Текст книги "Посмотри, отвернись, посмотри"

Глава десятая

Тряпку я положила поблизости, чтобы заткнуть ей рот, если начнет верещать. Но она и не пискнула. Уставилась на меня: глазищи в пол-лица, моргает как заведенная. Затем обвела взглядом комнату.

Смотри, смотри… Можешь даже составить мой фоторобот. Тебе все равно некому будет меня описать.

Она попыталась привстать, и вот тут-то случился конфуз. Правое запястье у нее было пристегнуто к батарее. Жена Олега подергала рукой, словно наручник мог расстегнуться, и снова взглянула на меня.

И опять ни воплей, ни идиотских вопросов.

– Можно мне воды?

Я кинула бутылку ей на колени.

Она выпила половину, установила бутылку между ног, тщательно завинтила крышку. Надо думать, ее мозги вскипели от напряжения. Зачем ее похитили? Почему ее держит прикованной женщина, а не мужчина? А может, я напарница сексуального маньяка, которая добывает для него жертв?

– У моего мужа нет денег. Ты зря тратишь время.

А, вот оно что. Решила, что я потребую за нее выкуп. Стоило промолчать, но я не удержалась:

– Серьезно? У монтажника нет денег? Кто бы мог подумать, елы-палы! Ты меня поразила в самое сердце.

– Я знаю, зачем ты все это делаешь, – сказала жена Олега и вытерла вспотевший лоб. Она довольно чужеродно смотрелась в этой комнате в своем щегольском спортивном трико, футболке и длинном расстегнутом худи – серо-голубом, под цвет глаз. – Слушай, это нелепо, честное слово. Подумай сама: зачем Олегу рассказывать моему мужу, куда он спрятал деньги? Даже если это он их украл… Пожалуйста, отпусти меня! Я никому ничего не скажу.

Я прищурилась.

– У меня для тебя сюрприз. – Мой голос охрип от злости. – Твой муж, дура ты набитая, это и есть Олег.

Она нахмурилась.

– Его зовут Антон.

– Твоего мужа до переезда в Москву звали Олег Макеев! – При слове «Макеев» она вздрогнула, и я заинтересовалась: – О как! Неужели он тебе рассказал, почему сменил имя и фамилию? Интересно послушать!

– Моего мужа зовут Антон Мисевич, – упрямо сказала она. – Он ничего не менял. Послушай… Как тебя зовут?

– Не твое собачье дело!

Она закусила губу. Помолчала, что-то обдумывая, и наконец решилась.

– Мой муж – честный и порядочный человек. Он мне все рассказал. Я знаю, вы все считаете, что он познакомился в колонии с парнем, который ограбил инкассаторов, и тот ему признался, куда спрятал деньги… Но это неправда!

– Мы все?

– Да, да, вы все! Ты и все эти люди, которые притворялись его семьей… Эти папы, мамы, сестры…

Мне показалось, я начала улавливать логику в ее ахинее. Вытащив телефон, я сунула ей под нос фотографию.

– Ты про этих людей?

Она нахмурилась, разглядывая их, и кивнула:

– Да, это они…

– Ты совсем пустоголовая. Это его родная семья, ясно? Иван, Лариса, Люба, Надя… – Я поочередно тыкала в загорелые лица. – И детей еще штук пять, может, шесть.

– Это не его семья! Отец и мать Антона умерли, я могу назвать кладбище, на котором они похоронены…

– Твоего урода зовут Олег!

– Я была у них дома!

– На кладбище?

– В Искитиме!

– Кладбище в Искитиме? – Я расхохоталась. – Ты запредельная дура, конечно. Тебя даже не жалко.

Она дернулась и замолчала.

Я вернулась на свой матрас. Надо было заткнуть ей рот кляпом и уйти, но я жутко устала после всей этой беготни сначала с книгами и неподвижным телом, а затем с ее телефоном. Мне хотелось просто молча полежать.

Но эта сука не могла сидеть тихо и держать язык за зубами.

– Пожалуйста, послушай меня! – Рядом начали штробить, и она заговорила громче: – Послушай! Здесь какая-то ошибка! Ты принимаешь меня не за того человека! И моего мужа тоже! Он не сделал ничего плохого. Еще можно все исправить, если ты отпустишь меня…

Все, я больше не могла это выносить.

