Текст книги "Грации и грешники"

В нашем селе Личадеево известно только два удачных случая: с Мишаней и Ванюшей…

У Мишани встал и всё получилось молча, без слов.

Лиза потом оправдывалась, что у неё уже днём было предчувствие, Мишаня вдруг взял её за попу и посмотрел мужским взглядом, она всё поняла, но сделала вид, что ничего не было, но в груди ёкнуло…

А утром свекровь, что спала на печи, стала Лизавете выговаривать:

– Ты зачем Мишане дала: мал ещё?

– С чего ты, Матрёна, взяла, что мы с ним этой ночью ебл@сь: всё тихо было.

– Не отпирайся, я чай не глухая. Слышала, как он босой прошлёпал к твоей кровати, вы завозились. Он быстро овладел тобой, кровать заскрипела.

Ай да, Мишуня, уже епёт-епёт. Аж, мне завидно стало, захотелось быть на твоём месте. Как это мне уже не надо? У меня там всё в чувствии. Кровать заскрипела сильнее, значит начала подмахивать, бесстыдница толстозадая, застонала от сладострастия. Ну-ка, давай подробности.

– Да какие подробности, сама всё сказала. Ну прогони я его, а у него впервые встал, займётся рукоблудством, а это ещё хуже.

А он хоть и первый раз, но выполнил моё главное условие: без рук. Точнее руки должны быть на моих титьках, а член должен проникать в моё лоно самостоятельно, иначе могу отказать. А он сжал мою талию, ляжки сами раскинулись.

Признаюсь, взяла его член рукой, батюшки, какой тугой и толстый, да сама и вставила.

Ну и конечно ночь в этом деле помогает: забываешь, что родня и нельзя, но когда очень хочется, то можно.

Я сначала думала: полежит рядом как детстве, успокится и заснёт, а он начал лапать меня как бабу, титьки тискает, членом в ляжки тычет, а дальше всё пошло само собой, как говорится, машинально.

А когда стали услаждаться друг другом, разум уж молчал.

Я бывало и в девках-то была бедовая ночью-то.

 
Эх ночь темна, я боюсь одна:
Дайте провожатого, хотя бы и женатого…
 

И хоть обоим было хорошо, повтора не будет: у меня для этого есть бойфренд на том конце села: обещал колечко подарить. А для него – с тётей Фросей есть договорённость: иногда будет с ним спать. Так что я тут за неё отдувалась.

Я вроде всё спланировала, но он разохотился и всё равно ещё дважды повторил… Мал, говоришь, ну нет, да у него член, уже поболе отцовского. Ты значит попрекаешь, что рано дала, могла бы погодить годок-другой, а кому дала не попрекаешь. И правильно: дело житейское, не я первая, и у других это случалось, да всё шито-крыто. Приходит время даст мамаша, а то и тётя или кузина или даже бабуля– разок и никто и не знает, кроме их двоих. Коля Снегирёв моложе Мишани на год, но время пришло, нужна женщина, он к мамаше, не дала, он к бабуле – дала. Вот так бывает. А тебе разве не доводилось с мальчиками пошалить, когда уж в годах была.

– Да уж, есть что вспомнить. Особенно запомнился лодочник-перевозчик, мой пятнадцатилетний капитан. Дело было в Балахне-на-Волге.

Спустя тридцать лет решили собраться на встречу выпускников школы на том же месте у лагуны…

Балахна расположена на правом высоком берегу реки, а отдыхать, загорать, купаться балахнинцы отправляются на левый низкий песчаный берег, там есть лагуны после половодья. После выпускного тогда мы отправились на левый берег, чтобы продолжить, мне нравился один одноклассник, уединились в кусты, хотела ему отдаться, а он даже не решился поцеловать…

…И вот теперь подхожу к берегу клодочнику, чтоб перевёз на левый берег.

– За сколько перевезёшь?

– Тебя, сударыня, бесплатно.

– Это ещё почему?

– Точнее, на том берегу расплатишься натурой, дашь мне разок.

– Ну ты и нахал, кому ты делаешь такое непристойное предложение, я замужняя женщина, сын у меня тебе ровесник, и ты всем так говоришь одиноким дамам?

– Не всем, только тебе: ты женщина моей мечты, у тебя фигура «песочные часы».

