Текст книги "Ромас. Морские рассказы"

***

Погода была прекрасная. Светило яркое утреннее солнце. На море был абсолютный штиль такой, что чай даже в стаканах не колебался.

Под стать всему этому было и настроение присутствующих в кают-компании.

Капитан молча восседал на своём месте, а третий помощник быстро старался справиться с завтраком. Покончив с завтраком, я переоделся и спустился в машину. В ЦПУ (это мы так называли нашу звукоизоляционную будку) меня ждала вся машинная команда. Алёша находился среди присутствующих.

Прочитав «пожелания» второго механика, которые он оставлял в специальном журнале, я распределил людей по работам, а Алёше сказал:

– А для тебя у меня будет специальное задание. Для начала пойдем к боцману и возьмём тебе телогрейку с сапогами.

Алёша в недоумении поднял на меня глаза:

– Ведь лето же… Зачем одеваться?

– Лето-то лето, но тут уже не то лето. Тут уже северное лето. На палубе плюс двенадцать со встречным ветерком. Долго в рубашке не протянешь там. Это не на Санаторной загорать.

Алёша, как и вся машинная команда, был одет только в рабочую рубашку и такие же брюки.

– Это здесь у нас тепло, – кивнул я в сторону двери, ведущей из будки, – а на палубе уже совсем другая погода.

Я вышел из будки, и Алёша последовал за мной.

Вскоре я нашел боцмана и, указав ему на Алёшу, попросил:

– Васльевич, найди для нашего нового члена экипажа какую-нибудь экипировку, которая ему и в полярке пригодится.

Боцман, окинул Алёшу оценивающим взглядом и пригласил того следовать за ним взмахом руки.

Я только пожелал ему вслед:

– Получишь робу, приходи в каюту, я тебе расскажу задание на сегодняшний день.

Поднявшись в каюту, я начал сортировать бумаги, которые скопились за время ремонта.

Экипажем было проведено очень много саморемонтных работ, которые должны были быть оплачены пароходством. Для этого надо было их правильно оформить, согласно принятым в пароходстве, стандартам.

Не успел я ещё полностью зарыться в бумаги, как в каюте появился Алёша с охапкой робы.

Боцман ему выдал всё, чтобы понадобилось обычному матросу при работе на судне и на берегу.

Я молча смотрел, как Алёша переодевается. А когда он закончил с этим делом, то с удовлетворением осмотрел его.

Ох! И ладный же он был парень.

В чистой робе (новая должна была выдаваться только по специальным книжкам), отобранной боцманом, в телогрейке, кирзовых сапогах – он ничем не отличался от матросов, только что был намного моложе их.

Осмотрев его, я скомандовал:

– А теперь пошли на палубу.

На палубе и в самом деле было прохладно. Встречный ветер иногда пронизывал до костей, так что приходилось кутаться в телогрейку.

– Пошли в румпельную, – махнул я рукой Алёше и он проследовал за мной.

Там я нашел пустую банку, наполнил её тавотом, взял кисточку и всё это всучил в Алёшины руки.

– В ремонте сделали много работ с системой вентиляции, креплений, трубопроводов и прочего. Я тебе всё это покажу. Но оно осталось не смазанным и через некоторое время заржавеет. Так что, весь ремонт может пойти на смарку, – объяснял я Алёше весь смысл его сегодняшней работы. – У боцмана и матросов и так много всякой работы, так что им не до этого. А ты, я думаю, всё это сделаешь качественно.

Алеша, конечно, от перспектив такой работы, был не в восторге, но молча взял банку с тавотом и квач, для нанесения смазки.

Мы вышли на палубу, и я пошёл показывать Алёше объем его сегодняшней работы.

Он молча шёл за мной, понимающе кивая головой, в знак согласия, что ему всё понятно.

Когда я убедился, что я показал Алёше всю работу, то ушёл в каюту, оставив сына работать.

Через пару часов ко мне в каюту врывается боцман и с порога начинает орать:

– Владимирович! Ты что сказал делать своему сыну?

Я был удивлён таким поведением боцмана:

– А что случилось?

– Да он уже пол парохода перемазал тавотом! – во всю свою лужёную глотку возмущался боцман. – Как я всё это потом отмывать буду?

