Текст книги "Ромас. Морские рассказы"

Глава четвёртая

Под утро прошли Четвертый Курильский пролив, и вышли в Охотское море. Погода ещё была нормальная, но судно уже иногда закладывало до десяти градусов на оба борта, и оно иногда носом зарывалось в очередную волну.

Но потом, через двенадцать часов, непонятно откуда налетел циклон. Это мне было непонятно, а штурманам, наверное, всё было ясно заранее. Ведь у них были карты погоды.

Он так резко пришёл этот циклон! Первый в моей жизни циклон, в который я попал.

Если циклон шёл вдоль Курил по Тихому океану, он продолжал так идти вдоль Камчатки, вплоть до Чукотки, и тогда суда прятались за Курильские острова.

А если циклон переваливал Курилы и вторгался в Охотское море и шёл на Магадан, то тогда надо было прятаться за Курилы уже с океанской стороны.

Но тут почему-то циклон нас поймал на середине Курильской гряды, и никто никуда спрятаться не успел.

Как раз была моя вахта. И это произошло ближе к полуночи.

Сейчас, на вечерней вахте, я захотел подробнее ознакомиться с устройством судна. Но, не тут-то было.

Корму судна начало задирать, обороты двигателя начали «гулять». При очередном ударе волны об нос судна, оно содрогалось.

В машину позвонил дед и приказал снизить обороты до среднего. Капитан на мостике несколько раз спрашивал машинное отделение:

– Какие у вас там обороты? Почему вы держите такую отсечку топлива?

А мне то, что было до этих вопросов?

Стармех сказал мне по телефону:

– Поставьте отсечку пятьдесят семь.

Через полчаса он звонил вновь:

– Поставьте осечку сорок восемь.

Ещё минут через двадцать:

– Поставьте отсечку сорок пять.

Я так и делал, как он мне приказывал.

А капитан меня постоянно спрашивал:

– Какая отсечка топлива?

Мне было уже ни до каких изучений документации. Я только следил за оборотами главного двигателя.

При очередном звонке, стармех приказал мне перейти на ручное управление. И мне надо было постоянно регулировать подачу топлива штурвалом управления.

Одной рукой я держался за штурвал, а другой брал спикер и докладывал капитану:

– Сорок пять, – хотя какие это были сорок пять. Там было и десять, там бывало и шестьдесят.

Но капитан, после очередного ответа, всегда отвечал:

– Ясно. Так держать.

Но корму постоянно закидывало, винт оголялся и обороты главного двигателя при каждой волне «гуляли».

По носу лупило со страшной силой. Как говорил один из моих наиумнейших друзей по училищу Серега Кобелев, с силой П нулевое.

Было даже страшновато, когда от очередной волны корпус судна сотрясался, как спичечная коробка и раздавался неимоверный грохот:

– Бам! Бам! Барабам!!!!

Ноги сами отрывались от палубы и тебя подбрасывало на несколько сантиметров. Приходилось держаться и за штурвал, и за леера поста управления.

Теперь мне стало понятно, почему на переборках у унитазов были точно такие же поручни.

Судно сотрясалось от удара каждой волны, но оно всё равно продолжало идти вперед. Пароход-то был в балласте, почти пустой. Он, конечно, был полностью загружен, но пустыми пятитонными контейнерами, которые весили по одной тонне, то есть был сам, как пустая бочка, и стихия его валяла, как хотела.

Моя вахта подходила к концу, когда пришёл второй механик. Он взял управление на себя и отпустил меня с Максимовым отдыхать.

Я не чувствовал никакой опасности от происходящего. Я не понимал всю серьезность ситуации, в какую попало судно, мне было всё это интересно… У меня было ощущение, что это происходит не со мной, а я всё это наблюдаю в каком-то странном кинофильме.

В машинном отделении конечно светло. Всё стоит на своих местах. Всё блестит и работает. Эта равномерная работа механизмов вызывает состояние успокоения, потому что всё у тебя в работе, всё крутится, вертится. Что может ещё произойти?

Сдав вахту, я подумал:

– Пойду-ка я поднимусь на мостик и узнаю, что у них там делается. Почему капитан так волнуется?

Дурак молодой…

Поднявшись на мостик, я вежливо спросил:

– Разрешите войти?

Капитан, держась за поручни, при очередном крене до двадцати пяти градусов, молча взглянул на меня, но ничего не сказал.

