Текст книги "Ромас. Морские рассказы"

***

Да…. Ремонт длился полгода. За это время никто с мыльной тряпкой не прикасался к переборкам и механизмам. Не до того было. Надо было работать. А работать приходилось много. Поэтому времени на уборку не оставалось и, всё вокруг было заляпано мазутными подтеками и технической грязью.

Одно было только хорошо в этом ремонте, что судно стояло во Владивостоке. Рабочий день был с восьми до пяти, а остальное время можно было посвящать семье. Этот ремонт для моряка был, как дополнительный отпуск.

***

После выхода за остров Скрыплёв, в машинное отделение позвонил капитан и дал указание на ввод главного двигателя в режим полного хода. Телеграф был поставлен на «Полный вперед» и я начал доводить нагрузку двигателя до полной.

Постепенно, доводя нагрузку до полной, я наблюдал за параметрами главного двигателя.

Параметры были в норме. Намного лучше тех, с которыми двигатель был сдан в ремонт. Температура выхлопных газов по цилиндрам была в норме. Турбовоздуходувки крутились равномерно, с заданными оборотами.

В туннеле гребного вала утечек не было. Дейдвуд пропусков не имел. Надо было только выкачать воду из льял. Для этого надо было включать сепаратор льяльных вод.

Это должен сделать четвертый механик, который заступит в восемь часов вечера на вахту, и судно отойдёт за двенадцати мильную зону. Вот тогда-то он и включит сепаратор, чтобы откатать лишнюю воду.

Оставив второго механика на вахте, я вышел из машинного отделения.

На пяти углах вместе с мотористами, которые что-то громко обсуждали, скромно сидел Алёша. Матросы и мотористы на него с недоверием поглядывали. Что это за пацан такой – им было неизвестно. Они что-то спрашивали у него, и он старался серьезно отвечать им на все их вопросы.

Я подошёл к нему и потрепал по непокорным вихрам.

Приближалось время ужина.

Как-то со всеми работами я и сам не пообедал и забыл, что у меня есть сын, который тоже, наверное, тоже хочет кушать.

В кают-компанию с собой я не мог взять Алёшу из-за субординации. Поэтому утром, я провёл его в столовую команды.

Там, как всегда главенствовала Елена Николаевна. Это была добрейшей души человек. И поэтому её душа соответствовала с её телом.

Как только мы зашли в столовую, она «выпорхнула» из буфетной и направилась к нам:

– Алексей Владимирович, а это Ваш сынок? Так я уже его накормлю. Вы уже не переживайте, – чуть ли не пела она елейным голосом, сосредоточив своё внимание на мне.

– Да, Елена Николаевна. Это мой сын. Зовут Алёшей, – я представил ей своего сына. – Я думаю, что вы его всегда накормите. А как Вы на это смотрите?

Милейшая Елена Николаевна расцвела в улыбке и, обняв Алёшу за плечи, повела к столам. Там она его усадила на свободное место со словами:

– Вот теперь это будет твоё место, – и, томно взглянув на меня, добавила: – Не переживайте, Алексей Владимирович, Ваш сын будет всегда накормлен.

Ну, а вот в этом я уже не сомневался. Никто и никогда не жаловался на Елену Николаевну. Даже в прошлых полярных рейсах.

Эта бывалая морячка могла обогреть своей обаятельностью и теплом всех моряков, которые были под её опекой. Но, только Бог не дал ей семьи. Не нашла она себе того, кто помог бы ей создать семью.

А сейчас, вручив в руки Елены Николаевны своего сына, я пошел на ужин в кают-компанию. Незамысловатый ужин пролетел, как-то мимо, потому что голова была занята совсем другими делами. Я его незаметно проглотил и поднялся к себе в каюту.

Алёша уже был там.

– Ну, и как тебе ужин? – поинтересовался я.

– Пап, – у Алёши не было слов от восторга. – Какая тут вкуснотища!

Восторгу его не было предела. Я обнял его за плечи и, обнявшись, мы долго смотрели в лобовой иллюминатор, как судно, рассекая небольшую волну, идет в открытом море.

– А пошли на палубу, – предложил я Алёше.

Тот был не против моего предложения. И, одевшись потеплее, мы вышли на палубу и наблюдали, как судно прошло Аскольд, а потом повернуло на север.

