Текст книги "Посмотри, отвернись, посмотри"

Глава тринадцатая. Сыщики

О том, что Полина Журавлева найдена живой и невредимой, частные детективы узнали от оперативника, работавшего над делом.

– Подъезжай, погляди, – предложил тот, позвонив Бабкину. – Дело странное. Честно говоря, непонятно, с какой стороны браться.

Час спустя сыщики стояли в квартире на восьмом этаже.

– Тут ее нашли. – Оперативник распахнул дверь в туалет. – Приковали к трубе наручниками. Она кричала, но вокруг одни строительные бригады, децибелы зашкаливают. Сами слышите!

Бабкин молча кивнул. За стенами разворачивалось сражение дрелей с перфораторами.

– Журавлева утверждает, что ее затащила сюда какая-то женщина. Лицо помнит плохо, ее по башке отоварили прямо в подъезде. Очнулась – никого нет. Звала на помощь. Пила из унитаза. Ее крики услышал один из местных строителей. Толкнул дверь – оказалось не заперто. Он пошел на звук и в сортире обнаружил нашу потеряшку. Хеппи-энд!

Бабкин видел, что опер искренне рад. Приятно находить живого человека, а не мертвого.

– Квартира чья? – спросил Илюшин.

– Некоей Румянцевой. Полгода назад сдала ее мужику по фамилии Судаков. Оплату получила вперед, вопросов не задавала. Паспорт Судакова сейчас пробиваем, но ставлю на то, что поддельный. Или схитрил Судаков, пересдал квартирку.

– Отпечатки? – спросил Макар.

– Какие-то есть, – неопределенно ответил оперативник. – Работает эксперт, ждем.

– А в каком состоянии Журавлева?

– Ну, в каком… Испугалась. Сотрясение мозга у нее, и на лице мощный бланш. Осунулась. Двое с лишним суток на унитазной водичке! Но цела. Со следователем сейчас беседует.

– Гриш, у тебя самого какие мысли? – мрачно поинтересовался Бабкин.

Илюшин эту мрачность уловил и покосился на него. Сергей не стал ему объяснять, что вчера утром стучал в дверь этой самой квартиры.

– Похоже, будто любовник решил ее проучить. С другой стороны, странно: притащили, посадили на цепь и ушли. Зачем? Что за глупость?

– Изнасилование? – Макар вопросительно взглянул на опера.

Тот развел руками:

– Отрицает. Но ее осмотрят, понятно…

– Может, стечение обстоятельств? – вслух подумал Сергей. – Тот, кто похитил, вышел из квартиры, и с ним что-то случилось.

– А дверь почему не запер?

– Пьяный был. Женщина, правда, в эту версию не вписывается. Та, которая заманила Журавлеву в подъезд…

– Сунул пятерку местной синеглазке – вот тебе и женщина, – усмехнулся опер.

Бабкин вспомнил пацана в кепке и уставился на него:

– Кому-кому сунул?

– Ну, выпивохе какой-нибудь! Из тех, что выглядит поприличнее…

– А-а! Да, запросто. Только непонятно, зачем.

– Можно поговорить с тем строителем, который обнаружил Журавлеву? – вмешался Илюшин.

– Это пожалуйста. Он еще здесь, смену заканчивает.

Спасителем Журавлевой оказался немногословный работяга лет тридцати пяти, с бледноватой кожей, характерной для рыжеволосых. Он говорил тихо, не глядя на сыщиков.

– Она кричала: «Помогите». Я услышал. Нет, не из квартиры – когда мимо проходил. Я занимаюсь отделкой двумя этажами выше, на десятом. Сначала подумал – у кого-то телевизор. Прислушался – вроде человек… Вошел. Ага, дверь была открыта. Я сначала постучался… Она от стука распахнулась. Пошел на крик, а в туалете девушка. Лохматая, побитая. Я как увидел, решил, ее в рабство похитили. В интернете читал недавно о таких случаях. Сначала хотел сам с нее наручники снять, потом испугался: вдруг покалечу. Позвонил, вызвал. Ну, чайку ей дал глотнуть, бутерброд принес.