А третий помощник, который стоял в штурманской, перед картой, постучал себе по лбу костяшками пальцев.

Я не понял его жеста и прошёл к левому лобовому иллюминатору.

Закрепился там за леера, расклинился между носовой и левой бортовой переборками, и смотрел, что же делается на палубе и вокруг судна.

Палубное освещение было включено и тьма ночи немного рассеивалась им.

Я же, «умный Вася», поэтому догадался, это было сделано для того, чтобы лучше было видеть откуда идёт волна. Как только очередная волна начинала подходить к носу судна, матрос, стоящий на штурвале, брал курс на эту волну.

Тут раздавался удар волны о нос судна, и иной раз это бывало такой силы, что брызги от этих волн доходили до надстройки.

А до бака было примерно девяносто метров. Остатки волн долетали до настройки, с грохотом разбивались об неё и заливали стекла лобового иллюминатора на мостике.

Такого сильного шторма я ещё никогда в жизни не видел. Хотя, где я его мог видеть? Только в кино что ли?

Меня, умного «Васю» даже посетила «гениальная» мысль, которая возмущала мой недоразвитый морской разум. «Как же можно было промухать такой шторм?!».

Наверное, это было стечение обстоятельств, потому что наш капитан был человек опытный и после этого мы никогда больше в такие штормы не попадали, но этот шторм моего первого рейса запомнился мне навсегда.

Я стоял, упершись лбом в иллюминатор, с трудом удерживая себя обеими руками за поручни, и наблюдал, как огромные валы накатывали на судно и сотрясали его.

Таким зрелищем я был поражен и даже потерял дар речи, от того, что такое буйство стихии могло происходить.

Но тут ко мне подошёл капитан. Нет он ко мне не подошёл, а скорее съехал ко мне по скользкому линолеуму мостика, при очередном крене судна. Он закрепился со мной за один из поручней, и вежливо, спокойным тоном спросил:

– Алексей Владимирович, а Вы знаете, что у нас почти нет хода?

Оторвавшись от смотрового стекла мостика и, ещё не придя в себя от увиденного, я в недоумении посмотрел на капитана.

– Нет. Не знаю. Но, по-моему, – я указал рукой в сторону носа судна, – мы идём.

– Нет. Мне кажется, что мы тут, наверное, где-то застряли. Вы спуститесь в машину, пожалуйста, и посмотрите, может быть, там какой-нибудь штырь торчит, за который зацепилось наше судно.

Я, ничего не понимая, только кивнул головой.

– Понял. Сейчас проверю, – и бросился в машину проверить предположение капитана.

Быстрее мысли я помчался в машинное отделение. Но, перед входом в него меня пробила мысль:

– Елки-палки! Это же надо быть таким вежливым человеком. Штырь. Машинное отделение! Другой бы разорался: «Да пошёл ты отсюда с мостика к такой-то матери!». И перечислил бы все мои низменные особенности. Типа…. «Мешаешь ты нам тут мать твою перемать!». А этот только мягко надавил на моё сознание.

Я остановился перед дверью в машинное отделение, и поняв, что не надо мне идти туда и смотреть, какой там торчит штырь из-под плит, тормозящий движение судна.

А просто-напросто капитан, интеллигентнейший человек, таким образом, выпроводил меня с мостика, чтобы я не мешал ему вести судно в такой сложной обстановке.

Вернувшись в каюту я только с благодарностью подумал о капитане:

– Да, как хорошо он меня подколол и выпроводил с мостика.

***

Я до сих пор вспоминаю этот случай со смехом. Но после этого, я никогда, даже в самых экстремальных ситуациях не лез на мостик.

Даже в жестокие штормȧ уже, будучи старшим механиком, я только иногда поднимался на мостик, чтобы сфотографировать на память те страшные моменты, в которые попадало моё судно.

Глава пятая

После десяти часов такого ужасного шторма, капитан прошёл через один из Курильских проливов и вышел в Тихий океан, где была только зыбь. А потом, уже через Сангарский пролив он вывел судно в Японское море. Там уже было тихо, и мы направились во Владивосток.

От Сангарского пролива до Владивостока – всего лишь триста миль.

Ерунда. Сутки с лишним, если идти по семнадцать узлов.

От нетерпения, что я скоро буду дома, и увижу свою юную жену, меня даже трясло. Чего я только не передумал, чтобы побыстрее вернуться домой!

Но когда судно стало подходить к Владивостоку эти чувства стали только острее.