Я ничего не понимал:

– Так он же только мажет барашки на лючках и крепления на них, да двери на системе вентиляции, – развел я руками. – Я сам ему это показал.

– Если это бы было так, то я не пришёл бы к тебе, – уже спокойнее продолжил боцман.

Мне захотелось выяснить масштаб катастрофы, которую так красочно описывал боцман. Поэтому, натянув сапоги и надев телогрейку, я вышел на палубу.

Да. Всё, что я показывал Алёше, он смазал. Конечно, не так экономно, как бы это делали матросы. С некоторой расточительностью потраченного тавота, но ничего особенно катастрофического я в этом не увидел.

– И это всё? – тут уже я стал наезжать на боцмана. – И из-за этого ты поднял панику?

Боцман, наверное, и сам понял, что проявил излишние эмоции, и немного смутился.

Я похлопал его по спине:

– Я сейчас сам скажу об этом Алёше, – пообещал я боцману. – Он сотрет лишний тавот, – и пошёл искать по палубе Алёшу.

А тот был всерьез занят смазкой и даже не обратил на меня внимания, когда я к нему подошёл.

– Лёш, – окликнул я его.

– А… Это ты пап…, – продолжая мазать тавотом очередное резьбовое соединение, он в полной прострации посмотрел на меня, не отрываясь от порученной работы, как будто я нарушил его мирный и созидательный труд.

– А теперь пройдись по уже смазанным местам, и убери лишнюю смазку, а то боцман тобою недоволен, – усмехнулся я.

Чувствовалось, что Алёше не очень-то хочется переделывать работу, но на моё замечание он молча кивнул головой.

После обеда он продолжил работу, а к пяти часам, довольный, вернулся в каюту, помылся в душе и мы вместе с ним пошли на ужин.

Завтра судно должно было подойти к Ванино. Мне надо было подготовить кое-какие бумаги, и я провел вечер за их оформлением.

А Алёша, в этот вечер, со всей командой смотрел один из фильмов, которые были в изобилии взяты в полярку.

Глава четвёртая

Судно сразу поставили к причалу.

Надо было получить разрешение капитана порта на вывод главного двигателя из эксплуатации, потому что я планировал произвести ремонтные работы в течении трех суток. Погрузка должна быть произведена в то же самое время.

Я планировал, что мы за трое суток, может быть, и сделаем весь основной ремонт в ресивере главного двигателя. Сорок восемь клапанов надо было вскрыть и определить какой, или какие из них поломаны.

С какого конца начать осмотр этих клапанов – было непонятно. Сколько времени мы их будем дергать – тоже непонятно. Завод занимался этим два месяца. Они их полностью вынимали, разбирали, притирали и меняли изношенные детали.

Нам же надо было найти только неисправный клапан, потому что все остальные клапаны надо было только выдернуть и осмотреть. Годный – значит рабочий, и ставить его на место. Задача была одна – найти неисправный клапан.

Как только было получено разрешение капитана порта, мы с Иванычем и занялись этим делом.

Мотористы открыли ресивер, и со вторым механиком мы полезли туда.

Клапаны там стояли в два ряда. Четыре штуки – наверху, в одной секции, четыре – внизу. Когда мы осмотрели верхние клапаны, то они все оказались годные. Значит, по закону подлости сломался какой-то нижний клапан.

Значит, надо было выдергивать хотя бы один или два верхних клапана и смотреть на нижние клапана.

В ресивере после двух суток работы уже была грязь. Её было немного, но всё равно надо было произвести, хоть минимальную, но зачистку ресивера.

Второй механик скомандовал своему вахтенному мотористу Аверичеву:

– Пока мы переодеваемся, залезь в ресивер и протри его, чтобы мы там сильно не испачкались.

Тот недоумённо посмотрел на своего начальника и пожал плечами:

– Вы не должны пачкаться. А я должен туда лезть и пачкаться?

Это заявление нас с Иванычем чуть ли не сразило наповал.