– Можно исправить? – тихо спросила я и встала. – МОЖНО ИСПРАВИТЬ? Твой муж убил мою сестру! Он держал ее под водой, пока она не захлебнулась. А знаешь, почему ему это удалось? – Голос у меня дрожал от бешенства. Я нависла над девкой. – Потому что она рожала! Въезжаешь? Она не могла сопротивляться! Он утопил сначала ее, а потом ребенка! Их общего ребенка, которого он же ей и сделал за девять месяцев до этого! А теперь скажи мне, что здесь можно исправить, тупая ты тварь?!

Я едва удержалась, чтобы не схватить ее за уши и не начать колотить башкой об стену.

– Ты осталась одна после смерти сестры?

Я вздрогнула.

Девка смотрела на меня снизу вверх. Лучше бы ей втянуть голову в плечи и зажмуриться, но она этого не сделала.

– Ты осталась одна?

Точно так же на меня смотрела Вика. Как взрослый смотрит на ребенка.

Я отшатнулась.

Единственное, что было хорошего в моей семье, – это Вика. Я обитала на мусорной куче, питалась объедками, вела себя как свинья – и все остальные вели себя так же. Дрянь, гниение и плесень. Когда купаешься в грязи, быстро забываешь, что в мире есть что-то другое. Встречные видятся не людьми, а такими же свиньями, разве что некоторые маскируются получше. Но у каждого из-под маски лезет гнусное рыло с клыками.

Моя сестра была сделана из другого теста. Она была как тихое пение скрипки среди хрюканья и гогота. Ты слышал музыку и поднимался с карачек на колени, а потом вставал, пошатываясь. Только благодаря этому во мне сохранялось что-то хорошее.

Были ли у Вики недостатки? У нее была чертова прорва недостатков! Она была дура, не разглядевшая в своем парне конченого урода. Доверчивая идиотка, – и этого я до сих пор не могу ей простить. Упертая, твердолобая. Из тех, что до старости тащатся в одной колее, будто дряхлые лошади, не способные даже поднять головы, чтобы оглядеть вспаханное поле.

Но вот какое дело: она никому не причиняла зла, моя упрямая старшая сестра. Ни единой живой душе. Никогда. И я уверена, не сумела бы этого сделать, даже если бы прожила еще девяносто лет.

Девка, скорчившаяся возле батареи, смотрела на меня глазами Вики. Они ни в чем не были похожи! И все же меня разрывало на части от узнавания. Я твердила себе, что это подделка, мерзкая фальшивка! Меня душили слезы и одновременно хотелось разнести здесь все к чертовой матери.

Зачем она так смотрит?!

Я ее ударила. Она до последнего не ожидала, что я это сделаю, и когда я занесла над ней руку, продолжала смотреть с тем же испуганным недоумением, – будто собака, которую никогда в жизни не били, и она пытается понять, отчего хозяин приближается вразвалочку с палкой в руке. Может быть, мы поиграем, мой добрый хозяин?

Удар вышел смачный. Башка у нее мотнулась так, что девка влепилась щекой в батарею. Она вскрикнула и вжала голову в плечи. Скула мгновенно вспухла.

Господи, я чуть не кинулась за льдом, чтобы приложить ей к ушибленному месту!

В тот миг я поняла, что должна убить ее. Прямо сейчас. Иначе все полетит к черту, весь мой продуманный трехэтажный план. Плевать, что она еще нужна мне, чтобы приманить Олега! Что-нибудь придумаю! Но от девки нужно избавиться немедленно. Она все испортит.

Нож? Очень грязно! Хотя какая разница… Смотреть на нее было невыносимо – словно мне царапали сердце ржавым гвоздем. Если она исчезнет, мне станет легче… легче…

Теперь девка таращилась на меня с ужасом и что-то бормотала, но ее слова заглушал нарастающий звон в моей голове. Распахнуть окно, перевеситься наружу и блевать, пока из меня не вывалятся все кишки и в башке не наступит благословенная тишина, – вот чего мне хотелось больше всего. Тошнота была непереносимой. Я сглотнула, вытерла лоб. Он был влажный и холодный, и я вздрогнула, как если бы дотронулась до трупа.

Нет, я живая! Труп сидит передо мной и смотрит огромными глазами, глупыми, как у пупса.

