреннее любопытство. Ну, а любой иностранный шпион, хоть германский, хоть британский, отдал бы за право увидеть это зрелище полжизни и правую руку с левой почкой в придачу. Особенно если это будут чужие полжизни и чужие руки и почки.

Но никто посторонний не мог встретиться им на пути – люди в васильковых фуражках, выставленные в это утро вдоль лесной дороги, хорошо знали свое дело. Каждый из них, видя это мерно взрыкивающее дизелями железное стадо, неудержимо прущее к своей цели, только еще больше проникался значимостью и важностью свой службы. Пока не пришло время, никто не должен знать, что у СССР появилась на вооружении такая техника.

Совсем недавно этих железных зверей пробудили от спячки, в которую они погрузились после распада СССР. Ловкие, вымазанные тавотом пальцы механиков и инженеров полностью перебрали металлические потроха, возвращая к жизни двигатели, трансмиссии и вооружение. Электрики заменили у них подгнившую проводку, а вооруженцы – помутневшую оптику прицелов и приборов наблюдения. Свежая краска на броне и новенькие ТПУ и рации внутри. Пусть российская военная промышленность после 2012 года и совершила невиданный рывок, каждый год наращивая производство на двадцать пять – тридцать процентов, но ради выполнения программы «Грозы плюс» Российской Федерации пришлось перенести на более поздние сроки модернизацию техники своих союзников по ОДКБ.

И вот он – первый запуск дизеля снятого с хранения танка. Это как первый крик новорожденного, возвещающий о том, что он появился на этот свет. Первые метры, которые машина преодолела самостоятельно, а не на буксире, это как первые шаги ребенка, пока еще робкие и неуверенные, но очень многообещающие.

Танки, САУ, БМП, КШМки, гусеничные тягачи, ЗСУ, БТРы, БРДМы, армейские «Газоны», «Уралы», «КамАЗы» и «ЗиЛы»… Когда-то они были рождены для великой и ужасной последней войны, в которой должно было решиться все и в которой не могло быть победителей. Теперь у них появился второй шанс пойти в последний смертный бой и в этот раз все-таки решить все, победив и удивив. Это был шанс направить человечество к лучшей жизни, к звездам и новым свершениям, а не в засасывающую воронку Холодной войны, краха советской системы и мрачной серой постистории Фукуямы-сана. Сейчас вся эта техника шла на встречу с человеком, который одной своей подписью на документе, одним словом и даже одним кивком мог решить всё.

В этих боевых машинах сидели российские экипажи, самые лучшие, самые преданные своей стране. Обычно среди людей военной профессии, как правило, не водится поклонников мадам Новодворской. Но все равно особая ответственность лежала на Павле Архипове, или, как его за глаза звали российские остряки – «товарище дважды майоре НКВД». Именно он давал добро на допуск того или иного человека туда, где он буквально рукой сможет дотянуться до товарища Сталина и других советских вождей.

Но обошлось. То ли местные, российские коллеги хорошо поработали, то ли действительно народ, с пометкой в личном деле «УБД», подобрался особенный, чуждый низкопоклонству перед Западом и гомофильной толерантности. Именно такие в свое время охранили Россию от окончательного развала. Они привыкли неполиткорректно называть вещи своими именами. Предателей они называли предателями, а героев – героями. Святая правда суровых времен была им гораздо ближе заунывного воя десталинизаторов и разоблачителей. Именно про таких, как они, шестнадцать лет назад президент Путин сказал: «Мне не нужна охрана, когда я среди наших солдат».

Но вот дошли. Поднялся шлагбаум на КПП, и невысокий белобрысенький красноармеец с детской улыбкой на лице глотал соляровый угар, глядя на проходящих мимо стальных монстров. Кто знает, может, через год эти машины спасут жизнь ему, его семье и всем его соседям и знакомым. Маленькую белорусскую деревню в декабре сорок второго вместе со всеми жителями не сожгут латышские каратели, а сам он перед тем не упокоится в заваленном снарядом окопе в отчаянной мясорубке Смоленского сражения. Ничего этого этот мальчик пока не знает, а если и узнает, то не поверит. Сейчас же он видит просто новейшие секретные, а потому неизвестные советские танки, которые пригнали сюда для показа САМОМУ товарищу Сталину, кортеж которого проследовал на полигон получасом ранее.