Я много раз уже подходил к своему родному городу на нескольких предыдущих судах.

Города ещё не было видно, но его обозначали три коптящие трубы ТЭЦ. А зимой они особенно сильно дымят и этот дым, идущий столбами из этих труб, виден издалека.

Одевшись, я вышел на палубу и, прячась от встречного ветра за углы надстройки, наблюдал за долгожданным берегом, где я уже был всеми своими мыслями.

Слева остался остров Скрыплёв, и судно медленно стало входить в пролив Босфор Восточный.

Как только я это увидел, то услышал по трансляции строгий голос вахтенного помощника:

– Четвёртому механику немедленно спуститься в машинное отделение.

Я кинулся в каюту, поднявшись двумя палубами выше, быстро переоделся в рабочую одежду и сбежал, как можно быстрее, в ЦПУ.

Только я зашёл в ЦПУ, как на меня сразу накинулся дед:

– Вы где шарахаетесь, дорогой мой четвёртый механик? Вы что, забыли свои обязанности? Напоминаю!!! Когда мы подходим к порту, вы должны вывести из действия испаритель.

Вообще-то я забыл об этом, предполагая, что с этим и без меня справятся.

Но, если надо, и это моя обязанность, то я это и в дальнейшем буду иметь ввиду.

– Понял, сейчас будет выведен, – вынужден был я признать свой промах, и пошёл к испарителю.

Спустившись к испарителю, я принялся выводить его из действия.

Закрыв обогрев, ждал, когда он охладится и скомандовал мотористу, который увязался за мной, чтобы тот полностью открыл клапан греющей воды, который был прикрыт наполовину.

Но, вместо жеста «Открывать» – это надо пальцем крутить против часовой стрелки, я показал ему жест «Закрывать», покрутив пальцем по часовой стрелке.

Моторист, следуя моим указаниям, взял и полностью закрыл клапан, который напрямую идет на охлаждение главного двигателя. То есть, таким образом, я своим неверным приказом оставил главный двигатель без охлаждения.

Но, автоматика же умнее всяких «наиумнейших» новоиспечённых инженеров.

Как только моторист закрыл клапан, то давление пресной охлаждающей воды перед главным двигателем упало и…

Опять «бах, трах, барабах!». Главный двигатель встал.

Опять вся сигнализация вопит, никто ничего понять не может, что же случилось.

Мы с мотористом обалдело смотрим друг на друга. Потом он стучит себя по голове:

– Ты что мне, скомандовал? Его же надо было открывать! – в бешенстве орал он на меня.

Тут же к нам сбегает Бородкин и орет на меня:

– Ты что, балбес, наделал?

Он сбежал вниз к мотористу, открыл клапан на главный двигатель и помчался обратно в ЦПУ. Через несколько секунд главный двигатель был вновь запущен.

А что оставалось делать? Опять я оказался виноват.

Когда я вошёл в ЦПУ, то вновь выслушал от деда слова о моём происхождении.

Что меня родила не мать, а царица Тупица, и что я такой-сякой и всякий разный, и зачем ДВИМУ выпускает таких идиотов и остолопов.

И это было за два часа до входа в порт.

Моторист то был не виноват, он привык действовать на автомате по приказам механика.

А какой я механик?! Не оперившийся птенец, салага.

Но, выслушав все эти сентенции в свой адрес, я понял, что надо учиться и учиться.

После этого я забросил чтение обычной литературы, всю беллетристику, все художественные книги, которые я так любил читать. Достоевского, Островского, Чехова и прочих авторов моих любимых романов и повестей.

Всё это дело было мной закинуто, заброшено, и я окунулся только в техническую литературу и в инструкции.

Так продолжалось шесть лет. Потом я понял, что зацикливаюсь не технике.

Невозможно жить только техникой.

Естественно, у меня была и другая своя жизнь. Ведь у человека должна быть ещё и другая – интеллектуальная жизнь, откуда надо черпать знания, любовь к жизни, брать откуда-то познания о ней.

Через много лет я вновь взялся за книги, и после этого папа говорил мне, в один из приездов к ним домой:

– Лёша, смотри на эту… – показывал он мне новинку из своей библиотеки.

– А знаешь, ведь я все эти книги прочёл, – показывал он на стеллажи с книгами, которые стояли у него в кабинете вместо мебели вдоль всех стен.

В нашей библиотеке было не менее двух тысяч книг.