Я сходила на кухню и вернулась с ножом. Вокруг колошматили, долбили, стучали, вгрызались в стены, и мне чудилось, будто это я – недостроенный дом, но тело мое не создается, а рушится. Сверло вгрызается в кости, плитку приколачивают прямо к векам. Скоро я ослепну и сдохну, искореженная, в муках.

Жена Олега заплакала. Она даже не пыталась рваться, тупая жертвенная овца. Не заорала, не стала бить наручниками о батарею, как сделала бы я на ее месте.

Я подступила к ней с ножом и замахнулась.

Давай же, шевелись! Цепляйся за все шансы, даже мизерные! Не сдавайся, черт тебя возьми! Если бы моя сестра сопротивлялась, быть может, она была бы еще жива! И мы не оказались бы здесь, понимаешь ты, бессмысленная корова?

Яростный оркестр из молотков, дрелей и перфораторов наяривал что-то безумное, и дом плясал и раскачивался, как пьяница на свадьбе, и меня раскачивало вместе с ним. Я пыталась заорать, отсрочить смерть этой идиотки… Но вместо крика из меня фонтаном выплеснулась рвота. Я едва успела отскочить.

Не знаю, теряла ли я сознание или следующие минуты просто изгладились из памяти. Когда я пришла в себя, то увидела, что стою на коленях, лицом к стене. Ножа в моей руке не было. За спиной была тишина.

И голова моя тоже наполнилась тишиной. Как колодец – темными водами.

Нет ножа.

За спиной тихо.

Ни плача.

Ни вздоха.

Я простояла так, кажется, не меньше пяти минут. При мысли о том, чтобы обернуться, меня трясло.

Пока я не посмотрела, все поправимо. Но когда я увижу тело с перерезанным горлом, будет поздно. Поздно для всего.

А пока я – как несчастный Шредингер, только мой кот сидит сзади, привязанный к батарее. Он одновременно живой и мертвый.

Я глубоко вдохнула и оглянулась.

Жена Олега сидела, вжавшись в стену. Нож валялся посреди комнаты.

Мне показалось, я забыла, как дышать. Она ничего не говорила, просто смотрела на меня не отрываясь.

Наверху снова начали сверлить. Тогда я встала, чувствуя себя совершенно пустой внутри, как выдутая яичная скорлупа. Мы с Викой делали из пустых скорлупок елочные игрушки. Бумажный клювик, нитяные ножки. Получался цыпленок, смешной и хрупкий. А если нос-помпон, то клоун. Или просто человечек.

Я – крепкая, закаленная скорлупка. Меня не раздавишь, сжав кулак. Но внутри я пуста, и на мне ничего не нарисовано, а единственный человек, который мог сотворить из меня что-то милое и веселое, давно мертв.

Я прошла мимо ножа, села на корточки возле жены Олега, не ощущая ничего. Отперла наручники. Бросила ключ на пол. Отвернулась, села на подоконник. Кран на соседней стройке переносил плиты. По дырявому остову будущего дома ходили строители. Сквозь дырки виднелось небо.

Жена Олега соскребла себя с пола, поднялась и вышла. Я слышала, как хлопнула дверь. Посмотрела вниз, оценила высоту… Недостаточно высоко, чтобы гарантированно разбиться насмерть. Надо забраться на крышу.

Послышались шаги. Я изумленно обернулась и увидела жену Олега. В руках у нее были ведро и тряпка. Не глядя на меня, она села на корточки возле той стены, где меня выворачивало наизнанку, и принялась вытирать рвоту.

– Ты дура? – спросила я осипшим голосом.

Жена Олега молча продолжала свое занятие. Я слезла с подоконника и двинулась в ванную комнату, переставляя ноги медленно-медленно, как пассажир корабля, которого после шторма переправили на берег, но земля все еще гуляет у него под ногами.

Вторая тряпка нашлась под раковиной. Она была в каких-то черных разводах, но я отмыла ее под краном.

Глава одиннадцатая. Сыщики

Больничный коридор был не белым, а розовым. Грязно-розовая кишка. Бабкин словно оказался внутри дождевого червя. Рядом не было ни души. Он сидел в полном одиночестве и ждал.