– Девушка что-нибудь сообщила вам, пока вы ждали полицию? – спросил Макар.

– Сказала, что ее ударили по голове и затащили в квартиру. А так-то больше всхлипывала. Еще очень просила мужу позвонить, чтобы он не волновался, но не смогла вспомнить номер. Уже нашли того, кто ее там приковал?

– Пока ищут, – отозвался Сергей. – Спасибо, вы очень помогли.

Дежурная шаблонная фраза. Отделочник, спасший Журавлеву, ничем не помог расследованию.

Дождавшись, когда Полину отпустит следователь, сыщики поговорили и с ней. После этого Бабкин уверился, что глупой бабе хоть кол на голове теши – она будет стоять на своем. Рассказу Илюшина о том, что задумал ее благоверный, Журавлева не поверила. Вцепилась в руку своего Антона, села в такси и уехала.

– Пусть бабка ей мозги прочищает, – сказал Сергей. – Ты сделал все, что мог. Она, наверное, в стрессе. Хватается за знакомое и привычное. Вот за мужа схватилась…

– Не сказал бы, что она в стрессе. – Илюшин задумчиво проводил взглядом уезжавшее такси. – Историю нападения оттарабанила как по писаному.

– Неудивительно – пятый раз рассказывает.

Бабкин потянулся на скамейке, покрутил головой. Пора ехать домой, к Маше. Праздновать в этот раз нечего – девушку нашли без них.

– Как ты думаешь, Мисевич – психопат? – спросил он.

– Что? – Макар встрепенулся. – С чего ты взял?

– У меня не выходит из головы утопление его девушки. Я имею в виду, сама эта сцена. Представь: подружка рожает у него на руках. Мужик держит собственного ребенка. И отпускает в воду… Ты считаешь, нормальный человек на такое способен?

– Я считаю, твой условный нормальный человек способен на такое, что психопату в страшном сне присниться не может.

– А если без этих парадоксов?

Илюшин хмыкнул:

– Сережа, ты зациклен на идее абсолютной ценности младенца, особенно родного. Между тем мы недалеко ушли от времен, когда младенцы в целом стоили не больше котят, и обходились с ними зачастую так же. Мисевич просто рационален. Свой ребенок, чужой ли – какая разница, если тот ему мешает! К тому же младенцы, если взглянуть на них непредвзято, довольно противны. Они уродливы. Они орут. Они покрыты слизью. Они лишают родителей нормальной жизни. Если хорошенько поразмыслить, лучшее, что можно сделать с младенцем, – это утопить!

– Странно, как я тебя до сих пор не утопил, – задумчиво сказал Сергей. – Ты в сто раз хуже любого кота, не говоря о младенцах. Разве что слизью не покрыт.

– Извини, я отказываюсь выделять окситоцин лишь на том основании, что у тебя будет ребенок. Родится – вспомнишь мои слова! Как Маша себя чувствует?

– Лучше, чем я, – честно сказал Бабкин. – Скорее бы все это закончилось! Если бы ребенок жил в моем животе, я уже пинками б его оттуда выгнал.

Он поднялся, но Илюшин остался сидеть.

– Езжай, я дойду пешком, – ответил он на невысказанный вопрос напарника.

– Что так?

– Дело Журавлевой не дает покоя. Что-то с ним нечисто.

* * *

К вечеру Макар позвонил с известием, что нашел для Маши врача и обо всем договорился, завтра у нее прием. У Сергея груз с души упал: на Илюшина можно было положиться. Первую ночь за долгое время он спал без сновидений и встал отдохнувшим. Пока Сергей завтракал, явился Илюшин.

– Я собираюсь установить наблюдение за Журавлевой, – с порога заявил он.

Бабкин потер глаза.