– А кроме этого, я и ещё что-то читал! – продолжал он, – а кроме этого, я ещё и учился.

Папа у меня был кандидатом технических наук, его знания, и его авторитет никто никогда не умалял ни на Кавказе, где он работал на горных рудниках, ни в Амурской области, где он работал в «Амурзолото», ни в Бодайбо в «Лензолото».

Он был непревзойденным авторитетом в знаниях и в интеллектуальных действиях по отношению ко всем людям.

Однажды, когда я ещё был мальчишкой, на одном из приисков под названием Золотая гора, я услышал разговор одного бывшего «зэка»:

– Владимир Данилович? Это такой интеллигентный человек! Он никогда никого не ругает. Но если он даст тебе по морде, значит это будет правильно сделано. Ты только этого заслужил.

И это было в их глазах высшей похвалой.

После этого меня ещё один случай как-то подтолкнул на то, чтобы читать, многое познать и узнать из литературы, как можно больше.

Это я понял, когда работал на «Оренбурге» вторым механиком, от своего друга Серёги Давидовича, третьего механика.

Вот тот читал! Когда его что ни спросишь – он всё мог правильно и обстоятельно рассказать и грамотно обсудить.

У него была изумительная память! Он досконально знал все перечитанные им книги.

Иной раз в свою речь он вставлял такие обороты речи, которые были свойственны только Достоевскому, Чернышевскому и Чехову.

Потом в своё время мы стали старшими механиками, и он, и я. Но он всегда был более серьёзным, чем я. Он был более озадаченный механик, чем я, он был более озадачен работой судна и механизмов. Поэтому, наверное, у него не получилось такой хорошей семьи, как у меня.

Уж очень он был сосредоточен на работе, а не на быте.

Несмотря на все плавания, на всю свою морскую жизнь, на все отсутствие меня дома, я никогда не умалял своего желания отдать всего себя своему дому, своим детям, своей жене. Наверное, это у меня получилось. Поэтому они до сих пор помнят, знают, и чувствуют, что такое папа, а сейчас уже и дедушка, который любит их очень-очень сильно.

Январь 2018.

Владивосток

Его первый рейс

(Жизнь судового механика)

Глава первая

После ремонта на Владивостокском судоремонтном заводе и ходовых испытаний «Витя Чаленко» стоял на рейде в проливе Босфор Восточный, в ожидании отхода на Ванино, где предполагалось произвести погрузку генерального груза на Чукотку.

Закончив все дела на сегодняшний день и, отдав последние распоряжения, я рейдовым катером уехал с судна на берег.

Когда я приехал домой, то на улице было уже темно, но дома ещё никто не спал. Все ждали меня, чтобы попрощаться перед длинным рейсом.

Несколько дней назад стало известно, что после ремонта, у нас будет отход на Ванино, где судно загрузиться генеральным грузом на Чукотку. В этот рейс я решил взять с собой Алёшу.

Ему несколько дней назад исполнилось четырнадцать лет, и я упросил отдел кадров пароходства, чтобы ему дали разрешение пойти со мной в этот рейс. Конечно, мне для этого пришлось оббегать ни один кабинет, чтобы убедить инспекторов и прочих начальников, что сыну моряка надо начинать трудовую деятельность в море. И лучше всего это сделать под присмотром отца, чтобы он не толкаться всё лето в пыльном городе.

Алеша был очень доволен, что он, как взрослый мужчина, пойдет в рейс.

Он уже собрал все свои вещи. Инна проконтролировала, чтобы они у него были в полном порядке, и чтобы их хватило на ближайшие несколько месяцев. Сейчас они ждали только меня.

Едва входная дверь открылась, как все кинулись ко мне с восторженными криками и расспросами:

– Папочка пришёл! Давайте за стол! – кричали дети. Они, наверное, долго ждали моего появления и уже достаточно проголодались.

За всем этим восторженным обществом стояла Инночка. А её взгляд выражал только одно:

– Ну что? Как? Когда вы уходите в рейс?

Я вошёл в коридор, закрыл за собой дверь, подождал, пока гвалт немного стихнет и ответил на её немые вопросы:

– Отход будет завтра. Судно уже стоит на рейде. Мы с Алешей едем на судно первым рейдовым катером.

Инна, как всегда была опечалена тем, что я опять покидаю дом. Девчонки, после того, как немного угомонились, тоже взгрустнули. Всем стало понятно, что этот вечер с папой будет последним перед его отходом в рейс, а следующий будет не так-то и скоро.