За дверью царила тишина. Сергей прислушивался, но до него не доносилось ни звука. Он не понял, отчего его не пустили к рожающей жене, но врач был так убедителен и так решительно выталкивал его из родильной палаты, где за его спиной люди в белых халатах тыкали какими-то тонкими серебристыми клювами в неподвижное тело Маши, что Бабкин не мог не подчиниться. От врача здесь зависело все. И вот Сергей сидел в коридоре и безропотно ждал, когда это закончится.

Наконец вышел доктор. Бабкин вскочил, но дверь захлопнулась быстрее, чем он успел увидеть Машу. Его снова поразила странная тишина, словно во всем огромном больничном корпусе не было ни одного пациента, кроме его рожающей жены.

– Доктор, что с ней?

– Умерла, – сухо ответил врач.

– Умерла? – бессмысленно повторил Сергей.

Врач посмотрел на него.

– А чему вы удивляетесь? – неприязненно спросил он.

Сергей знал, что удивляться он действительно не имеет права. Все, что случилось, случилось по его вине.

Он помнил, что есть еще кое-что важное…

– Подождите, а ребенок?

Доктор уже уходил. Бабкин кинулся за ним.

– Стойте! Где наш ребенок?!

Тот не обернулся. Сергей ускорил шаг, затем побежал, но белая спина маячила на том же расстоянии. Сергей задыхался, с него градом лил пот, розовая кишка коридора сжималась и пульсировала. Ему вспомнилось, что при поступлении в мединститут абитуриенты в обязательном порядке сдают бег на короткие дистанции. Врач должен иметь физическую возможность сбежать от родственников пациента или его самого в случае, если тот по недосмотру остался жив и активен…

С этой мыслью Сергей проснулся.

Маша безмятежно спала, закинув руку за голову. Живот под одеялом возвышался, как сугроб.

Бабкин осторожно дотронулся до ее запястья.

– Ты у меня пульс проверяешь, что ли? – сонно пробормотала Маша, не открывая глаз. – Сережа, я тебя сдам на Канатчикову дачу.

– Я сам сдамся. Спи.

В ванной Сергей долго умывал лицо, пил из-под крана, плескался, пока холодная вода не смыла липкое ощущение ото сна.

«Если тот по недосмотру остался жив и активен…»

– Истерик, – пробормотал Бабкин, рассматривая свое отражение. – Кабан-параноик. И почему все время Маша? Хоть раз бы мне приснилось, что Илюшин помер родами.

На кухне он сделал бутерброд и сжевал его всухомятку, глядя в окно. Эмпирическим путем Бабкин выяснил, что лучше всего от кошмаров действует жратва. Чем проще, тем лучше. Ржаной хлеб с маслом. Кружок колбасы. Неделю назад жена застала его на кухне в три часа ночи. Бабкин хлебал борщ прямо из кастрюли – быстро-быстро, словно кот, обнаруживший разлитую сметану.

Цыган уже махал хвостом у двери. Сергей пристегнул поводок, и они вышли на улицу. Несмотря на хромоту, пес бежал резво, а в парке даже погнался за воображаемой белкой.

Наблюдая за ним, Бабкин окончательно пришел в себя. Есть что-то невероятно утешительное в собаке, которая носится кругами или в упоении дрыгает лапами, валяясь в траве. Она вырабатывает столько чистой радости, что хватает на всех окружающих.

К одиннадцати он отвез Машу в больницу. Стены, как с облегчением отметил Сергей, были не розовыми, а светло-голубыми. Он бывал здесь и раньше, но почему-то их цвет вылетел у него из головы. Кошмар заслонил и вытеснил реальность.

– Я поговорю с врачом и вернусь, – сказала Маша. – Подождешь здесь?

В вестибюле толпились беременные женщины, и, помаявшись, Бабкин сбежал от них в коридор. Он до сих пор испытывал неловкость при виде больших животов, отечных ног, разбухших вен. Читая книгу на телефоне, он потерял счет времени и спохватился, когда на телевизионном экране над головой беззвучно побежала заставка выпуска новостей.

Сорок минут прошло, где она? Маша сказала, что визит – чистая формальность, последняя перед родами.

Бабкин пошел по коридору, пытаясь вспомнить фамилию врача. Дойдя до последней двери, он замедлил шаг. Это был кабинет заведующего отделением, и оттуда доносился Машин голос.