Погода была отличная, спокойная. Только небольшой ветерок освежал лица, а там, где его не было, то вечернее солнышко даже припекало.

Было начало июля. Если несколько дней назад мы загорали и купались на Санаторной, то можно было понять, какая погода сейчас стоит на берегу. А здесь, в открытом море, этой знойной жары не чувствовалось. О ней только напоминал загар, который ещё не сошел с наших лиц.

После Аскольда, судно повернуло на Север и пошло в Ванино.

Так спокойно прошел этот первый вечер моего сына в его первом рейсе.

Мы с Алёшей долго сидели и разговаривали о том, что ждет нас впереди, что будет, о домашних делах, о том, как он простился с друзьями. Обо всем этом мы с ним разговаривали спокойно, а потом я ему постелил в кабинете на диване простынь, дал подушку, одеяло, а сам завалился в спальне, потому что там как раз под рукой был телефон.

Вот он неожиданно и зазвонил после полуночи.

Сразу, по привычке, я тут же подскочил и схватил телефонную трубку.

Звонил второй механик:

– Владимирович! – чуть ли не надрывно кричал он в трубку. – Что-то двигатель работает не так, как нужно, и турбины начинают гавкать.

Сквозь обычный шум, который стоит на судне, когда оно находится в рейсе, я услышал, что из машинного отделения раздаются хлопки турбин.

Мгновенно пропал сон, и я приказал второму механику:

– Немедленно сбрось обороты главного на двадцать оборотов!

Пока я одевался, то почувствовал, что обороты двигателя стали уменьшаться.

Одевшись, я спустился в машинное отделение.

Хлопки раздавались из турбонагнетателей. Что-то непонятное происходило в ресивере продувочного воздуха.

Я даже и не мог представить себе, что же там могло произойти, потому что там всё было проверено мной лично после ремонта. Всё там было отлажено ремонтной бригадой завода и ОТК принял работы без замечаний.

А что там на самом деле могло случиться то, как говорил один из моих старших механиков – вскрытие покажет.

Об этом происшествии надо было немедленно сообщить в службу судового хозяйства групповому инженеру Загорулько и спросить у него совета. Что же делать дальше.

А так как было два часа ночи, то звонить было бесполезно.

Убедившись, что турбовоздуходувки перестали «гавкать», я оставил главный двигатель работать в прежнем режиме, и поднялся на мостик.

На мостике находились капитан, и вахтенный помощник с матросом. Я подробно доложил обо всём капитану.

Борис Иванович – изумительный человек, никогда не теряющий самообладания и никогда не пасующий ни перед какими трудностями, согласился со мной, что таким ходом мы проследуем до утра, а потом уже будем звонить в службу судового хозяйства.

Если на полном ходу у судна была скорость порядка тринадцати с половиной узлов, то сейчас было около одиннадцати, то есть потеря была небольшой, но ощутимой. Расход топлива стал намного меньше. Все остальные механизмы работали нормально, и за ними постоянно приглядывала вахта.

Я вернулся в каюту. Алёша так же мирно спал. Этот ночной переполох не коснулся его, и он также спокойно лежал на диване, мирно посапывая. Сон у парней в его возрасте всегда крепок.

В каюте царил полумрак. Лобовые иллюминаторы были задраены, а бортовые прикрыты плотными шторками. Это для того, чтобы свет из каюты ночью не мешал штурманам управлять судном, ведь моя каюта находилась под мостиком.

Чтобы ориентироваться в каюте ночью, я всегда оставлял дверь в туалет открытой, а там постоянно горел свет. Поэтому в экстремальных ситуациях всегда можно было быстро одеться и бежать в машинное отделение, не опасаясь разбить себе голову об ближайший угол.

Так в моей практике приходилось делать не раз. Поэтому ночной, царивший полумрак в каюте был, как убаюкивающий и никогда не мешал заснуть и безопасно проснуться.

Глава вторая

Утром, после завтрака, мы с капитаном обсудили создавшуюся ситуацию и решили позвонить в пароходство.

В полдевятого начальник рации связался с пароходством, дождался очереди у телефона, и передал мне трубку, когда ответил Загорулько.

Я доложил ему о том, что случилось, и что я сделал.

Загорулько, подумав, посоветовал:

– Наверное, в ресивере пускового воздуха какой-то из продувочных клапанов оторвался. Скорее всего, причина не в работе турбины, а в этих самых клапанах.