– О боже, ну и комплименты, но у нас, мальчик, может ничего не получиться, я же старше тебя раза в три-четыре, не лучше ли тебе пригласить в лодку молоденькую?

– Нет не лучше: на молоденьких у меня не встаёт, а на тебя уже… Хочешь покажу…

– О боже, какой скорый, да не здесь же и не сейчас…

…Плывём, он гребёт вёслами и пялится на мои дразняще-грешные коленки.

Не хватало ещё, думаю, захочет прямо в лодке получить аванс, лодка раскачается, опрокинется и потонем посерёдке…

Прикрыла от греха коленки полой халата…

…Лодка уткнулась в песок берега, кругом ни души.

А если это маньяк, думаю, стукнет веслом по башке и прикопает в песочке. Расстилаю подстилку, снимаю халат: мой голубой купальник неотразим на пляже особенно для мужчин, предпочитающих пышных зрелых дам.

Но мой пятнадцати летний капитан – ноль внимания.

Раскладывает свой коврик, достаёт два бокала, апельсин и бутылку мадеры.

О мадера. Впервые выпила бокал на пятом курсе на студенческой вечеринке, была строгая деваха, шла на красный диплом и полгода как замужем.

А тут закачалась, меня подхватил первокурсник-козерог, повёл на воздух, а завёл в какой-то закуток, кладовку и поставил раком, в кладовку заглянул вахтёр здания, «загнул мне салазки» и отымел в классике. Оба действовали аккуратно: не порвали одежду и не поставили синяков…

Малой проводил до дома:

 
Досталась я в один и тот же день
вахтёру, первокурснику и мужу…
 

…После мадеры, Амур зарезвился у нас в ногах, юноша-лодочник-перевозчик стянул с меня трусишки и получил плату.

– Ну я пошла, разок тебе дала.

– Нет, сударыня, это был не раз, а полраза, я тебя не распробовал.

– О боже, тогда я иду купаться в лагуну. (В реке вода холодновата, течение быстрое, купаться стрёмно, то ли дело лагуна, вода тёплая, по плечи)

Трусы не одела, а лифчик он не снимал, е@ал меня в лифчике. Он за мной, тоже без трусов, прижались, он тычет членом мне в ляжки, обхватила ногами его за бёдра, руки ему на плечи и побежали волны кругами, теперь я его имела как в позе я сверху.

 
О Волга, колыбель моя,
Любил кто его как я…
 

…Лежим на песке, отдышиваемся, я потеребила его за спящий писун, он потрогал мой сикель, я повернулась на живот, отклячила попу, он и тут не сплоховал…

Мимо плыл теплоходик, туристы махали руками и аплодировали нам…

К вечеру он перевёз меня на правый берег, не спросил ни адрес, ни телефон, даже имя, как, впрочем, и его как зовут забыла спросить: с выпускниками-одноклассниками так и не встретилась…

…Тётю Фросю Лиза пригласила на вечер, но она пришла к обеду, Мишаня уселся к Фросе за стол, положил ладонь на коленку, Лиза вышла на кухню за вином и едой, вернулась, а их нет, пошла посмотреть на сеновал, где им постелила. Ноги Фроси были на плечах Мишани и он дрючил её со всем пылом юности. Получив три порции, Фрося решила, что довольно и ушла, не попрощавшись.

Утром Матрёна захотела посмотреть, как там поладили молодые: Фроси нет, Мишаня спит, натянув одеяло на голову, а член торчит. Матрёна решила его пригнуть и прикрыть, но Мишаня вдруг встрепенулся, сгрёб Матрёну и уёп, полагая, что это Фрося. Надо сказать, что наш герой проделывал интим зажмуркой, зажимал талию партнёрши, тогда её ляжки сами раздвигались и всегда шептал имя любимой киноактрисы Нади Тиллер.

Так Мишаня за один день поимел трёх граций всех возрастов от 30 и до 60 лет: маманю Лизу, её старшую сестру Фросю и бабу Матрёну…

Эти его приёмчики дошли до Лизиных родственниц и очень их интриговали: на сеновале у него побывали золовка, свояченица, кума и др.

Ещё бы: кто ещё назовёт Матрёну самой Надей Тиллер.