– Я понимаю… Но все-таки… Павел Борисович, мне кажется, это перестраховка…

– А это, миленькая моя, не вам решать, – перебил вальяжный голос. – Что сказала Воронцова по результатам УЗИ?

– Матка в тонусе, но ведь это было и раньше…

– Вы разве врач? – с нажимом спросил голос. – Нет, ответьте, – вы кто? Домохозяюшка, поди?

– Я сценарист, – тихо сказала Маша.

– Я разве в вашу епархию лезу? Советую вам, убить героя или оставить в живых? Не лезу и не советую! Потому что понимаю границы своей компетентности. Вы, когда с нами заключали контракт на ведение беременности, вручили нам ответственность за ваше самочувствие. И за здоровье ребеночка! Если мы считаем, что лучше перестраховаться и недельки две провести под нашим присмотром, значит, надо послушаться.

– Две недели в больнице – это очень долго… Я могла бы проверяться у Воронцовой раз в два-три дня… если она считает это необходимым…

Бабкин не узнавал Машу. Тихий, неуверенный голос. Долгие паузы между словами.

– Вы пытаетесь рассуждать о том, в чем не разбираетесь. Поймите простую истину… – врач заговорил проникновенно. – У вас в настоящее время мозга – нет. Вот просто – нету! Вместо него работают гормоны. Вы думаете гормонами. Решение принимаете гормонами. А принимать надо – мозгами!

Сергей толкнул дверь и вошел.

Маша съежилась на стуле. Врач – лет пятидесяти, полноватый, представительный; густые курчавые волосы, очки в серебристой оправе, – мял в пальцах игрушку-антистресс.

– Слышь, ты, граница компетентности, – процедил Бабкин, у которого от ярости окаменели скулы. – Тебе кто позволил так говорить с пациентами?

– Вы кто, извините? – Врач откинулся в кресле, поблескивая линзами.

– Это мой муж, – пробормотала Маша.

– Ну, раз муж, тогда сообщите ему, что здесь не принято так себя вести…

– Как же она скажет без мозга? – прорычал Сергей. – Но у тебя-то мозги есть? Вот ты и поучи меня, как надо себя вести!

Он в два шага преодолел расстояние от двери до стола. Врач невольно вжался в спинку кресла, губы его испуганно дрогнули.

Пренебрежение, с которым тот разговаривал с его испуганной женой, вызвало в памяти Бабкина утренний кошмар, мучительное чувство беспомощности, с которым он проснулся. Но сейчас, сию секунду он вовсе не был беспомощен. Не помня себя от гнева, Сергей с размаху обрушил кулак в центр стола. Столешница мгновенно, как будто даже охотно треснула и просела под его рукой.

– Слушали-постановили, – раздельно сказал Бабкин, не сводя взгляда с помертвевшего лица доктора. – Мы у вас больше не наблюдаемся, договор разрываем. Маша, пойдем.

Их никто не остановил. Сергею было бы даже любопытно взглянуть на человека, который попытался бы это сделать. Они неторопливо шли по тенистой улице, и Бабкин приноравливался к медлительному шагу жены.

В конце концов молчание начало его тяготить.

– Надо было у него игрушку отобрать. Мне она явно нужнее.

Он ожидал, что Маша засмеется. Но она обернула к нему бледное лицо и без улыбки сказала:

– Сережа, я понимаю, что он взбесил тебя. Но теперь ты чувствуешь себя героем, а я за две недели до родов осталась без лечащего врача.

Бабкин опешил.

– Твой врач – Воронцова…

– А ты чуть не оторвал голову заведующему отделением. Вряд ли она будет рада меня наблюдать. К тому же ты мужественно разорвал контракт.

– Я защищал тебя, – сказал Бабкин, пораженный несправедливостью ее упрека. – Маша, он разговаривал с тобой, как…

– …Как многие врачи разговаривают с пациентами, – закончила она. – За восемь месяцев, что я к ним хожу, таких было не меньше половины. И он еще талантливый врач с отличной репутацией.

– Он вел себя как хам!

– Ты думаешь, он такой один? Сережа, мы привыкаем терпеть это и не замечать. Дождь идет, врачи хамят. Так обстоят дела, и с этим ничего не поделать. Я не буду лезть на баррикады и пытаться изменить положение дел, не в том я состоянии. Мне нужно спокойно родить в нормальной клинике, где нас не наградят стафилококком. Ради этого я пропускаю мимо ушей все эти выпады насчет гормонов и мозгов. Этот врач, Сережа, – он даже не понял, отчего ты вышел из себя.