Иваныч схватил за грудки своего моториста, приподнял его на полметра вдоль вертикальной переборки ЦПУ и злобно прошептал, глядя в упор в его наглые глаза:

– Я тебе сказал, – он кивнул головой в сторону ресивера, – лезть туда и чистить! И чтобы через полчаса всё было чисто! Понятно? – злость в его словах перехлестывала все эмоции.

Он резко опустил на плиты «забастовщика» ростом в метр семьдесят на плиты и посмотрел на того сверху вниз.

Аверичев, понурившись, и потирая шею, пошёл туда, куда ему было указано.

Вот теперь нам, со вторым механиком, стало ясно, что в машинное отделение к нам попал, мягко говоря, не очень добросовестный человек.

Хотя я просил инспектора отдела кадров по рядовому составу дать мне нормальных людей, которые были бы готовы к полярке к тем суровым испытанием, которые встретятся там нам и, чтобы на них всегда можно было полностью положиться.

Но в полярку иногда попадали и такие люди, которым надо было рвать волосы не только на голове и спине, но и намного ниже. Но что же было делать. Так сейчас и получилось. И такие люди присылались. Инспекторам тоже надо было затыкать «дырки».

Переодевшись с Иванычем, мы вдвоем полезли в ресивер.

За час нашего отсутствия Аверичев его почистил. А что там было чистить!?

Только протереть ветошью переборки.

Обмотав головы тряпками, мы полезли во всеми «любимый» нами, ресивер.

Дернули первую секцию клапанов первого цилиндра – и не нашли неисправного клапана. Так и пошли дальше проверять целостность всех остальных клапанов.

В это время помполит договорился о том, что экипаж может съездить за город.

Для нашей работы дополнительного народа не надо было, поэтому мы с Иванычем согласились, чтобы хоть кто-то съездил и отдохнул после продолжительного ремонта в заводе на берег.

Мы с ним решили, пусть отдохнут ребята, шашлыков поедят, естественно, и водочки попьют. Пусть едут. А мы с Иванычем, токарь, сварщик и вахтенный моторист останемся в машине и проверим двигатель на предмет неисправностей.

Так и поступили. Со всеми поехал и Алёша. Чего его было в машине держать?

Обследуя, один цилиндр за другим, мы на последнем, на шестом цилиндре, нашли именно тот клапан, где самопроизвольно открутилась гайка. Поэтому и пластины в нём хлюпали. Они были не зажаты, и из-за этого получался сбой в нагнетании воздуха.

Остальные клапаны были в норме и Лёвик с Жориком эти клапаны после нашего обследования поставили на место и обжали.

К концу рабочего дня ситуация полностью прояснилась и капитану было доложено, что причина поломки главного двигателя найдена и устранена. О чём он немедленно доложил в пароходство.

Капитан был замечательным человеком. Мужчина серьезный, с размеренным голосом, и очень интеллигентными манерами. Ростом далеко за метр восемьдесят. Он всегда был вежлив и уважителен в общении, особенно с женщинами.

В свое время он получил воспитание, будучи еще младшим помощником на научном судне «Витязь», от капитана Витко.

Борис Иванович всегда его воспоминал хорошими словами. Поэтому он, как и его воспитатель, в любой ситуации оставался спокойным, и никогда не повышал голос на подчиненных даже в экстремальных ситуациях.

Он был именно таким человеком, каким и должен быть капитан. Спокойным и уверенным в своих действиях и приказах.

О проделанной работе я доложил капитану и получил добро повернуть машину.

Двигатель был провернут на малых оборотах и оставлен в стояночном режиме, а я пошёл в каюту, чтобы помыться.

Смотрю – Лёшик на пяти углах сидит с пацанами. Кое-кто из его собеседников слегка был, мягко говоря, подвыпивши.

Но, Лёшик был трезвый, хотя от него тоже какой-то запашок и шёл.

Кто-то ему, наверное, из этих доброжелателей чуть-чуть и накапал, а тот, чтобы не ударить в грязь лицом и принял это подношение.

Убил бы паразитов. Но у них были настолько невинные лица, что я только похлопал Лёшика по плечу, приподнял его за локоть и направил в каюту, подальше от доброжелателей.

В каюте я разделся и помылся в душе.