– Зачем? Что-то ночью случилось?

– Ничего не случилось. Мне кажется, Полина врет. Где Маша?

– На прогулке. Так, пойдем…

Сергей усадил Илюшина на кухне, сварил крепчайший кофе, пожарил яичницу с беконом. После выпитой чашки ясности в голове прибавилось, а понимания, отчего Макар вцепился в Журавлеву, – ни на йоту.

– Я считаю, Журавлева врет, – повторил Илюшин. – С похищением все обстояло не так, как она нам рассказывает.

Сергей глубоко вздохнул.

– Макар, послушай… Даже если ты прав! Заметь, я не возражаю, я как раз согласен. Да, скорее всего, она врет. Но какая разница? Журавлеву надо было найти – она найдена. Возвращена домой. У Шуваловой есть к нам вопросы?

– Ни одного, – признался Илюшин. – Она побеседовала со мной по телефону очень сдержанно. Быстро свернула разговор.

– А деньги перевела?

– Еще вчера.

– Значит, больше клиента ничего не беспокоит. Тогда почему ты вцепился в Журавлеву?

Макар наморщил нос и стал похож на кота, которому брызнули в морду водой:

– Не люблю, когда меня держат за дурака.

– И поэтому будешь носиться за Журавлевой вместо того, чтобы взять новое дело?

– Новых дел пока нет.

– Ну так будут! – Он тяжело вздохнул. – Макар, я не стану в этом участвовать. Ты хочешь, чтобы мы бесплатно тратили время непонятно на что. Ну, выясним, что Журавлева действительно провела время со своим любовником, а потом они поссорились, он врезал ей по морде, ушел, хлопнув дверью, и она неумело имитировала похищение… Может, она все эти месяцы вместо утренних пробежек кувыркалась с ним в постели! И что? Нас это не касается. Она живая? Живая. Дома? Дома. О Мисевиче мы ее предупредили? Выложили всю подноготную. Всё!

– Неужели тебе самому не интересно?

– Мне интересна моя жена, – проникновенно сказал Сергей. – Если ты не заметил, я над ней трясусь, как орлица над орленком. Ей нужно, чтобы я был рядом. Знаешь, как она шнурки завязывает? – Илюшин вопросительно поднял брови. – Никак! Ходит без шнурков! Потому что вот это… – Бабкин надул щеки и изобразил руками вокруг себя спасательный круг. – …Ей не позволяет ни нормально наклониться, ни, тем более, что-то завязать. Почему теперь я гуляю с Цыганом? Потому что Маше трудно собирать собачье дерьмо! Макар, ей всё трудно. А ты предлагаешь мне тратить время на слежку за лживой девкой… Прости, но нет. Я уже здорово напортачил с роддомом. Не хочу повторять ошибки.

Илюшин расправился с яичницей, допил кофе. Бабкин молча ждал.

– По крайней мере, найди мне кое-какую информацию, – сказал, наконец, Макар, и Сергей облегченно выдохнул про себя.

– Какого рода?

– Про Александру Нечаеву. Я хочу знать, что с ней стало.

Сергей не сразу сообразил, о ком идет речь.

– А-а, младшая сестра убитой… Зачем тебе Нечаева?

– Свербит она у меня, – признался Илюшин. – Отыщи мне по ней все, что сможешь.

У Сергея вертелась на языке низкопробная шутка, но он придержал ее при себе.

Глава четырнадцатая. Полина

Все сложилось так, как мы планировали. На мои крики распахнулась входная дверь. Появился человек в комбинезоне, заляпанном краской. Сорок минут спустя приехала полиция. Меня отцепили от батареи и выпроводили из квартиры. Еще три часа я провела в отделении, пока меня не забрал Антон.

Теперь начиналось самое сложное.

