Текст книги "Ромас. Морские рассказы"

Глава вторая

Приехав в отдел кадров, Астахов увидел, что почти весь экипаж в сборе. Парни, после трёхмесячного отпуска неподдельно радовались встрече. Экипаж сохранился почти полностью, за исключением нескольких матросов и второго механика.

Помполит, увидев Астахова, приказал ему:

– Иди к инспектору. Он выпишет тебе направление, а потом приходи в актовый зал. Там с нами хочет начальство поговорить.

Инспектор спокойно встретил Астахова. Без лишних слов выписал направление и многозначительно напутствовал:

– Иди в актовый зал. Сейчас там с вами будут говорить…

В актовом зале весь экипаж был в сборе и ждал начальство.

Вскоре они и появились в сопровождении капитана и помполита и устроились за столом, стоящим перед креслами, в которых расселись моряки.

Начальник отдела кадров поднялся и начал заученную речь, в которой упор был сделан на достойное поведение советского моряка за границей, на ответственность каждого моряка перед Родиной, как полноправного гражданина своей страны, при посещении капиталистических стран, а особенно религиозных и фанатичных, как Саудовская Аравия.

Вот тут-то и пошли очень интересные новости в его речи. Он коснулся маршрута судна и подробно рассказал экипажу обо всех предполагаемых портах захода и о том, что судно по окончании рейса в Ленинграде будет передано Балтийскому пароходству.

Количество портов и их названия вызвали восторг у Астахова. Он, конечно, уже знал о предполагаемом рейсе, но когда ранее услышанное подтверждалось официально, то это было уже совсем другое дело.

После собрания моряки вывалили во дворик отдела кадров и бурно обсуждали новый рейс.

Конечно, было жалко прощаться со ставшим всем родным судном. Но тут уже ничего нельзя было изменить.

Помполит, вышедший во дворик отдела кадров, проинформировал экипаж:

– Завтра всем в девять часов быть на стоянке рейдовых катеров. Нам выделяют отдельный катер, на котором мы и доберёмся до судна. А теперь всем по домам! – и, улыбнувшись, пошутил: – Любите своих жён так, чтобы они полтора месяца помнили об этом.

Его пожелание было встречено одобрительным гулом голосов, и парни поспешили по домам с честью его выполнять.

Когда Астахов добрался до дома, то Валя уже была там. Её по случаю отхода мужа в рейс отпустили с работы.

Она открыла дверь и с надеждой и грустью посмотрела мужу в глаза:

– Ну что? Когда?

Вообще-то чувствовалось, что она ждала отсрочки печальной минуты расставания ну хотя бы на денёк. Но такого не случилось…

Астахов, поняв её переживания, привлёк жену к себе и на ушко шепнул:

– Завтра в девять надо быть на стоянке рейдовых катеров.

Валя сжалась у него на груди, стараясь хоть на это короткое время, что давала им судьба, насытиться, надышаться, запомнить даже запах своего любимого человека.

Но, время работало уже не на них. Надо было рационально использовать каждую минутку, поэтому прервав ласки, они прошли в большую в комнату и начали собирать в чемодан. В него были уложены все те вещи, без которых Астахов не смог бы, по мнению Валентины, обойтись в рейсе.

Вещи были собраны, дети приведены из садика, и они всем семейством устроились за столом, где красовались зажаренная курочка, салаты из свежих овощей и фрукты.

По такому поводу детям был налито ситро, а супруги распечатали бутылку «Варны», которая уже давно стояла в баре, ожидая очередного торжественного случая.

Вот он и наступил, этот случай.

Дружный звон бокалов разрядил атмосферу грусти. Дети налегли на курочку, а Астахов с грустью смотрел на них, зная, что долгих полтора месяца не будет их видеть, а особенно долгими эти месяцы будут для тех, кто остался на берегу, ожидая его возвращения.

Он нежно привлёк к себе жену, и они с умилением смотрели на своё продолжение, которое, ничего не подозревая, поглощало сегодняшний торжественный ужин.

Утром Астахов вместе с женой отвёл детей в садик.

Выйдя из садика, они на какое-то время остановились у его ворот, и тут Валентину прорвало.

Она, не выдержав натянутости атмосферы, кинулась к мужу в объятия и, несмотря на осуждающие взгляды проходящих родителей, покрывала лицо Астахова поцелуями.

– Ты возвращайся… Знай, что у тебя есть надёжный тыл, у тебя есть семья, и мы тебя всегда будем ждать, – только и говорила она сквозь слёзы.