Мишаня не был половым гигантом, хоть Лиза и обозначила, что у него-поболе отцовского, но неизвестно, какой был у бати.

…

Ах, сеновал-сеновал, сакральное место для занятий примитивным простым интимом без всякой духовной нагрузки, наряду с баней и печкой. Ежели парочка отправилась помыться в бане, погреться на печи, поваляться на сеновале, всем ясно чем они там занимались до утра.

Через Мишанин сеновал прошло немало дальних и ближних родственниц всех возрастов и габаритов, не из-за его размера, а потому что Мишаня старательно ублажал их более чем себя, без слов и не спрашивая ответных чувств и духовной составляющей.

Его никогда не интересовали стройность ног, размер лифчика и румяность ланит, а исключительно – насколько ОНА плотная тугая узкая горячая и умеет ли «целовать» ТАМ кончик…

 
ОНА не лопнула, ОНА не треснула,
А только шире раздалась: была тесная!
 

Такой интим поэт осуждает:

 
– …И наслаждаясь не любя.
Но эта важная забава
Достойна старых обезьян
Хвалёных дедовских времян…
 

Увы, ежели красотка очень приглянулась поэту, а он ей совершенно не понравился, он готов пуститься во все тяжкие и активно уговаривает её отдаться:

 
– Но притворитесь! Этот взгляд
Всё может выразить так чудно!
Ах, обмануть меня не трудно!
Я сам обманываться рад!
 

Эх, ежели бы у поэта был сеновал с душистым хрустящим сеном…

Приключения Ванюши

Приключения отрока Ванюши на интим-фронте в нашем селе Личадеево случились давно, но стали мне известны недавно.

Когда у него впервые встал, он направился в спальню к собственной мамане за подмогой: он знал, что этот вопрос надо решать с женщиной, а других женщин поблизости не было.

– Ма, я хочу тебя…

– Чево? Поцеловать перед сном?.

– Да нет: хочу тебя пое”ать!

– Чего? Ты что очумел. Нет и нет. Такой скромный застенчивый и вдруг так грубо, открытым текстом. Не можно ЭТО. Потому что не положено, не принято, люди ЭТО осудят… Да и рано ещё тебе. Подожди год-другой, тогда может быть и дам… Ой, что я говорю…

– А никто не узнает, мы же никому не скажем.

– Я-то узнаю, нет-нет, чтобы я, Дуся, дала своему Ванюше, как Леда гусю, и занялась с ним любовью…

Дуся любила предварительные разговоры, иногда её уговаривали до утра…

– Ночью всё призрачно: мы притворимся, что это не мы, я буду называть тебя Лиза, а ты меня – милёнок Гриша.

– Почти уговорил, но ведь увлечёшься, захочешь ещё, а послезавтра возвращается твой отчим и путь в мою спальню тебе заказан…

– Тётя Лиза, дай только разок, очень уж надо, а послезавтра я найду другую…

– Ночь может всё и спишет, но утром ты раскаешься: ой, что я наделал, грех-то какой…

– Да никакой это не грех: старый бог Ярилла ЭТО, одобрял. Это новый бог всё запретил: прелюбодеяния не соверши, не возжелай жены ближнего своего, я мне как быть, хочу только замужних, на крайняк – соломенную вдову. Наша прародительница Ева принимала на своём ложе и Каина, и Авеля, и Сифа, едва им исполнялось 15. Ева терпела и нам велела.

– Ну ежели сам Ярилла и Ева… Да что ж ты делаешь, милый Гриша, я ещё не сказала да, а ты уже… Иначе будет в одни ворота, а надо взаимно, ну ладно-ладно продолжай… Люби как мужик чужую жену… Ого… О боже, так плотно, так туго, так глубоко и сладко-пресладко и мне снова пятнадцать и я в первый раз…

…Утром Дуся наставляла Ванюшу:

– Я договорилась с тётей Фросей, будет иногда приходить и спать с тобой…

– Не хочу я спать с тётей Фросей.

– Это ещё почему: она моложе меня, фигуристая, на лицо пригожая…

– Потому что хочу только соседку Матрёну.