Мы с Сашей решили, что я проведу с мужем одну ночь, а наутро уеду к родителям или в больницу. Клиника нервных болезней выглядит подходяще. У меня стресс, я пережила похищение… Эмму я предупредила. На случай, если Антон планирует нанять человека, который подстережет бабушку в подъезде и пырнет ножом, как несчастного Беспалова, мы придумали отправить ее в санаторий. Эмма отдыхает в таких местах, куда и гостям-то непросто добраться. Посторонний туда не проникнет.

Главное – не дать Антону понять, что я знаю, кто он такой. Дальше пусть Саша разбирается с ним сама. Я переночую в своей квартире, а после сбегу. Выдержу одну ночь, буду с ним мила и ласкова… Если что-то и пойдет не так, это будет нетрудно списать на мое потрясение.

Первый удар по моему плану нанесли частные сыщики.

Следователю я десять раз повторила, как было дело. В конце концов разрыдалась от усталости – вполне искренне – и меня отпустили. Антон ждал на улице. Он прижал меня к себе, и я уткнулась ему в плечо. Он гладил меня по голове, приговаривая: «Бедная моя девочка! Хорошая моя!» – а я не чувствовала ничего – ни страха, ни отвращения.

Но беспрепятственно вернуться домой не удалось. Со скамейки под акациями поднялись двое и направились к нам.

Мда, Эмма не терпит полумер. До сих пор я видела только одного частного детектива – Германа Грекова – и считала, что все сыщики похожи на него.

Эти двое не были похожи вообще ни на кого.

Первый сначала заслонил собой все: сквер, скамейки, даже моего мужа. Огромный тип с перебитым носом, свернутым на сторону, и маленькими глазками, буравящими меня из середины черепа. Коротко стриженная голова, бугристые плечи. Образ завершала короткая кожаная куртка – казалось, она вот-вот лопнет на нем по швам. Таких людей в реальности не существует! Они выходят из фильмов, где играют плохих парней, противостоящих Супермену, и в нужный момент появляются с единственной репликой: «Я пристрелю тебя, тварь».

Второй выглядел как обычный парень из тех, с которыми вы не прочь познакомиться в кафе или метро. Симпатичный, худощавый. Русые волосы взъерошены, губы сложены в полуулыбке. Умный пристальный взгляд – слишком пристальный! Он назвал себя и своего коллегу – Макар Илюшин и Сергей Бабкин, выразил надежду, что я хорошо себя чувствую, и сожаление, что мне пришлось многое пережить… А затем так повел беседу, что минуту спустя я обнаружила себя на скамейке рассказывающей этим двоим, что со мной произошло. Хотя собиралась домой!

Я повторила нашу с Сашей выдумку. После этого случилось странное.

– Антон, мы хотели бы задать несколько вопросов вашей жене наедине, – с той же улыбкой попросил Илюшин.

– Я никуда не пойду! – отказался Антон. Он сидел рядом, держал меня за руку и внимательно слушал, что я скажу.

– Прошу вас, это буквально две минуты. – Илюшин продолжал улыбаться, но мне стало не по себе. – Нам нужно прояснить кое-какие направления в расследовании, если вы понимаете, о чем я.

Вряд ли Антон понимал. Я чувствовала, что он не собирается оставлять меня с сыщиками. Но Сергей Бабкин поднялся, словно приглашая Антона последовать его примеру… В воздухе явственно сгустилась угроза. Я плохо расшифровываю невербальные сигналы мужчин, но мне почудилось, будто огромный сыщик безмолвно сигнализирует моему мужу: или поднимайся сам, или я утащу тебя силой.

Антон встал и без возражений отошел в сторону.

Сергей вполне миролюбиво протянул ему сигареты.

– Полина, послушайте… – начал Макар.

Вблизи я увидела, что глаза у него льдисто-серые, с черной окантовкой радужки. Меня так заворожил этот цвет, что некоторое время я, забывшись, разглядывала зрачки частного сыщика, не слыша, что мне говорят.

– Вы знаете о прошлом вашего мужа?

Тут я очнулась:

– Что? Вы о чем?