Сегодня рано утром, никому ничего не объясняя, Сталин собрал у себя тех людей, которых он считал самыми преданными своими соратниками. Теми, кому можно было доверить две самые большие тайны в СССР: факт неизбежности будущей войны с фашистской Германией и факт контакта с потомками из Российской Федерации, лидеры которой предлагали превратить эту войну в нечто совершенно ни на что не похожее.

Среди людей, удостоившихся высокого доверия были, конечно же, Лаврентий Павлович Берия, участвовавший в этом предприятии с самого начала и фактически курировавший эту тему. Вторым по значимости человеком среди советских руководителей, привлеченных к этому проекту, был Лев Захарович Мехлис. Он испытал настоящий шок, когда вчера вечером, прибыв на Ближнюю дачу и оставшись один на один со Сталиным, узнал от него все подробности событий, произошедших за последние десять дней. Для Мехлиса известия о XX съезде и крахе СССР стали настоящей катастрофой, которую этот человек, впрочем, перенес довольно мужественно. Еще ничего не предрешено окончательно, тем более что возглавляемый им Наркомат Госконтроля должен был сыграть немаловажную роль в последующих событиях. Ни в коем случае ничего нельзя было пускать на самотек, товарищи на местах могут такого нарулить, что ни на одну голову не налезет. В конце разговора Сталин передал Льву Захаровичу отпечатанный на печатной машинке список из двух десятков фамилий, возглавлял который всемирно известный любитель постучать по столу ботинком и сажать кукурузу в тундре.

– Есть мнение, – сказал он, – что Госконтролю необходимо обратить особое внимание на этих товарищей. Мы хотим знать – они действительно нам товарищи, или попутчики, обманом затесавшиеся в наши ряды в своих корыстных интересах? Я поручаю это тебе вместе с Берией. Но именно ты будешь в этом деле главным, поскольку в деле не должно быть никакой политики. Халатность и растраты, воровство и хищения, пьянки и аморалки – это да, политики – нет. Никаких врагов народа. Все, и в СССР, и за рубежом, должны видеть, что мы не проводим никаких репрессий, а просто наводим в доме порядок. И будь осторожен. Нам нужно аккуратно вскрыть нарыв, при этом не зарезав пациента. Никаких списков, лимитов и прочей ежовской дребедени – только сугубо индивидуальная работа. – Сталин вразвалку прошелся по комнате. – Лев, ты меня понял? Если ты в себе не уверен, я лучше попрошу сосредоточиться на этом деле именно товарища Берия, хотя он и так загружен выше головы. От этого дела зависит все будущее СССР.

Побелевший от волнения Мехлис вскинул подбородок и ответил:

– Спасибо за доверие, товарищ Сталин, я справлюсь.

Еще одному из приглашенных, так сказать по партийной линии, Клименту Ефремовичу Ворошилову, Сталин ничего объяснять не стал. Просто позвонил ему полшестого утра по телефону и, сказав:

– Клим, срочно приезжай на полигон в Кубинку, – и повесил трубку. Тиран и диктатор, что поделаешь…

Ни нарком обороны маршал Тимошенко, ни начальник Генерального штаба Мерецков, ни начальник ГАУ маршал Кулик не были приглашены на эти секретные смотрины, что обещало в будущем новые перестановки в высшем командном эшелоне РККА. Зато тут были: генерал-майор Василевский, докладную записку которого Сталин прочел очень внимательно, что называется, с карандашом в руках, и новый начальник ГАБТУ генерал-лейтенант танковых войск Яков Николаевич Федоренко, который не только присутствовал среди приглашенных, но и, можно сказать, исполнял роль гостеприимного хозяина.