– Вот те раз: как ты это представляешь, у неё муж, трое детей, без фигуры, лицом невзрачная, но главное, старше тебя много, в бабушки годится…

– Запал я на неё: из кустов наблюдал, как она купалась в речке Тёша, голубые трусики и без лифчика. Зимой даже зажал её в амбаре, у неё трусы толстые до колен, я сунул в трусы, она подмахивала, но кончить не успел, спугнули нас…

…Дуся отправилась к Матрёне для прояснения ситуации.

– Так и быть помогу твоему Ванятке справиться с волнением. Бывало и мужа твоего утешала: вы поссоритесь, он ко мне, хвать меня за задницу и тащит на сеновал. Я уж второго родила, с мужем предохранялись, но твой предохранители не признавал. Значит так: завтра еду в санаторий в Тарусу на Оке, раз в год меня семья отпускает, вот сумочка, в ней голубой купальник, пусть Ваня привезёт, мол, забыла…

И вот Ваня в номере, передаёт сумку Матрёне, та сразу в душ, выходит в одних голубых трусиках:

– Сколько раз снимал с меня трусы во сне, можешь снять на яву… И страстные нежные стоны всю ночь раздавалися там…

– Понравилось? Я из тех женщин, которые молодеют после родов. Теперь я твоя на месяц, но дома ЭТО будет невозможно. Найди здесь подходящую даму, что б можно было навещать её в городе.

И Ване повезло с первого раза, договорился с тётей Клавой, соломенной вдовой, пристроился к ней после ужина:

– Позвольте проводить вас, сударыня (она выше на голову и вчетверо габаритнее).

– Это в каком же качестве? Уж не кавалера ли?

– Ни в коем разе, мадам, я хотел бы быть вашим пажом, исполнять ваши капризы и прихоти.

– Вона как, ну заходи, чай-кофе, виски-коньяк? А теперь сознавайся, что взамен?

– Я хотел бы потерять с Вами невинность, моя королева.

– О боже, такого ещё у меня не бывало. Ты хоть понимаешь, что всё не так просто. У меня уже здесь было три осечки: один кавалер тыкал во время танца своим стояком мне в платье, но, когда разделась, у него не встал. У другого встал, но слабо, говорю, только без рук, не смог.

У третьего встал твёрдо, но он так разволновался, что не донёс и кончил в ляжки.

А теперь раз ты паж, раздевай свою королеву.

Ванюша преодолел все три препятствия и так плотно вставил, что Клава поняла: её мужчина…

Как-то Ванюша шёл по коридору в номер Клавы, но ошибся дверью: шёл в комнату, попал в другую, была приоткрыта. Поперёк кровати лежала дама (вроде Клава), обнажив задницу.

– Клавины капризы, – подумал Ваня, – и с ходу засадил, поимев раком.

Оказалось, эта прекрасная незнакомка из соседнего номера.

– Завтра я покидаю санаторий, дома есть и муж и дюбовник, но оба консервативны, не хотят меня сзади, и я белая ворона среди подружек.

Ты мастерски справился с этой позой, предлагаю быть вторым любовником, раз в месяц можем встречаться.

Так у Ванюши оказалось три любовницы: с одной – раз в год, с другой – раз в месяц, с третьей – раз в неделю, с Дусей более ни разу, хотя казалась самая-самая, но он наступал на горло собственной песне; и это при том, что Дусин мёд оказался самым вкусным из всех, что ему довелось попробовать.

Некоторые сельчане уверяют, что у Ванюши с Дусей было ещё и не раз: едва отчим за порог, как он уже забирается к ней под одеяло и раздвигает ей ляжки и вперёд в её «дупло» за диким мёдом необычайной сладости.

Дуся была весьма любвеобильна и больше трёх дней без мужчины не могла. Ванюша эти сплетни отрицал:

– Не помню, может и было, но только раз, случайно, по пьяни, отмечали с ней именины (или это было с Лизой?), выпили. Она: «пойду спать», я за ней, начал лапать.

Она:

– Нет-нет, не надо, Гриша.

А я уже не могу сдержаться, овладел ей и понеслось: уговорил на разок, а не слезал с неё всю ночь…

Но Дуся признавалась подружке по секрету:

– Ничего не могу поделать, даю ему как во сне, всегда бормочу: нет-нет, Гриша, не надо, не сейчас, только не на моей кровати… Но это его только распаляет и заводит…

Отслужив срочную, Иван женился на стройной сверстнице и напрочь забыл увлечение пышными зрелыми дамами.