– Мне очень неприятно вам об этом сообщать, особенно сейчас. Но дело не терпит отлагательства. В две тысячи двенадцатом году Антон убил женщину с новорожденным младенцем и за свое преступление отсидел в тюрьме.

– Я знаю, что он сидел, – машинально проговорила я. У меня было предчувствие, что это еще не все.

– Полина, он женился на вас, потому что надеялся после вашей смерти получить наследство…

Не моргнув глазом я выслушала короткое изложение того, что мне уже было известно. И когда сыщик закончил, тихо пробормотала, что не верю ни единому его слову, что мой муж на такое не способен и больше я не желаю слушать этот бред… Илюшин пытался возражать. Призывал меня обратиться за разъяснениями к бабушке. В ответ я мотала головой, зажимала уши и твердила, что мой муж – лучше всех, не смейте порочить его честное имя!..

Наконец Илюшин озадаченно умолк.

– Вам нужно отдохнуть, – сказал он. – Пожалуйста, просто подумайте о том, что я сказал. Ничего не предпринимайте. Если захотите поговорить – вот мой номер.

Протянул мне визитку, попрощался и ушел.

Вечером мы с Антоном остались одни.

И вот тогда пришел страх.

Я боялась оговориться и назвать его Олегом. Боялась, что он выпытает, о чем мы беседовали с частным детективом. Антон, конечно, спросил – я соврала, что речь шла о том, не было ли сексуального насилия. Мне не требовалось прикладывать усилий, чтобы выглядеть напуганной, – я и в самом деле тряслась, как желе.

Перетерпеть ночь. Утром Антон уедет на работу, я соберу вещи и сбегу. Разведемся дистанционно. Сева и Паша выставят его из моей квартиры. Сменят замки. Я продам квартиру, куплю новую.

И кошмар закончится.

Когда я забралась под одеяло, Антон поцеловал меня в плечо.

– Бедная моя… Настрадалась, лапушка…

Я гадала, как он объясняет себе случившееся. Что за мысли сейчас крутятся в его голове? Подозревает ли он меня в чем-нибудь? Я притворялась, будто не сомневаюсь: меня похитили те же люди, которые прикидывались его семьей. Что-то у них пошло не так, и мне удалось освободиться. Вся эта история вполне вписывалась в ту чушь, которой он накормил меня после поездки в Новосибирск.

Однако Антону известно, что нет никаких мафиозных семейств, которые могли бы на меня покушаться. Так где я пропадала? Что делала? По выражению его лица невозможно ничего понять. Он выглядел обычным встревоженным мужем.

– Я так волновался, Полинка…

Его ладонь скользнула под мою ночную рубашку.

Наверное, нетрудно нас обманывать. Почаще повторять: «Милая моя, какая ты у меня красавица!» Совершать простые поступки, которые означают для нас заботу. Всему этому можно научиться из романтических комедий.

– Милый, у меня до сих пор голова кругом от всего этого… – Я отодвинула его руку. – Сначала мне нужно прийти в себя.

– Секс, между прочим, отличное лекарство.

Он гладил спину, целовал в шею. Он и правда меня хотел.

– Дай мне время, – попросила я с улыбкой.

– Конечно, маленькая моя. Спи.

Я провалилась в сон прежде, чем голова моя коснулась подушки.

Когда я открыла глаза, было утро. Антон уже ушел. На соседней подушке белела записка: «Никуда не ходи, отдыхай. Заказал твой любимый китайский супчик, в 12 привезут. На подоконнике тебе ананас».

На телефоне – два десятка неотвеченных вызовов. Родители, дяди, кузены… Вчера вечером я поговорила с родителями, но очень коротко. Теперь они хотели подробностей.

От Эммы – только сообщение: «Добралась благополучно, жду вестей. Больше не пропадай».

Я собрала все самое необходимое. Телефон, компьютер, зарядное устройство, крем… Ананас с подоконника словно подсматривал за мной. Я задернула штору, чтобы его бугристая голова с зеленым хохолком не действовала мне на нервы.