Выйдя из душа, я заметил, что мой сын сгорает от нетерпения рассказать обо всем, что сегодня произошло во время вылазки за город.

Оказывается, их посадили в автобус. Проезжая мимо лесовоза «Сибирьлес», автобус остановился и оттуда вышли мужчина с женщиной.

Они устроились на передних сидениях, и автобус поехал на выезд из порта.

Мужчина начал спрашивать у наших моряков, откуда они, куда и зачем едут. И что планируют делать в ближайшее время.

Узнав о том, что моряки собрались устроить отдых с шашлыками, он посоветовал водителю, куда лучше ехать.

Все так и подумали, что это заботливый капитан судна.

Женщина молчала, а потом как разразилась во весь голос:

– Что ты с ними всё балакаешь?! Ты у себя на пароходе лучше всех воспитывай, а не этих чужих оболтусов!

Парни были удивлены и ошарашены, что так женщина может кричать на мужчину, такого серьезного возраста, который так доброжелательно разговаривает с моряками.

А агент, после выхода этой парочки из автобуса, сказал:

– Так эта женщина – и есть капитан с «Сибирьлес», а тот, что вас расспрашивал – был её муж. Он там сейчас за помполита.

Женщина вышла со своим помполитом около крайних домов, а потом автобус выехал за город и переехал через речку и остановился на специальная поляна для выгула моряков.

Высадив моряков, автобус уехал, а они разожгли костер и нажарили шашлыков.

Когда ехали, то попутно заехали в магазин, взяли несколько бутылок водки.

Естественно всё это было употреблено, так-как никого помполитского догляда за моряками не было.

Лёшик был очень доволен, что съездил, и со всеми познакомился, да и себя показал.

Он мне это с таким удовольствием рассказывал во всех красках, что я и сам представил и ту поляну, и тот костер, и тот вкуснейший шашлык.

Потом Лёшик приумолк и попросил:

– Папа, а можно я с мужиками вечером в кино схожу в клуб? Тут недалеко.

– Конечно, иди. Но они после этого пойдут в ресторан… Ты что? Тоже с ними пойдешь?

Лёшик поднял на меня свои ясные голубые глазки:

– Да ты что, пап? Я после фильма сразу вернусь.

Ох! И мало мне в это верилось…, но я согласился:

– Ладно уж. Иди.

Мы спустились на пять углов. Я нашёл взглядом Аверичева и попросил его:

– Лёшика доставить назад в полной сохранности. Понял?

Аверичев, чувствуя сегодняшнюю провинность, клятвенно заверил меня:

– Владимирович, он будет в полном порядке. Мне же с нуля на вахту, – как бы в оправдания своего обещания, добавил он.

И вся толпа ушла, якобы, в кино.

Лёшик и был в этом «кинотеатре» под названием ресторана «Парус», но потом, слава Богу, что кто-то из моряков догадался отвезти его на судно.

Увидев своё создание в таком непотребном виде, после полученных развлечений, я был в шоке.

Я кинулся вниз по трапу, когда увидел на причале еле бредущую фигурку своего сыночка. Подхватил его и помог подняться по трапу на борт.

Слава Богу, ноги его ещё шевелились.

А о чём мне было с ним говорить? Он только еле бормотал:

– Пап. Всё нормально. Я уже тут, – и, еле передвигая ногами, добрёл до места, где и положено ему было спать.

Как только его голова оказалась на подушке, все изречения моего сына прекратились, и он моментально заснул.

Я раздел его, накрыл одеялом, в душе кляня себя, что позволил Лёшику пойти на берег и недобрым словом поминал этого Аверичева, который обещался приглядеть за ним.

Погрузка завершилась через два дня.

Судно грузилось генеральным грузом на Чукотку.

Потом этот груз надо было своими силам выгрузить на необорудованный берег.

А в генеральный груз входило всё, начиная от спичек и кончая утюгами, коврами, мебелью, едой и консервами.

В трюма судна вмещалось три тысячи пятьсот тонн. Порт и загрузил их, а вот выгрузить их своими силами с минимальными потерями на необорудованный берег предстояло нам самим.

После завершения погрузки, судно снялось в рейс.

Глава пятая

На следующий день, когда вышли в море, вижу, что мой сын шарахается от безделья, и не знает, что ему делать.