Наверное, так оно и было, потому что я тоже был такого же мнения.

В ресивере было по восемь клапанов на каждом цилиндре. А цилиндров было шесть. Так что мне предстояло все эти клапана перебрать и пересмотреть заново в ближайшем порту. А с какого из них начинать – это было непонятно, потому что если хлопает тут, то поломка может быть абсолютно в другом месте.

Загорулько только посоветовал:

– Идите таким же ходом, не превышай обороты турбин, чтобы они не ввели в работу продувочные клапана. Но, при первой же возможности, ныряй в ресивер и ищи, какой клапан сломался.

Закончив разговор с Загорулько, я распрощался с капитаном и пошёл в машинное отделение.

Надо было чем-то заниматься.

Ещё вечером четвёртый механик позвонил мне в каюту:

– Владимирович. Я пытаюсь откачать из льял воду. Но она не выкачивается. Я прочищу фильтры, а они опять забиваются грязью через несколько минута – и насос срывает. Я постоянно вскрываю фильтры, а они снова забиты грязью.

Я был уверен, что в льялах было чисто, потому что их чистила специальная бригада, которую я с трудом выбил у завода.

Но как потом оказалось, эта бригада обманула не только меня, но и мотористов, которые за ними наблюдали.

Они часть грязи с деки собрали в ведра и вынесли в контейнеры на палубе, а остальную смели в льяла.

Поэтому сама дека смотрелась идеально чистой.

Льяла же были сделаны не как обычно, где льяльный колодец для сбора воды находился в корме и носу машинного отделения.

Они шли вдоль всего борта общим колодцем.

От носа машинного отделения до его кормы был сделан канал, который был разделен шпангоутами на шпации. В шпациях были отверстия (так называемые голубицы), то есть вода с деки в этот канал сливалась и держалась одного и того же уровня во всех шпациях.

А, как потом оказалось, бригада чистильщиков большую часть всей грязи, смела именно в эти каналы, поленившись вытаскивать их ведрами на палубу.

Я поднял второго механика. Мы ещё ночью обсудили с ним вопрос о начале зачистки льял. Решили, что с утра рабочая бригада начнёт зачищать льяла.

Для этого надо будет взять переносной насос, настроить шланги и выкачивать всю эту грязь в какой-нибудь пустой танк.

Она там отстоится и, уже после этого четвертый механик оттуда сепаратором льяльным вод будет откачивать её за борт.

Насос был настроен, но как только его запустили, приемный шланг у него тоже моментально забился.

Что такое? Давай смотреть. Оказалось, что льяла чуть ли не на половину были забиты грязью. В них только для видимости сверху плавала вода.

Пришлось всей машинной команде засучить рукава, брать ведра, черпать грязь с водой из льял и таскать ведра на палубу, а потом сливать её в бочки.

Для этой работы было выделено три вахтенных моториста, токарь, сварщик, два моториста барж, два тракториста и электрик. То есть в этой бригаде было десять человек и ещё мой сын в дополнение ко всему.

Когда я, во время очередного перекура, поднялся в курилку, то увидел там своего сына.

– А вот и лишние руки, – промелькнула мысль.

Алёша мирно устроился на лавочке и внимательно слушал матерщину обозленных мотористов.

– Так, Лёшик, – как можно нежнее, я посмотрел в голубые глаза сына, – поступаешь в распоряжение Лёвика, – кивнул я на сварщика, – и будешь вместе со всеми вместе чистить льяла, – я ещё раз посмотрел в удивленные глаза сына. – Понятно?

Алёше, наверное, не очень понравилось моё приказание, но деваться ему было некуда. Не хотелось ударить в грязь лицом перед бывалыми моряками.

– Понял, батя, – только и оставалось ответить ему.

Потом я обратился к Лёве:

– Перекурите и приступайте, – тот утвердительно кивнул головой. А если он так кивнул, то можно было быть уверенным, что работа будет сделана.

А задача была только одна – льяла должны быть чистыми и сухими.

Особенно выделялись в это бригаде токарь и сварщик.

Токарь был ростом метр шестьдесят, а сварщик – метр девяносто пять. Лёвик и Жорик.

Жорик – токарь, а Лёвик – сварщик.

Это были большущие друзья, которые уже не в один рейс вместе сходили и сделали очень много хорошего для судна, особенно в этот ремонт и настолько сработались, что понимали друг друга с полуслова.