Пижама, белье… Зайдя на кухню, чтобы налить воды, я машинально взяла с сушилки чашку, подаренную Эммой, – белую, фарфоровую, в синих пролесках.

На донышке был грязный кофейный круг.

Мне будто врезали под дых.

Чашка, бабушкин подарок… Такая нежная, светящаяся, хрупкая. Антон изгадил ее. Запачкал, осквернил. Он присвоил мою любимую вещь и сделал это так ненавязчиво, что я даже не успела ничего понять и только радовалась, что ему нравится то же, что и мне.

Он вполз в мою жизнь, как паразит. Его вещи плодились и множились. Их становилось все больше, понемногу они вытесняли мои собственные. Антон осваивался в новом гнезде и перекраивал его под себя.

От ярости у меня потемнело в глазах. И я еще умилялась этой мерзости на донышке! Придумывала объяснения, почему мой муж не может нормально промыть чужую чашку! Ах, у него большие ладони!

Ни черта подобного! Просто он – большая мразь!

Какая тихая славная жизнь у меня была до него! Он прибрал ее к рукам. Заставил полюбить его, выйти замуж… Все это время я обитала в зловонной яме, уверенная, что вокруг благоухает райский сад. Антон навещал Эмму – а сам прикидывал, можно ли отравить ее газом. Тревожился о моем здоровье – и обдумывал, как обставить мою неожиданную смерть.

Кажется, пауки-улобориды ферментируют жертву, прежде чем съесть. Им не требуется впрыскивать в нее яд. Они обмазывают ее своим пищеварительным соком, укутывают в сто слоев паутины, и несчастные букашки медленно растворяются, превращаясь во вкусное питательное пюре.

Я задыхалась, у меня колотилось сердце, но не от страха, а от ненависти.

Этот приступ не испугал меня, но словно приоткрыл дверцу, за которой тоже была я – такая, какой себя не знала.

Я умылась холодной водой. Оттерла чашку до блеска. Спрятала в шкаф и заперла на ключ.

Больше он к ней не притронется.

Достала второй телефон, выданный мне Сашей, и набрала ее номер.

– Привет. Надо встретиться.

* * *

Пол закрыт пленкой. Стены выкрашены в тускло-зеленый цвет. Этот оттенок ассоциируется у меня с больницей. Удивительно, что в нашем климате кто-то выбирает его для интерьеров.

Я прошлась по нашему новому убежищу, зачем-то осмотрела санузлы, выглянула в окно. Десятый этаж… Никогда не жила так высоко.

– Все, полюбовалась окрестностями? – спросила Саша. – Не свети рылом, мало ли что.

Она разложила свои вещи в большой комнате. Свернутый спальный мешок, матрас, здоровенный походный рюкзак, рядом еще один, маленький.

Я села по-турецки на «свой» матрас. Саша пристроилась на низенькой скамейке.

– Что ты собираешься делать дальше?

Саша задумчиво смотрела на меня, будто взвешивая, стоит ли мне отвечать. Но когда она наконец заговорила, ответ был неожиданным.

– Я не знаю.

– Не знаешь?

Я почувствовала себя глупо. Мне казалось, у нее есть продуманный план на любой случай.

– Я хотела посадить тебя как наживку и выманить твоего мужа, – объяснила она. – Ничего не получилось. Придется его убить. Но это… Этого недостаточно. – Саша вдруг рассердилась. – Чушь какая-то – подойти и убить! Он ничего не поймет. Почему я вообще с тобой об этом разговариваю?

– Потому что я хочу помочь.

Она не удивилась. Быть может, я себя обманывала, но мне казалось, Саша все понимает. Не нужно ничего ей объяснять. Но я все-таки рассказала про чашку – путано, сбивчиво.

– А фотка есть? – неожиданно спросила она.

– Э-э-э… Наверное. Сейчас посмотрю.