Лишь иногда в дружеской попойке делился с собутыльником воспоминаниями:

– В юности у меня было три бабы, все как на подбор, грудастые, жопастые, что я с ними вытворял: с одной – только сзади, с другой – только спереди, с третьей – и так и сяк, аж кровати трещали…

Но ему никто не верил (кроме меня): подростковые фантазии, несбывшиеся мечты… С кем не бывает…

Я завидовал Ванюше: такая любовь у меня прошла стороной, как проходит косой дождь…

Тётя Дуся и поэт

Тётя Дуся (или тётя Полина?) приоделась и поджидает Петю на природе у реки

Тёша: пообщаемся, позагораем, покупаемся и конечно потом по… Ой, поговорим о странностях любви, иного я не смыслю разговора… Вдвоём… на природе… А вот и он… И сходу… Без разговоров… Ой…

(Попрекая потом Петю в поспешности и несдержанности, Дуся, конечно, лукавила и кокетничала. Облачившись в наряд одалистки, когда юбочка и кофточка вроде бы есть, но все её совершенства и прелести наружу, она надеялась, что Петя это мигом оценит и не устоит.

Петя оправдал её ожидания, действуя, как и положено мужчине в этой ситуации: опрокинул её на спину, задрал юбчёнку выше некуда и освободил из плена лифчика груди…

Иначе бы она разочаровалась в его уверениях, что она для него гений красоты, идеал, женщина его мечты и предел его желаний.

А без таких уверений даже плотская любовь ущербна.

А юный донжуан Петюня ещё и ещё имел несравненную красотку-ундину Дусю в прибрежных камышах реки Тёша и при этом успевал декламировать вторую главу посвящённой ей поэмы:

 
– Люблю тебя ещё нежней,
Со страстью и до донца,
Среди цветов, среди полей:
Хоть тучи там иль солнце!
 

Не поддаётся объяснению тот факт, что мужчины предпочитают задрать юбку и всю измять, а не удалить и аккуратно сложить рядом.

Есть об этом даже песня «Серая юбка». Там опытный капитан теплохода приглашает к себе в каюту юную смазливую пассажирку в неотразимой дорожной юбке. За ночь он измял всю юбку, вместо того что бы снять её и повесить на вешалку.)

* * *

Тётя Дуся вписана в Книгу рекордов нашего приволжского региона, как первая женщина у трёх поколений мужчин: у мужа, у сына и у внука. Все трое потеряли с ней невинность в пятнадцать лет. Про внука ей нагадала цыганка, сказав, что было и что будет: муж тобой овладел на сенокосе на копне сена, сыну Мишане ты дала на кровати. Внук же, пылко страстно любя, познает тебя в ванной мокрую и стоймя.

– О боже, стоя у меня ещё не было, всегда меня имели лёжа, лишь изредка – на карачках, сзади… Неужели в таком возрасте, я ещё буду желанна для внука? А чего, фигура, конечно, уже не та, но женский орган всё ещё манит мужчин. Я любвеобильна, но не всеядна, отдаюсь только, когда чувствую, как велико его желание…

…И вот этот день настал. Дуся постояла под душем и уже начала обтираться полотенцем, как в ванной нарисовался внук Петя. Без штанов, его мужское орудие грозно торчало и угрожающе нацелилось на Дусин лобок.

– Похоже пророчество сейчас сбудется, – успела она подумать, – вчера было ещё рано, а завтра будет поздно…

Обречённо прислонилась к стенке, закрыла глаза и открыла ляжки. Впервые увидев полную обнажёнку, Петя на миг впал в ступор, глаза его затуманились, и он как бы увидел юную прелестную волшебницу-ундину, заманивающую его в камыши…

…Ошарашенный случившимся, Петя экспромтом сочинил стихи:

 
Совать в тебя: ещё, быстрей.
Совать ТУДА, до донца.
Совать и никаких гвоздей:
Вот лозунг мой и солнца!
 

– Милый мальчик, ты первый, кто посвятил мне столь замечательную поэму о нашей неземной, пылкой и страстной, но плотской любви, но зачем ты приплёл солнце?