Сейчас они были главными инициаторами по вооружению шлангов, настройке насоса и вытаскиванию всего мусора и воды из льял.

После перекура и Алёша к ним присоединился. Так машинная команда вместе и работала до самого вечера.

Алёша старался не ударить в грязь лицом, старался не отставать от остальных ребят. Парень он был крепкий, поэтому получалось у него всё хорошо, так как совместный труд сближал его со всеми остальными членами машинной команды. Ребята смотрели на него положительно, что он не папенькин сыночек, не мямля, а точно так же, как и у них, у него руки были по локоть в мазуте, в грязи, и он не стесняется ни грязной работы, и вообще – ничего.

Работа наладилась и шла своим чередом, если бы не один случай.

В качестве моториста на баржи, которыми должна производиться выгрузка на необорудованный берег, на судно был прислан некто Прошев.

С первых дней своего присутствия на судне он проявлял инициативу во всех делах, даже которые его не касались.

Он везде лез, везде старался помочь, но у него от этого ничего толкового не получалось. Куда бы он не влезал, со своим «опытом», получалось только хуже.

Когда он был направлен на работу к четвертому механику, то отломал маховик парового клапана. И, только чудом, тогда никого паром не ошпарило. Пар был с трудом перекрыт, а потом токарь целый день вытачивал шток для сломанного клапана.

Когда он был направлен на работу к третьему механику, то и там отметился.

Вахтенный моторист начал проворачивать дизель-генератор ручной валоповороткой, а Прошев в это время открыл воздух. Так моториста чуть не убило. Только по счастливой случайности, он получил только легкий подвывих плеча, а не выбитые зубы и сотрясение мозга.

Механики сразу отказывались брать на работу Прошева, как только узнавали, что я собираюсь дать его им в помощь

Так этот Прошев и тут отметился при зачистке льял.

Плиты были вскрыты и открытые места огорожены веревками с надписями

«Осторожно!»

Но Прошев, чтобы сократить себе путь до трапа, поднырнул под это ограждение, поскользнулся и свалился в льяла.

Благо, что льяла были глубиной всего с метр, и в том месте не было труб и острых углов от механизмов.

Я поздно заметил этот маневр Прошева. Но, когда он мгновенно исчез из моего поля зрения, то я сразу кинулся к тому месту, куда провалился этот аварийщик.

И что же я увидел? На деке, на спине лежит Прошев, весь залитый мазутой, собранной из льял. Весь черный, как негр. Одни глаза блестят и бессмысленно лупают.

Тут же подбежали и остальные ребята, участвующие в зачистке.

Но никто не подал руки аварийщику, боясь испачкаться об это замазученное тело.

Я только приказал принести брезент и постелить его на плиты машинного отделения, на который выкарабкался Прошев из льял, и ветоши, чтобы он ей обтерся, перед тем как вылезти.

При виде этого «негра» ребята покатывались со смеху, а «негр», уже выбравшись из льял, все ещё не понимал, что же с ним произошло.

У меня тоже не было сил смотреть на это создание. Я только подошел к нему и спросил:

– Цел? Ничего не сломал? Голова кружиться? – но получив на все вопросы только бессмысленные кивки, не выдержал:

– К едрене фене из машины! – орал я на перемазанное чучело. – Мыться и немедленно к доктору! Чтобы я тебя сегодня здесь больше не видел!

Прошев однозначно понял меня и поплелся из машины.

Ребята со смехом восстановили ограждение, убрали пролитую мазуту с плит и продолжили зачистку льял.

После ухода Прошева происшествий, слава Богу, больше не произошло, а после обеда работы по зачистке продолжились.

Четвёртый механик вместе с мотористом до обеда тоже занимались зачисткой.

Я обеспечивал только работу главного двигателя, регулировку температур, ходил и смотрел, чтобы работа механизмов не имела сбоев.

После обеда на вахту вышел второй механик. Он присоединился к бригаде и вместе со всеми таскал ведра на палубу.

А его моторист, Аверичев, стал вести себя как-то неадекватно. Вместо того чтобы взять ведро в руки и присоединиться к общей работе, он пошел наверх машинного отделения и начал изображать кипучую рабочую деятельность по протирке грязи с крышек главного двигателя.

Когда второй механик увидел, что его вахтенный моторист с ним не работает, то вызвал его в ЦПУ. На «Чаленко» это была звукоизолированная будка.