Выловив его перед каютами Лёвика и Жорика и, ухватив за рукав, я поинтересовался:

– Тебе нечего делать? – Лёшик в ответ кивнул головой. – Так бери тряпку. Видишь, какие грязные крышки главного двигателя?

Я подвёл его к двери машинного отделения, открыл её и ткнул пальцем вниз на работающий главный двигатель.

Двигатель работал в режиме полного хода. Температура на крышках была под шестьдесят пять градусов.

И, как бы невзначай, я приказал сыну:

– Иди и отмывай, отмывай его. Где ржавчину увидишь, бери наждачку и оттирай ржавчину, чтоб гайки потом все блестели.

Это, конечно, было издевательством над человеком, но он должен был понять, что труд моряка – это не просто так, ходить лясы точить и стоять около пульта управления и попивать водочку на берегу. Это был труд, которым надо заниматься и днем, и ночью.

И бедный мой сын, подчиняясь злобному отцу, залез на крышки главного двигателя с тряпкой.

Он безропотно подчинился моему приказу и всё добросовестно оттирал, мыл и чистил.

В один из первых дней рейса я рассказал Алёше порядок его рабочего дня:

– Ты будешь работать только до трех часов дня. После обеда хочешь – выходи, не хочешь – не выходи.

На такое предложение Алёша согласился без особых возражений. Только почему, мне стало ясно немного позднее.

Оказывается, ему очень понравились Лёвик с Жориком и их слаженность в работе. Он ни в чём не хотел отставать от них и не хотел выделяться. Он не хотел, чтобы о нём думали, как о папенькином сыночке, а просто хотел быть обычным членом экипажа.

На судне было заведено правило, что два раза в течение рабочего дня у машинной команды был кофе-тайм. Утренний – в десять часов и дневной – в пятнадцать часов.

Как-то раз Алёша рассказал мне о кофе-таймах.

Когда кофе-тайм начинался, то первым в каюту забегал Жорик и включал чайник.

Потом важно заходил Лёвик и, вытирая вымытые руки, важно садиться за стол:

– Так, Жорик. Ты там это…? – и заглядывал в кружку. – Кофе насыпай!

– А тебе сколько? – как всегда спрашивал Жорик.

По ритуалу он каждый раз спрашивал одно и то же.

– Две ложки положи, – так же важно отвечал Лёвик.

– А сахара сколько?

– Полкружки насыпь, но не размешивай. Я сладкий не люблю.

Лёшик всегда вместе с ними присутствовал при этом святом ритуале.

На стол выкладывалась сгущенка, которая выдавалась за вредные работы в машинном отделении.

Каждому члену машинной команды в день полагалось по банке несладкого сгущённого молока.

Вот это молоко мотористы во время кофе тайма и добавляли себе в кофе или чай.

Свою порцию этого вредоносного пайка, я отдавал Алёше. Так что он всегда приходил на кофе-тайм не с пустыми руками.

Я был очень доволен, что он нашёл друзей. Хотя они были и постарше его, чуть ли не в два раза, но дружба у них продолжалась в течение всего рейса.

Главным было то, что они друг друга уважали и всю работу делали вместе, деля трудности пополам. Как-то раз лопнула труба забортной воды. Так Лёшик первый кинулся закрывать прорыв воды. Он чуть ли не рубашкой закрывал эту струю, пока Жорик с Лёвиком подбирали и ставили хомут.

Эти его действия они достойно оценили и поняли, что этот пацан, не просто белоручка, мальчишка, папенькин сынок, а именно настоящий мужчина, который хочет научиться и уметь всё делать.

Мне было приятно наблюдать за их отношениями и я был не против такой дружбы.

Второй механик Иваныч поделился как-то со мной:

– Ну и сын у тебя, Владимирович! Вот это да! Я бы ни за что этого не сделал! Помыть все крышки главного двигателя на ходу! Я думал, кого же туда засунуть. А он, смотри, какой порядок там навел.

Второй механик был очень доволен Алёшей.

До Провидения судно шло почти десять суток.

Когда подходили к Четвертому Курильскому проливу, то море засвежело и стало прилично покачивать.