– Ну как же, ба, для рифмы, но не надо слов, дай ещё разок посовать ТУДА.

– Да погоди ты, дай обсохнуть, потом полежим на кровати… Потом может быть… Дам ещё разок… Или два…

– Нет, хочу тебя сейчас мокрую и стоймя…

– Ох уж эта мне гадалка, презреть бы твоё предсказанье, ой, пропадаю я в огнедышащем море «любви»… Никогда не могла представить, что ЭТАКОЕ возможно при такой возрастной разнице…

Неисповедимы пути интима. Ещё вчера Петруша и думать не смел об ЭТОМ, а сегодня неведомая сила подхватила его и бросила в пучину нежной страсти:

 
Ах, Дуняша, – обалденье,
Для любого – идеал:
Тот не знает наслажденья,
Кто Дуняшу не е@ал!
 

И вот уже месяц они прижимаются друг к другу в любом укромном местечке и едва она успевает приподнять подол юбки, как уже… Как упоительны с Дуняшей вечера… Если велика вера твоя, что у неё между ног ты получишь самую желанную, самую бесценную награду…

Кто не занимался тайком от домашних любовью с родной знойной зрелой тётушкой, – ещё вчера такой строгой недоступной, такой неприступной недотрогой, – будучи юным невинным отроком или хотя бы не мечтал об этом, – пусть первый бросит в них упрёк и порицание.

(Вот так и я когда-то впервые уединился на лоджии с тётей Полиной, старшей маминой сестрой, пока все занимались простыми делами: играли в лото, хлопотали на кухне. Она безмятежно и расслабленно восторгалась золотыми огнями уличных фонарей декламировала элегии П. О. Назона.

Не слушал я, меня смущали и завораживали тётушкины прелести: её восхитительный манящий передок, глубокое декольте, открывшее прелестные груди и шикарный обольстительный задок, – всё то, что так пьянит мужчин, всё это воспел Назон, за что и получил срок, отбывал в Молдавии.

Ах, тётя Поля, где ты ныне, на чьём балконе ждёшь рассвет.

Жар её тела, волны желания от неё перекинулись на меня. Меня охватила дрожь, наши сердца забились в унисон, чувствую и она дрожит.

И я, сгорая от стыда и страха, и утратив скромность, запустил руку ей под халатик и нащупал шелковистую шерстку лобка, трусиков не было…

– Милый мальчик, твоя любимая тётушка только что с дороги, приняла душ, ещё в банном халате, вышла на балкон охладиться, а ты – тут как тут и уже шепчешь мне слова запретной любви… Три года ждал этой встречи? Весь истомился? Бедняжка…

– Нет, нет, Шурик, рано ещё тебе ЭТО… Через год опять заеду и вот тогда… Тогда, может быть, и полюблю… Ой… Вдруг кто зайдёт и увидит… Ведь все уверены, что ЭТОГО между нами быть не может, что наши отношения чистые, целомудренные, платонические… Что я ТАКОГО никому и никогда не позволяю… Срам-то какой… Стыдно-то как… Вся пунцовая… Всяко бывало, но чтоб оказаться в объятьях у такого юного да ещё своего крестника…

Со мною вот что происходит:

 
– Стыжусь, смущаюсь и молюсь,
Но отдаюсь, взахлёб е@усъ…
Прям на шезлонге и в углу
И отдышаться не могу.
А вот ему, хоть стыдно еть:
Но как меня не захотеть!
 

(И я утешала себя тем, что не я первая крёстная, которая давала своему юному крестнику.

Ещё Ал. Пушкин в малоизвестной поэме «От всеношной вечор» рассказывает, как отрок Ванюшка (12 лет) зажимал свою крёстную замужнюю Антипьевну (45 лет) в любом укромном уголке, едва оставшись наедине, и «шалил» с ней напропалую.)

– Три года ты мне снилась и вот, наконец, моя… – шептал я Полине слова любви.