Так не хотелось Астахову отрываться от неё, но время неумолимо шло вперёд. Надо было прощаться.

Он довёл жену до остановки автобуса, помог ей сесть в него и долго смотрел на его заднее окно, в котором виднелось лицо Валентины, пока автобус не скрылся за поворотом.

Здесь же он остановил подвернувшееся такси, которое подвезло его к дому, где он взял чемодан и поехал к Морвокзалу.

Для экипажа был заказан специальный катер, который доставил весь экипаж на борт судна, стоявшего на рейде почти у самого острова Русского.

«Ромас» отличался от всех судов, стоящих на рейде. Это было одно из новейших судов пароходства. Контейнеровоз длиной сто сорок семь метров, без всякого палубного вооружения.

Судно было в балласте, поэтому трап стоял чуть ли не вертикально, и по нему пришлось долго карабкаться вверх с тяжёлым чемоданом.

Взобравшись на палубу, Астахов поставил чемодан и приветствовал вахтенного матроса:

– Здорово, Серёга! Как отработалось?

На что вахтенный небрежно, сквозь губу бросил:

– Нормально. Что нам будет? Первый раз, что ли…

Астахов понимал вахтенного. За неприкрытой небрежностью и безразличием в его словах сквозило только одно желание: «Когда же вы примете дела, а мы свалим домой?»

Передохнув и отдышавшись, Астахов вновь подхватил чемодан и попёрся в каюту.

Слава богу, лифт работал. Он втиснулся туда ещё с двумя матросами и поднялся на палубу, где была его каюта.

Подменный экипаж, который менял их три месяца назад в Японии, уже был готов к отъезду, у всех были собраны чемоданы и различные свёртки с «колониальными товарами».

Подменный экипаж собирался этим же катером уезжать на берег. Обоим экипажам было дано два часа для пересдачи дел.

В каюте его уже ждал Женька, который подготовил приёмо-сдаточные акты, журналы о техническом состоянии механизмов и работах, произведённых с ними во время рейса.

Женька сидел за столом и с восторгом встретил Астахова. Они как будто и не прощались на три месяца, а по-дружески пожав руки, обнялись.

Перекинувшись дежурными фразами о здоровье и делах, они занялись пересдачей дел.

Им надо было подписать рапорта дедам о состоянии механизмов, которые Женька уже настрочил.

– Подожди с рапортами, – прервал Астахов желание Женьки побыстрее свалить с борта. – Расскажи хоть, как рейс прошёл.

Но Женьке не хотелось дольше определённого времени задерживаться на судне, поэтому он однозначно ответил:

– Нормально прошёл, – и предложил: – Пошли, лучше по машине пройдёмся. Сам всё увидишь.

Сев в лифт, они спустились в ЦПУ (центральный пост управления), после чего Женька провёл Астахова в машину. Там он показывал механизмы заведования и объяснял их состояние и какие работы он за три месяца произвёл с ними. Механизмы они запустили, проверили в работе и поднялись к старшему механику с готовыми рапортами.

Дядя Коля вместе Валерием Моисеевичем просмотрели рапорта, задали несколько бесполезных вопросов и известили, что через полчаса к борту подойдёт танкер с топливом.

Астахову предстояла первая после отпуска бункеровка.

Дело привычное, ничего особенного нет. Он тут же спустился вниз, предупредил мотористов, чтобы они были готовы к шланговке, и, поднявшись в каюту, переоделся в робу.

Подменный экипаж был в приподнятом настроении. Ещё бы! Прошло всего лишь три месяца! Они вернулись домой, пробыв в рейсе три месяца вместо шести, на которые их направили подменять штатный экипаж.

Эти три месяца для них прошли быстро и незаметно. Они сделали только один рейс на Америку и вернулись назад, а потом совершили ещё два круга по Японии.

А для штатного экипажа работа только начиналась. Настроение у всех было приподнятое. Везде слышались только шутки и смех. Ведь рейс предполагался быть коротким и судно было запланировано на передачу в Балтийское пароходство, а первым портом захода являлся Гонконг, где предстояла хорошая «отоварка» в этой Мекке для русских моряков.

С подменным экипажем быстро распрощались, а стоящий у борта катер подхватив их, быстро исчез среди многочисленных судов, стоящих на рейде. Эти ребята были скоры на подъём. Сказывалась привычка кочевать с одного судна на другое.

Астахов уже спокойно поднялся в каюту, чтобы навести порядок после отъезда Женьки, но тут по громкой связи прошло объявление, что к борту подходит танкер, и ему пришлось бежать на главную палубу, чтобы встретить его.