– Хочешь сказать, лучше бы мне было заткнуться и молча проглотить все, что он тебе наговорил?

– Это хороший роддом, – устало сказала Маша. – И врач у меня была отличная. Вернуться к ней я не смогу. Ты отвел душу на хаме, который попался тебе под руку. О том, как это все ударит по мне, ты не подумал. До родов две недели. Мне предстоит заново искать клинику и акушера. Возможно, меня опять отправят на УЗИ и анализы, а это последнее, чем я хотела бы сейчас заниматься. Но зато тебе не в чем себя упрекнуть. Да, Сережа, тебе лучше было бы промолчать.

– Может, мне вернуться и извиниться? – Бабкин постарался скрыть сарказм.

Маша вопросительно взглянула на него:

– А ты сможешь?

Возвращаться он не стал. На обратном пути жена задремала в машине. Толкаясь в пробках, Бабкин сначала материл про себя врача, потом клинику, потом досталось и Маше с ее концепцией вечной терпилы, и к дому он подъехал в состоянии угрюмой неприязни ко всему миру. Веселая неделя его ждет! Жена погрузится в молчание, станет делать вид, что не замечает его, будет ходить со скорбным лицом, словно в доме покойник, и отшатываться при случайном прикосновении… Как же он это ненавидел.

Маша открыла глаза.

– Уже приехали? – Она привстала, сонно щурясь. – Давай, может, пройдемся? Погода хорошая!

И тут Сергей вспомнил, что это вообще-то не та жена. Не та, которая скорбная и с покойником. И что самая долгая ссора с нынешней длилась четыре часа, да и то лишь потому, что он пошел за пивом и на обратном пути застрял в лифте.

Почему он перенес воспоминания о первом браке на Машу? Как ему пришло это в голову?

Он взял Машину руку, поцеловал ее пальцы. Поднял на нее виноватый взгляд:

– Я сейчас наберу Макара, попрошу помочь. У него куча знакомых, он быстро найдет роддом. Не беспокойся об этом, хорошо? Вот, кстати, он звонит! – Бабкин прижал трубку к уху. – Макар, привет! У меня к тебе дело.

– У меня тоже дело, – сказал Илюшин. – Приезжай, будем работать.

* * *

– Где клиент? – вполголоса спросил Сергей, войдя в квартиру.

– Клиентка. – Макар махнул рукой в сторону гостиной.

Клиенткой оказалась крохотная старушка с голубоватыми волосами и обезьяньими глазами навыкате. Ножки свисают с кресла, как у ребенка на качелях. Взгляд наблюдательный и умный.

– Какой вы монументальный, – сказала старуха, рассматривая Бабкина. – Это, должно быть, довольно неудобно в быту. А слежка? Вас же видно издалека.

– Я справляюсь, – заверил Бабкин.

– Сергей, мой напарник, – представил его Макар. – Сережа – Эмма Витальевна Шувалова.

Сергей вытащил блокнот и приготовился записывать.

– Вчера у Эммы Витальевны пропала внучка, – сказал Илюшин. – Полина Журавлева, двадцать девять лет, вышла на пробежку около десяти утра и не вернулась. Заявление в полицию подал муж. С ним не совсем понятная история…

– Позвольте, я изложу, – перебила Шувалова. – Видите ли, Сергей, за две недели до исчезновения Полина летала в Новосибирск, чтобы навести справки о прошлом своего мужа. Я натолкнула ее на эту идею. Антон – приезжий, они знакомы меньше года. Он наотрез отказывался рассказывать о своей семье. Со временем это стало всерьез беспокоить Полину. Я посоветовала разрубить гордиев узел, наняв частного детектива. Он все разузнал.

– Что именно?

– Родители Антона были замешаны в каких-то преступлениях, и он боялся ей об этом сказать. Ничего действительно серьезного. Кражи, распространение наркотиков… По крайней мере, в таком виде это было передано мне. Довольно странно, учитывая, что эти люди давно мертвы. – Шувалова помолчала и так же спокойно продолжила: – Я полагаю, Полина меня обманула. Она выяснила что-то другое. И Антон убил ее, а тело спрятал.