Только один Алеша был доволен, что он все-таки идет с папой в рейс.

Все прошли на кухню и расселись за накрытым столом. Инночка достала запечённую курицу с картошкой из-под толстого одеяла, а из холодильника салаты из свежих овощей.

Дети дружно подняли бокалы с компотом и принялись за еду.

За столом наступила долгожданная тишина, и в ней остались только мы с Инночкой. Мы смотрели друг на друга, пытаясь хоть немного, таким образом, побыть вместе, зная, что таких вечеров у нас уже долго-долго не будет.

Я обнял её за плечи, заглянул в глаза и пошутил:

– А ведь это уже на один день меньше до нашей встречи.

Слова мои и так переполнили её исстрадавшееся сердце и из глазок непроизвольно потекли слезки.

Они смешались с вином, и было непонятно, что именно находиться в наших бокалах.

После ужина всем было приказано идти спать.

Дети разбрелись по кроватям и вскоре, в тишине квартиры, было слышно только их мирное сонное дыхание.

Утром звонкий будильник поднял нас из кроватей. Инночка быстро сделала завтрак. Опять все собрались за столом. Но прежнего, вчерашнего веселья уже не было.

Было понятно, что вскоре они останутся одни и у них опять начнётся жизнь без папы. Только с мамой.

А она от бессилия перед предстоящим событием, молча сидела за столом и с грустью смотрела на своих мужчин, покидающих дом.

Вещи были собраны ещё со вчерашнего дня. Было не трудно подхватить сумки и выйти из дома. Но было грустно и тяжело расстаться с теми, кого ты любишь и кому ты дорог.

Опять все столпились в коридорчике и долго стояли в тишине, обнявшись. Даже девчонки прослезились, а что тут было говорить об Инночке. Но, она крепилась. И только произнесла:

– Храни вас Бог. Пусть море будет спокойным, а труд ваш легким, – слезинка непроизвольно выкатилась у неё из краешка глаза.

Притянув к себе свою любимую женушку, я стер поцелуем эту скромную слезинку.

Инночка только крепче прижалась ко мне и расцеловала нас с Алешей на прощание.

После выхода во двор, мы с сыном непроизвольно посмотрели вверх, где с балкона свешивались головы девчонок и Инночки. Они махали нам на прощание руками:

– Да свидания. Мы вас будем ждать, – можно было услышать их милые и, столь дорогие сердцу, голоса.

Зайдя за угол дома, мы с сыном сели в трамвай и поехали до конца его следования. На кольце, за Морвокзалом, перешли через виадук, спустились к рейдовому катеру и через полчаса были уже на борту судна.

По крутому трапу взобрались на борт, и я оставил Алешу одного в каюте. Мне надо было сегодня сделать очень много важных дел.

Со вчерашнего вечера третий помощник оформил документы на отход в портнадзоре, а капитан раздавал последние указания.

Дождались диспетчера «Трансфлота», оформили у него документы на отход, подняли якорь, запустили главный двигатель и потихоньку стали выходить из Босфора Восточного.

Я всё время ходил вокруг главного двигателя и прислушивался к его работе.

Хотя ходовые испытания и прошли успешно, но чувство какого-то неудовлетворения и опасности, теребило меня всё время.

Я поднимался к крышкам цилиндров, ощупывая работающие форсунки и их насосы, то спускался вниз, прослушивая стетоскопом работу подшипников. Но это чувство надвигающейся опасности не проходило висело надо мной.

Обошёл работающие дизель-генераторы и насосы, ремонт которых был произведен на заводе. Вроде бы всё было в норме. Я даже заглянул в льяла. Они были чистые.

Перед выходом из ремонта я заставил ремонтную бригаду завода зачистить все льяла. Они убрали с деки всю грязь, завалившуюся туда во время полугодового ремонта. Для контроля над этой работой, я специально выделил двух мотористов, которые наблюдали, чтобы зачистка была произведена качественно.

Время подходило к полудню. Четвертый механик сдал вахту второму механику.

Александр Иванович – высокий, серьёзный статный мужик с небольшой проседью в волосах принял вахту. Он обошел всё машинное отделение. Подойдя ко мне и, перекрикивая шум работающих механизмов, доложил:

– Всё нормально. Замечаний нет. Только тут мыть и мыть надо всё после этого грёбанного ремонта.