Так как судно было в балласте, то пришлось вооружать ручную кран-балку для подъёма тяжеленного бункеровочного шланга на борт судна. Для этого пришлось приложить достаточно усилий, чтобы затащить такую тяжесть на борт. Четыре человека с этим еле-еле справились.

В конце концов пришланговались, Астахов сходил на борт танкера, произвёл замеры топлива в его танках и оформил соответствующие документы.

Только после этого началось приёмка топлива.

Сначала приняли дизельное топливо…

Танков для приёма дизельного топлива было три. Два бортовых и ещё один под ними. А так как разделительные переборки между бортовыми танками были разорваны от вибрации, то топливо в них принималось одновременно.

***

Это в прошлом рейсе Астахов был удивлён тем, что дизельное топливо из бортовых танков уходит одновременно, даже если в одном из них приёмный клапан был закрыт.

Он дождался, когда оба танка опустошаться, открыл в них горловины и залез в них. Каково же было его удивление, когда он увидел, что переборка между танками лопнула и из одного танка в другой можно было свободно пролезть.

Об этом событии он доложил сразу же деду, тот в пароходство и было принято решение ждать ремонта, где поломка должна быть устранена.

Предположили, что из-за повышенной вибрации в кормовой части судна при нахождении судна в балласте, переборки лопнули. Ведь из ГДР во Владивосток судно шло в балласте на полном ходу со скоростью чуть ли не 22 узла. Тогда в каюте у Астахова так трясло, что он для того, чтобы написать письмо или произвести ежедневные записи, ложился на пол и писал. Да и то, буквы все получались исковерканными.

По требованию пароходства скорость была снижена до 18 узлов, и вибрация прекратилась.

***

Астахов открыл топливо сразу в три танка, а после того, как заполнился нижний танк, перешёл на бортовые танки.

За уровнем топлива он наблюдал из ЦПУ по датчикам, открывая и закрывая соответствующие клапана.

Топлива было заказано столько, что объёма танков хватало, чтобы вместить его. Так что опасности перелива не было.

Когда приёмка дизельного топлива была закончена, Астахов пошёл подписывать документы, и как он ни пытался доказать свою правоту относительно правильности приёма, всё равно танкеристы недодали ему пять тонн. По замерам у Астахова получилось почти на семь тысяч литров меньше.

Но Женька «оставил» ему запас в восемь тонн, поэтому Астахов подумал, что честно сознается во всём дяде Коле и что страшного в таком небольшом «пролёте» не будет, потому что на фоне принятых ста пятидесяти тонн пять уже было ничто.

Затем пошла бункеровка тяжёлым топливом, которое принималось в междудонные танки и в носовые диптанки.

Это уже была другая история. Было заказано больше тысячи тонн тяжёлого топлива, поэтому танкер мог застрять у борта надолго и с его приёмкой, Астахов не торопился.

После приёмки дел экипаж почти весь разъехался. Четвёртый механик уехал, потому что был не на вахте.

Второй механик был из Одессы и сидел у себя в каюте, изучая документацию, или ходил по машине, знакомясь с ней. Для него это было новое судно, и он ничего не знал на нём.

Он постоянно приставал к Астахову с вопросами, чтобы тот объяснил ему непонятные нюансы или те вопросы, в которые второму механику сейчас не хотелось углубляться.

Так и прошла ночь, в течение которой тяжёлое топливо было принято.

После окончания приёмки документы были подписаны. Танкеристы, на удивление, выдали всё топливо правильно, чем Астахов был доволен.

Зато утром пришлось сознаться дяде Коле, что Астахов «пролетел» на пять тонн.

Дядя Коля только горестно вздохнул:

– Эх, Олег, Олег… Ну что ж делать, если ты задним числом только обо всём думаешь?

Вскоре приехала таможня с пограничниками. Они оформили судно в рейс, и часов в одиннадцать утра «Ромас» снялся с якоря и через пролив Босфор Восточный, мимо острова Скрыплёва пошёл на выход в залив Петра Великого, а затем повернул на юг.

Глава третья

Первым портом захода был Гонконг.

Так как скорость судна составляла порядка двадцати узлов, то до Гонконга «Ромас» дошёл за четверо суток. Температура воздуха в Гонконге была не то, что во Владивостоке, плюс восемнадцать – двадцать градусов в июне месяце, а тридцать – тридцать два.