– Полина – ваша единственная внучка?

Она бестрепетно встретила взгляд Сергея:

– Нет, есть и другие. Но она – моя единственная ценность. Лучшая из нашей семьи. Я не стану тратить ваше время, рыдая о ее судьбе. Если Поля мертва, у меня будут на это годы. Если нет, слезы не помогут. Давайте уточним детали, которые могут вам понадобиться.

«Однако!» – уважительно крякнул про себя Бабкин.

Макар уже записал адреса, имена и телефоны родственников.

– С кем еще общается Полина? – спросил Бабкин.

– У нее есть подруга, Ксения. Безнравственная вздорная девица с плохими манерами.

– А почему Полина с ней дружит?

– Дурында потому что, – пригвоздила старуха. – Но вообще ваш вопрос не имеет смысла. Друзья подбираются не из соображений их качеств, выбором управляют иные механизмы. Я не готова сейчас читать вам лекцию.

– Опишите, пожалуйста, Полину, – попросил Макар. – Характер, привычки…

Шувалова задумалась.

– Мечтательная, умная, добрая. Возможно, вы сочли бы ее девушкой со странностями. Знаете, существует такая субкультура гиков… Полина по своему внутреннему устройству близка к этим людям. Когда она чем-то увлекается, внешний мир перестает для нее существовать. Она много времени посвящает обзорам на каком-то сайте, где обсуждают сериалы. Там у нее полно единомышленников. Помню, месяца два она ни о чем другом и говорить не могла!

– Все сериалы или какой-то конкретный? – спросил Макар.

– Про Шерлока Холмса, современный, британский. Это имеет значение?

– Пока не знаю. Может быть.

– У Поли мягкий характер, – продолжала старуха. – Она ведет довольно замкнутый образ жизни. Сдержанна. Поэтому я очень удивилась, когда она вывалила на меня свои подозрения об Антоне. Отзывчивая, чувствительная. Наивная, разумеется. Как можно при таком образе жизни не быть наивной! Ее работа – редактура художественных книг. Много денег это не приносит, но Полина нетребовательна. Честно говоря, я не ожидала, что она второй раз выйдет замуж.

– Почему?

– Ей слишком нравилась ее жизнь. Поля напрочь лишена устремлений, обычных у женщины ее возраста. Все эти «найти свою половинку», «родить детей»… Она погружена в свой мир – этого ей достаточно. Было время, когда я сожалела, что ей не хватает честолюбия. Ведь есть и ум, и способности! Зачем же прозябать в крохотной квартирке, тратя время на чужие, плохо написанные тексты? Но затем я поняла, что в этом ее свобода.

– А что насчет ее мужа?

– Милый молодой человек. Ему около тридцати, трудится монтажником. Довольно тяжелая работа! Его бригада устанавливала окна у меня и у Полины – собственно, так они и познакомились. Выглядит заботливым мужем. Курит, но не пьет, или мне об этом не известно. Антон делает вид, что я ему интересна, несколько раз заезжал в гости с небольшими презентами… В беседе он ничем не способен удивить. Но у него есть дар слушателя, это уже немало, особенно для мужчины. В массе своей вы – тетерева на току. Антон немногословен, однако внимателен. Это меня подкупало.

– Почему вы считаете, что он притворялся? – спросил Макар.

– После исчезновения Полины многое предстало в другом свете. Впрочем, я могу заблуждаться. Это ваше дело – разобраться, кто он такой.

– Вы сказали, она второй раз замужем. Какие у Полины отношения с ее первым мужем?

– Нежнейшие, – не задумываясь сказала старуха. – Признаться, я никогда не понимала, зачем они развелись. Дима – это мужская версия Полины. Беззаботные тридцатилетние дети, каких не вырастало ни в моем поколении, ни в поколении их родителей. Чтобы мы часами обсуждали с незнакомыми людьми вымышленных персонажей и ходили в кафе, где можно гладить чужих котов? Невозможно представить! Странный мир. Но милый, – подумав, добавила она.

– Что скажешь? – спросил Макар, когда Шувалова ушла.

Бабкин пожал плечами.

– Ну, дело несложное. Но бесперспективное в смысле обнаружения ее живой, если старуха говорит правду.