После вечернего кофе-тайма мы с Алёшей вышли на палубу.

С правого борта были видны острова.

Оперевшись о фальшборт обеими руками, и расставив ноги, чтобы качкой нас снесло, мы стояли и молча наблюдали за тёмно-синим морем, покрытым барашками.

И вдруг, среди этой красоты увидели, как из воды стали выпрыгивать касатки. Их громадные туши легко поднимались над водой и падали в неё с огромными фонтанами брызг!

Они выпрыгивали одна за другой из воды! Это была какая-то феерия безмолвного танца. Плохо, что фотоаппарата не было с собой.

Пока бы я сбегал за ним, то касатки бы уже перестали выпрыгивать из воды.

Да и что могло получиться на черно-белой пленке с обычным небольшим объективом на этом «Зените»?

Поэтому я подумал, что вряд ли что из этого получится и остался смотреть на танцы исполинов.

Пройдя Четвертый Курильский пролив, судно пошло вдоль Камчатки на север и стало заметнее холоднее. На палубу уже без телогрейки было не выйти.

Из Ванино, когда вышли, ещё было тепло, особенно на солнце. А сейчас чувствовалось приближение Севера. Особенно вечером.

Вот в один из таких вечеров, когда уже полностью стемнело, я предложил Алёше прогуляться по палубе:

– Пойдем на палубу, погуляем, – предложил я ему.

Мы оделись и вышли на палубу. Прошли на корму и были поражены красотой кильватерной струей.

Винт работал и разбивал планктон. И он от того, что его потревожили, начинал светиться. В кильватерной струе как будто фосфоресцирующий огонь вырывался из глубины вод. Всё блестит и переливается невероятными бликами.

Алёша замер у лееров и безмолвно смотрел на красоту моря.

Потом мы с ним разглядывали яркие звезды, и я рассказывал ему о созвездиях, которые сияли у нас над головой.

Погода была отличная. Луна ещё не взошла, поэтому море, порытое белыми барашками, и звезды как-то по-особенному ярко сияли.

Вернувшись в каюту и, попив чайку, мы завалились спать.

Я каждый день делал обход машинного отделения, распределял работы и наблюдал, как они выполняются.

После обеда уже второй механик всем руководил, но я всё равно приходил к нему на вахту. А потом уже и после пяти часов к третьему механику, и после восьми часов, когда четвёртый механик был на вахте. Я всегда держал под своим контролем всё машинное отделение и все работы, которые производились в нём.

Но сейчас у меня было очень много бумажной работы. Во время ремонта было сделано много судоремонтных работ своими силами, а в пароходстве выдвинулась идея, что эти работы могут быть оплачены.

А чтобы такие работы были оплачены, то надо было описать всю работу, как было написано в технологической карте.

Это была нудная бумажная работа.

На каждый механизм надо было составить не меньше шести листов отчетности.

И вот все десять суток до Провидения я этим и занимался. С утра и до вечера.

Даже, иной раз, и до десяти часов вечера я сидел и печатал эти чёртовы бумаги.

Машинка у меня трещала, ручка чуть ли не пылала. Я был обложен бумагами и справочниками.

А сын ходил и только удивлялся.

– Пап, но механик должен, вроде бы, ключом гайки крутить, а не на машинке трещать целыми днями, – как-то сказал он мне.

– Сам видишь, сынок, что не всегда так бывает, – прокомментировал я его укор.

За сутки до прихода в Провидения, при очередной вечерней прогулке с Алёшей, мы увидели стаю китов.

Я не знаю, сколько там было китов. Во всяком случае, я насчитал штук тридцать и сбился со счёта. Их грациозные спины появлялись из воды то тут, то там, а то чуть ли не в ста метрах от борта судна. Они выбрасывали фонтаны и шли, шли и шли.

Но так как судно имело бòльшую скорость, чем киты, то штурмана обогнули стаю, а потом вернулись на прежний курс. Но ещё долго фонтаны китов были видны в кильватере, за кормой судна.

Пришли в Провидения и встали на рейде. Там были уже все оповещены, что мы подойдем. И мне надо было ехать и получать технику для будущей самовыгрузки.