Жарко. За сутки до входа в тропики были включены кондиционеры, и экипаж начал постепенно привыкать к той температуре, в которой судну предстояло находиться ещё долгое время, потому что впереди были Филиппины, Сингапур, Малайзия, а потом мимо Цейлона, через Красное море в Суэцкий канал, по Средиземному морю в Англию.

Как выяснилось, после Англии должны быть Франция с Гавром, Роттердам, Гамбург и Амстердам.

После полной выгрузки груза судно должно было проследовать в Ленинград уже с новым грузом для Балтийского пароходства.

Так как судно было ещё новое, ему было меньше двух лет, то всё на нём работало отлично. Требовалось только неукоснительное соблюдение инструкций по эксплуатации. Моточисток не предвиделось. Необходимо было только наводить порядок, красить и мыть помещения и механизмы, чтобы подготовиться к сдаче.

В Гонконге «Ромас» с подхода сразу поставили на контейнерный терминал, и через некоторое время началась погрузка.

Как только судно встало к причалу, дядя Витя (помполит) организовал увольнение на берег. Астахов попал в первую группу. Ему, как командиру, выделили двух человек.

Группа Астахова состояла из Вани Гапоненко, его вахтенного моториста, и Льва Михайловича.

Лев Михайлович являлся выдающейся фигурой на судне. Ему было за пятьдесят, занимал он должность газоэлектросварщика. Любая работа была ему по плечу, и делал он всё добросовестно и качественно. Это был человек неимоверной силы, но пользовался он её осторожно и разумно, так что даже самые тонкие работы выполнял с ювелирной точностью. «Ручка» Льва Михалыча напоминала клешню краба, в которую было лучше не попадать. Каждый «пальчик» на ней напоминал гамбургскую сардельку, но Лев Михалыч, зная о своей особенности, никогда нарочно не причинял кому-либо бессмысленной боли. Так что при рукопожатии можно было не опасаться, что он оторвёт своему другу или знакомому руку.

Ко всему прочему Лев Михалыч мог говорить на всех языках мира понемножку.

Поэтому Астахов был уверен, что с Львом Михалычем можно будет без проблем пройтись по злачным местам – в смысле, не там, где пьют водку и присутствуют женщины определённого поведения, а там, где можно подешевле купить некоторые вещи, которые пользовались повышенным спросом в Союзе.

Денег было выдано на две недели вперёд, хотя переход до Гонконга составил всего четверо суток.

К десяти часам утра катер подошёл к борту судна и повёз в город желающих потрясти капитализм.

Катер высадил увольняемых у паромного причала, и советские моряки дружно повернули направо, направляясь в «щели», в которых каждая группа рассосалась туда, куда призывал их инстинкт «отоварки».

Астахов оказался в Гонконге не в первый раз, но был вновь поражён увиденным, когда они вошли в «щели», как моряки называли этот район.

Это и в самом деле были щели. Высотные дома поднимались в сопку один за другим. Они были разделены между собой узкими улочками, на которых сидели китайцы, торгующие всем чем ни попадя.

Завидев русских моряков, торговцы махали руками, зазывая их к себе громкими криками:

– Корефан, заходи, смотри! – и махали для наглядности тем, что продавалось в лавке.

При малейшем внимании на предлагаемый товар лавочники подбегали к морякам и громко и назойливо кричали:

– Корефан, заходи. Ничего покупать не надо. Ты только посмотри. Ничего не покупай! Корефан, не ходи туда, ходи сюда!

Такие старания продавцов Лев Михайлович сразу прерывал:

– Иди, иди, дорогой отседова. У нас своя дорога, у тебя своя дорога.

Эти увещевания на русском языке китайцам, скорее всего были непонятны, но тон, которым они были сказаны и грозный вид Льва Михайловича отпугивал их, и они сразу отставали.

Астахов взял с собой фотоаппарат и кое-что фотографировал. Но в фотоаппарате была чёрно-белая плёнка на тридцать шесть кадров. Много снимков сделать было невозможно, но в особенных местах они останавливались и фотографировались.

Обходя навязчивых продавцов, Лев Михайлович выбрал одному ему известный маршрут и уверенно шёл вверх по одной из узеньких улочек.

Вдруг он остановился, чтобы перевести дух, и поинтересовался у парней:

– Джинсы будете покупать?

– Будем, – не задумываясь, разом ответили Астахов с Иваном.

– Тогда пошли, я покажу вам одно хорошее место, где можно приобрести недорого джинсы.