– Да-да, я помню ту нашу встречу, я тогда моложе и лучше, кажется, была… Я была уже готова дать тебе, к чему лукавить, а ты ещё не был готов взять, хотя и хотел меня, но я предчувствовала, что в один из моих приездов ЭТО произойдёт, ты преодолеешь предрассудки и робость, и вот ОНО – момент истины…

…

А дальше только помню, как качались фонари…

Как колыхались её неохватные тугие груди, и всё же я ухватил их обеими руками а, её дебелые пышные ляжки скользили по моим плечам и щекам, её шикарная попа пружинила на лыковом шезлонге: помоги, владыко, чтоб выдержало лыко…

…

– Мальчик мой, да ты сломал мне целку.

– Поля, шутишь, как можно, неужели ты до сих пор ещё… А я-то думаю, почему так туго входит, что-то мешает, пришлось поднажать, взломал врата рая и почувствовал себя в раю…

– Да ладно, не парься, ты прям поэт, просто я умею контролировать вход, мужикам это нравиться, вроде как ломают целку и балдеют от восторга.

– Но я-то у тебя первая?!Значит не дашь мне поспать.

Дорвался до теткина тела.

И у меня тут всё впервые: в первый раз дала такому молоденькому кавалеру, прямо в день приезда, да на балконе, в халате на голом теле, на скрипучем шезлонге, при незапертой двери, на закате дня.

Да не бойся ты: сестрица сюда не зайдёт, она сразу всё поняла, когда мы пошли на балкон, мигнула мне, буду ублажать тебя до утра. Передохнул? Давай ещё…

Иль ЭТО только снится мне…

Утром проснулся поздно. Полина уехала, не дождавшись обеда и не попрощавшись.

На закате дня стою на лоджии, грустный, охладелый, в полумраке любуюсь жёлтыми огнями уличных фонарей.

Кто-то вошёл на балкон и расположился на шезлонге. Полина? Ты вернулась?. Лицо полузакрыто платком, но тот же халат на одной пуговице, те же груди и ляжки, те же нежные мягкие волосики на лобке.

Вроде она, но только моложе…

Во мне всё помутилося и сердце вновь забилося…

– Поля, милашка, как же я люблю тебя…

Сорвана последняя пуговка с халата Полины, халат распахнулся: все на виду, но она или не она?

Обмануть меня не трудно и вот уже прелестные ножки в туфлях взлетели мне на плечи… И опять я взломал врата рая и ещё раз очутился в райских кущах и на полных грудях…

А дальше уж не помню, как качались фонари…

К утру лыко не выдержало двоих, шезлонг развалился…

Днём я спросил:

– Ма, тётя Поля уходила, а потом вернулась что ли?

– Ну да, я сама удивилась, ты чё, говорю, одной ночи не хватило наговориться?

– Нуда, говорит, продолжили про жизнь, немного про любовь…

– Про любовь? Ты чего сдурела, рано ему.

– Надеюсь, ты к ней не приставал? А она к тебе? В девках-то, ох бедовая была, да ныне остепенилась. Хотя всё равно любит надеть такой халат, чтоб и титьки, и ляжки видать… Смотри у меня. Легко поддаться чарам. Помни, кто она, и кто ты. Тянет вас, вижу, друг к Другу.

Долго разговариваете, хихикаете. Смех-то смехом, глядь, а ОНА уж кверху мехом… Ой, боюсь, у вас до ЭТОГО САМОГО дойдёт, уж очень сестрица горячая и слаба на передок; не дай бог: огласка, пересуды…

И потекли года и больше никогда я не встречал такие прекрасные волшебные перси-округлости как у тёти Поли.

 
– Когда и где в какой чужбине,
Несчастный, ты забудешь нас?
– Ах, перси-холмы, где вы ныне?
И кто теперь сжимает вас?
 

А уж передок её выше всяких похвал, выше прелестей рая: ах, долго я забыть не мог его прелесть, едва ль в округе целой найдёте вы ещё такой:

 
Когда и где в какой равнине
Забудешь ты её перёд.
Ах передок твой, где ты ныне,
И кто теперь в тебя суёт?
 

А потом вернулся из поездки отчим и на закате дня у них в спальне заскрипела кровать…потом ещё раз на рассвете… И потекли привычные скучные будни, как говорится:

 
Люди женятся, е@утся,
А мне не во что обуться…
Не судите, да не судимы будете.
 

Всё ЭТО потому пишу, что сам давно уж не грешу…