– Я проверил соцсети, пока тебя ждал, – сказал Илюшин. – У Журавлевой есть аккаунт в Телеграм, но там пять подписчиков. Все до одного – родственники. Записей нет.

– Если не выяснится, что было движение средств по ее кредитной карте, значит, все обстоит ровно так, как и выглядит. Без денег из дома не сбегают – выходит, это не побег. Попалась какому-то уроду на глаза, и он ее убил. Когда обнаружат тело – вопрос времени. Люки канализационные надо осмотреть и изучить ее маршрут. Кто занимается делом?

Фамилия, которую Макар назвал со слов Эммы, ничего Сергею не говорила. Бывший оперативник, он сохранил разнообразные знакомства со времен прежней работы и легко находил общий язык со следователями. Но, дозвонившись, Бабкин наткнулся на туповатого хама. Судя по дребезжащему голосу, тому оставалась неделя до выхода на пенсию. Закончив разговор, Бабкин в сердцах бросил:

– Мудило геморройный! Надо Шувалову на него натравить, пусть жалобу пишет. Они даже сотовый не отследили со вчерашнего дня.

– А по мужу что-то есть?

– Этот хрен мычит, что у мужа алиби. Весь день был на работе, отсутствие жены обнаружил только вечером. Сразу же подал заявление.

Зажужжал принтер, распечатывая снимки пропавшей. И Сергей, и Макар всегда носили с собой во время поисков бумажные фото.

Бабкин взял верхний лист.

Улыбчивая веснушчатая молодая женщина с ямочками на щеках. Пушистые русые волосы до плеч, серые глаза. Худощавая, спортивного телосложения. Широкие плечи. Рост? Он сверился с показаниями Шуваловой. Метр семьдесят пять. Работает удаленно, в издательстве появляется два-три раза в месяц. Вредных привычек не имеет, ведет довольно замкнутый образ жизни. Квартира в собственности, подарена родителями. Больше ничего… Вышла из дома около десяти. С собой у нее были только ключи, сотовый и беспроводные наушники.

Бабкин перевел взгляд на Макара.

Илюшин сидел в своем желтом кресле, заложив руки за голову. Выглядел он как богатый бездельник, размышляющий, зачем некоторые люди просыпаются раньше полудня. Впрочем, Илюшин почти всегда так выглядел.

– Так, давай-ка пошевеливаться, – сказал Макар, не двигаясь с места. – Ты занимаешься камерами и маршрутом, я – родственниками.

– А может, ты хоть раз возьмешь камеры на себя? У меня скоро глаза вытекут.

– Зачем тебе глаза… – рассеянно проговорил Илюшин.

– На сына хочу посмотреть, – в тон ему ответил Бабкин.

– Не надо. Младенцы довольно гадкие.

– Это ты довольно гадкий. У меня еще ребенок не родился, а ты его уже записал в уродцы. С мужем тоже ты будешь встречаться?

– Нет, с мужем давай вместе, – решил Макар. – Странная какая-то история с Новосибирском, надо выяснить, что за ней стоит.

Антон Мисевич встретил их дома. Посреди комнаты, куда он провел сыщиков, торчал, как пугало, портновский манекен в длинном драповом пальто. Мисевич сдвинул его в сторону, сел и закурил. Вид у него был растерянный. Однако опыт Бабкина подсказывал, что точно так же может выглядеть и человек, убивший свою жену.

Темные волосы, серые глаза. Мужественные черты лица. Разве что губы тонковаты. Когда Мисевич заговорил, оказалось, что голос у него мягкий, низкий, с еле заметной хрипотцой. Приятный парень, но какой-то мутный.

– Что-то случилось, – нервно сказал Антон. – Она не могла просто так исчезнуть!

Все родственники пропавших говорят одно и то же.

– Я очень рад, что вы присоединились к расследованию… Что Эмма… Эмма Витальевна пришла к вам.

– Расскажите, что произошло, – попросил Макар.

– Моя жена пропала – вот что произошло! – Антон глубоко затянулся, поискал взглядом пепельницу. – Слушайте, я не знаю. Я на работе был. У нас смена с восьми утра. Мы списывались с ней после завтрака. Полина написала, что отправляется на пробежку. Прислала гифку смешную. Вот, глядите сами…