Ну, если Лев Михайлович говорит, то он зря слов бросать не будет, и они медленно продолжили путь по узкой улочке, ведущей куда-то вверх и погруженной в полумрак, создаваемый высокими серыми стенами высотных домов.

Около одного небольшого магазинчика Лев Михайлович остановился.

На пороге сидел грустный китаец, но как только он увидел Льва Михайловича, то сразу преобразился. Подскочив и раскрыв объятия, он бросился к нему с радостными воплями и, обняв Льва Михайловича, что-то ему сразу залепетал. Лев Михайлович с умным видом кивал китайцу в ответ, изображая полное понимание момента.

На шум у дверей магазинчика из них вышла женщина с маленьким ребёночком на руках и принялась вертеть его перед невозмутимым Львом Михайловичем.

Астахов с любопытством смотрел на маленького китайчонка. Вроде бы русского в нём ничего не было. Значит, этот китайчонок не был произведением Льва Михайловича, решил Астахов для себя.

Но оба китайских супруга были счастливые и довольные. Тут Астахов вообще перестал понимать происходящее.

Китайцы схватили Льва Михайловича за руки и потащили в магазин, но Лев Михайлович остановился у его дверей и показал жестами на своих спутников, недоумённо стоявших по середине улочки. Китайцы, поняв его жесты, одобрительно загалдели, а Лев Михайлович махнул парням рукой, чтобы они следовали за ним.

Когда Астахов зашёл в магазинчик, то сразу понял, что это именно тот магазинчик, где находилось всё что нужно советскому моряку. Джинсы, туфли на платформе, которые были тогда в моде, джинсовые рубашки, пух марабу, различные рулоны разноцветных материй, косметика. Именно то, ради чего моряки сбивали ноги в увольнениях. А тут всё было сразу собрано в одном месте.

Лев Михайлович, довольный произведённым эффектом от вида товаров, важно заверил своих спутников:

– Вот сейчас мы тут всё и купим, а остальные пусть ищут что хотят и где хотят. Так что, парни, выбирайте тут всё и отдыхайте. Шибаться больше нигде не надо. – И Лев Михайлович широким жестом своей «ручки» обвёл магазинчик.

Но тут китаец с китаянкой начали тянуть Льва Михайловича и, конечно же и его спутников на второй этаж.

Астахов с Иваном невольно поддались китайцам и поднялись на второй этаж домика-магазинчика. Там по середине комнаты стоял низенький круглый стол, за которым китайцы предложили им сесть. Ничего не понимающие парни уселись вокруг столика и принялись ждать дальнейшего хода событий.

Китаянка поставила на стол миски с рисом и какими-то травами, обильно посыпанными красным перцем, а довольный китаец вынул из закромов бутылку «Наполеона», торжественно поставив её на стол.

Лев Михайлович с важным видом сидел за столиком, принимая ухаживания китайцев, как должное, а Астахов с Иваном были несказанно удивлены такому гостеприимству.

В недоумении Астахов поинтересовался у Льва Михайловича:

– Что это такое? Что случилось? Чего это они такие щедрые?

На что Лев Михайлович хитро ухмыльнулся.

– Видишь у китаянки ребёнка? – кивнув на маленького китайчонка и прищурившись посмотрел он на Астахова.

– Ну, вижу. – утвердительно кивнул Астахов, всё ещё толком ничего не понимая.

– Года полтора назад, – начал разъяснения Лев Михайлович, – мы зашли в Гонконг и также бесцельно шарахались по улицам и зашли в этот магазин. Смотрим, а хозяин какой-то хмурый и невесёлый. Ну, я его и спрашиваю: «Чего ты хмурый такой?» Хозяин тогда отмахнулся от меня: «Детей нет. Трагедия. Нет счастья в этом доме». А я смотрю на китайца и его жену, а они в возрасте уже. Видно, долго не было у них детей. Тогда я ему и говорю в шутку: «Ты соверши своё мужское дело, и потом пусть жена ляжет и ноги кверху повыше задерёт, может, что и получится». В шутку, конечно, я это сказал. А видишь, оказывается, не шутка. – И он показал на ребёнка. – Получился у них ребёнок. Вот поэтому китаец и довольный такой. Тем более, что ещё и мальчик получился.

Китаец всё время улыбался, а его жена постоянно крутилась вокруг стола, ухаживая за гостями.

После выпитого захотелось поговорить, и китаец перешёл на английский язык, чтобы его лучше понимали и Иван с Астаховым. А так как присутствующие его знали не очень хорошо (это, мягко говоря), да и китаец примерно так же его знал, как и его гости, то есть в пределах десяти-пятнадцати уроков по Бобровскому – то есть Present Indefinite и больше ничего, – то разговор продолжался чуть ли не пальцах. С постоянными «о’кей», и «йес», и чуть ли не ОБХСС.