В ней был пульт управления главным двигателем, основные термометры с манометрами, и пульты со звуковой сигнализацией. Оттуда велось управление главным двигателем.

Иваныч вызвал туда Аверичева и, как можно спокойнее спросил:

– Что такое? Почему ты не работаешь со всеми? Ты что, не понял, что я тебе сказал?

Аверичев поначалу пытался отнекиваться, а потом напрямую заявил:

– А это не моя обязанность! Я не обязан чистить льяла. Я вахтенный моторист и обязан следить за температурами и всеми остальными параметрами во время работы главного двигателя.

Я в это время зашёл в ЦПУ и услышал вопрос второго механика.

При таких словах вахтенного моториста мы с Иванычем переглянулись.

Сдерживая себя, от накипающей злобы, я, как можно спокойнее выдавил из себя:

– Слышишь, дорогой, если ты хочешь тут нормально работать, то давай, хватай ведра в зубы и работай вместе со всеми. Я тут буду вахтенным мотористом, – для эффекта я постучал себя по груди кулаком, – а второй механик будет вахтенным механиком. Я буду смотреть за всеми температурами! Понял? А ты пойдешь туда, – и указал ему рукой, куда тому следовало идти, – и будешь со всеми вместе чистить льяла. Понятно?! – все это я выговаривал наглецу, как можно спокойнее.

Тот, недовольно пожав плечами и понурив голову, вышел из ЦПУ, взял ведро и стал со всеми вместе таскать воду с грязью на палубу.

К концу рабочего дня столь неблагодарная работа была закончена.

Вечером четвёртый механик из льяльного танка выкачал через сепаратор всю собранную воду, а грязь очень долго оставалась в бочках между надстройкой и четвертым трюмом.

К приходу в Ванино льяла были чистые и готовы к дальнейшему рейсу в полярных водах, где строжайшим образом были запрещены всякие откачки за борт.

Глава третья

Утром в шесть сорок пять мне позвонил вахтенный моторист.

Сделав небольшую зарядку с гантелями, я пошёл в душ. По окончанию туалета я выглянул в приемную. Алёша по-прежнему мирно спал. Я-то думал, что он от такого резкого звонка телефона он подскочит и будет готов к новым трудовым будням, но тут я глубоко заблуждался.

Пришлось применять силовое воздействие.

Подойдя к посапывающему херувимчику, я резко сдернул с него одеяло.

– Сэр! Подъем! Вас ждут великие дела! – на что получил только безмолвное переворачивание тела на другой бок.

Такой вариант меня не устраивал. Сегодня у меня на Алёшу были свои планы.

Я прошёл в душевую и набрал полстакана холодной воды. Вновь подошёл к спящему сыну и, вновь торжественно продекламировал:

– Сэр! Вас ждут великие дела! – но в ответ у Алёши только поджались ноги.

А что было делать дальше?

А дальше – я выплеснул стакан холодной воды на это скукошившееся тело.

Тело мгновенно ожило и подскочило с дивана. Алёша с ничего непонимающим лицом, смотрел на меня.

Я кинул ему полотенце:

– Подъем. Мыться и собираться на завтрак. В семь пятьдесят – разводка. Так там ты должен быть при полном параде. Для тебя сегодня будет очень интеллектуальная работа.

Закончив, таким образом, с пробуждением сына, я спустился в кают-компанию на завтрак.

Там уже были капитан, вахтенный помощник и электромеханик с помполитом.

***

Про помполита надо рассказывать отдельную историю. Во-первых, и в основных – он заикался.

Не знаю как, но он, неудавшийся третий помощник, выучился в высшей партийной школе и был допущен к работе на флоте.

Он, конечно, был грамотным и политически подкованным человеком, но высказать всю свою грамотность и подкованность у него едва получалось.

Перед каждым важным событием в стране или в мире, он готовил доклад в письменном виде, а потом подходил ко мне с просьбой:

– Ввв-ладд-и-мм-ирровиччч, пп– рочч-итттай этто, – и подсовывал мне подготовленные тексты.

А что оставалось делать? Я же был коммунистом, и моей главной задачей было проводить политику партии и правительство в массы.

Поэтому я никогда не отказывался от предложений помполита, который на этих собраниях и лекциях всегда сидел рядом со мной и многозначительно кивал головой в такт моим прочтениям.