На четверых бутылочка «Наполеона» ушла за милую душу. А когда она закончилась, то моряки, довольные и счастливые, спустились вниз, на первый этаж магазина, набрали джинсов, рубашек и всего того, что было нужно, да ещё и с фирменными этикетками.

Взяли всех товаров по два комплекта, хотя рейс планировался меньше трёх месяцев и разрешалось брать только одни джинсы, одну рубашку, одни туфли и так же косметику. Второй комплект надеялись напялить на себя, чтоб таможне его не показывать. Обычно все так и делали. Страусиного пуха взяли (да кто его мерить будет?) по десять метров, хотя разрешено было провозить по три.

И счастливые, довольные, сытые и слегка захмелевшие, уже не спеша, так как все деньги были потрачены, они покинули гостеприимный магазинчик. Время до катера ещё оставалось, и они походили по узким улочкам, заглядывая в интересные места и фотографируясь в особо интересных местах.

Астахов время от времени поглядывал на часы, боясь опоздать на катер, но вернулись они на причал вовремя и ожидавший катер отвёз их на судно.

Как только катер подошёл к борту, то на него сразу же спустилась вторая группа увольняемых, а прибывшие разошлись по каютам, чтоб поподробнее рассмотреть покупки и подарки.

Четвёртый механик, с которым Астахов познакомился за эти четыре дня перехода, был весёлый парень, лет на пять его моложе, но он уехал в город вместе с радистом. Так что показывать покупки Астахову было некому.

На судне из механиков остались только Астахов, да электромеханик, поэтому Астахов с Иваном спустились в машину и, сидя в ЦПУ, мирно обсуждали события прошедшего дня и со смехом вспоминали довольного китайца.

Погрузка и выгрузка контейнеров продолжалась. В одни трюма́ контейнеры грузили, а из других выгружали.

В Японии на контейнерных причалах контейнеры стояли в стопках по три штуки, а тут их почему-то выстраивали по пять-шесть.

По причалам с грохотом ездило и надсадно гудело множество разнообразных машин. Одни из них забирали из стопок контейнеры и грузили их на платформы автомобилей. Те срывались с места и мчались на выгрузку под береговые краны. Краны тележками со специальными захватами подхватывали их и несли в трюма судна.

В порту шла напряжённая работа. Но всё-таки здесь работали не так чётко и слаженно, как в Японии. Но дело двигалось, и второй помощник в конце вахты поделился с Астаховым новостью, что утром судно должно уйти в рейс.

Вечером приехала вторая часть экипажа и после двадцати часов, сдав вахту четвёртому механику, Астахов вернулся в каюту. Там, сев за стол, он продолжил чтение новой английской книжки, которую он выпросил у второго помощника, хотя этот вечный балагур Юра Певкин со смехом воспринял желание Астахова читать книгу на английском языке. Мол, зачем вам английский в машине, сидите себе там в подвале, да в мазуте колупайтесь. Но книгу дал. На вахту Астахову надо было в четыре утра, поэтому до полуночи у него было достаточно времени, чтобы отдаться чтению.

Книга оказалась интересной. Но в ней Астахову попадалось очень много незнакомых слов, которые он выписывал в отдельную тетрадь и старался заучить наизусть.

Кроме технических книг на русском языке, Астахов решил уделять время изучению английского языка, потому что за время работы на «Ромасе» он понял, что без английского языка моряку никак нельзя. Ведь сколько стран они обошли на «Ромасе» и везде он был необходим. Знания английского после училища почти выветрились из головы, а при пароходстве были курсы английского языка, на которые Астахов хотел записаться в следующем отпуске. Поэтому, чтобы там на них бараном не сидеть, он сейчас и выпросил у Певкина книгу.

Английский продвигался с трудом, но так как память у Астахова была хорошая, то успехи уже ощущались, потому что за последние дни он прочёл уже четверть книжки.

Утром на вахту он брал с собой тетрадку с новыми словами и после утреннего чая и пары часов работы с механизмами принимался за зубрёжку этих слов.

В семь утра был подъём экипажа. Без десяти восемь ремонтная бригада с новой вахтой приходила в ЦПУ, а они с Ванькой в восемь, сдав вахту, с чувством исполненного долга шли на завтрак.

Примерно такой распорядок дня был у Астахова.