В телефоне нашелся давний снимок моего завтрака. Прозрачная кисея, сквозь которую пробивается солнце. Рассеянный золотой свет. Сияющая яичница на тарелке, ноздреватый хлеб, кофе в той самой чашке с пролесками… Я не инста-блогер, но люблю фотографировать еду.

– Ух ты, красивая!

В Сашином голосе звучал такой восторг, что я покосилась на нее: издевается, что ли? Она рассматривала фотографию, точно ребенок – кукольный домик в магазине.

– Ты всегда так завтракаешь?

Что называется, почувствуй себя буржуем перед ребенком-пролетарием. Бедная девочка со спичками приникла к окну, покамест ты внутри обжираешься яичницей на английском фарфоре с растительными мотивами Уильяма Морриса.

– Почти всегда. Люблю красиво сервировать завтраки.

Я думала, Саша выдаст что-нибудь оскорбительное. Но она лишь бесхитростно взглянула на меня:

– Здорово. Я бы тоже так хотела. Не умею делать ничего красивого.

– Слушай, а откуда у тебя книги? – вспомнила я. – В ящике…

– Карамазов подарил, – сказала она таким тоном, будто это все объясняло.

Я вдруг подумала, что она застряла в своих шестнадцати годах – в том времени, когда убили ее сестру. Вот откуда ощущение, что передо мной подросток. Умный, хитрый, умеющий в тысячу раз больше, чем я, – и все же не взрослый человек. Полуребенок.

Ох, как же мне не хотелось возвращаться от книг и фарфора к нынешнему дню!

– Тебе нельзя убивать Антона.

– Можно, – отрезала она.

– Саша, тебя поймают. Ты сядешь в тюрьму. Неужели Антон этого стоит?

– А сейчас он ходит по улицам, ест, пьет, кайфует – и ему все пофиг! Так, по-твоему, должно быть?

– Нет! Он должен сидеть в тюрьме. Мы могли бы уговорить Кристину дать показания…

Саша рассмеялась:

– Антон скажет, что брошенная баба возводит на него поклеп. И чем ты докажешь, что он врет? Я уже думала об этом. Нет, ничего не выйдет. Чтобы его посадили, улики должны быть неопровержимыми, ясно? Это мне еще Воропаев…

Она осеклась.

– Его нужно посадить, а не руки об него пачкать! – с горячностью сказала я. – К тому же он опасен! Саша, он меньше чем за две недели убил двоих!

Я не стала добавлять, что частный детектив расспрашивал меня о Германе Грекове. Мои отпечатки пальцев остались в кабинете Грекова, но я отодвинула эту мысль.

– Ты уже сообщила в полицию о трупе в парке?

Саша покачала головой. Я полезла в карман и вытащила зажигалку убитого Григория. Серебристая, увесистая, она лежала у меня на ладони. Я рассматривала ее, пытаясь уцепить за хвост какую-то догадку…

– Если бы на ней были отпечатки твоего мужа… – вдруг начала Саша.

– …И зажигалку нашли бы на теле Беспалова… – продолжила я.

Мы уставились друг на друга.

– Тебя будут опрашивать как свидетеля, – выпалила Саша. – Ты можешь дать показания! И о телефоне, и о том, что Антон пошел за Беспаловым!

– И никакого вранья! А главное, Саша! – Я схватила ее за руку от избытка чувств. – Ты не будешь ни в чем замешана, понимаешь?

Она осторожно высвободила ладонь.

– Думаешь, у тебя получится оставить его отпечатки на зажигалке? Если Антон поймет, что ты творишь, он прикончит тебя раньше времени.

Я усмехнулась. Хорошо прозвучало это «раньше времени».

– Давай обсудим, что предстоит сделать! Пошагово…

* * *

Антон сам подсказал мне нужное направление мыслей. Вернее, подсказала пустая водочная бутылка, стыдливо прятавшаяся за мусорным ведром.

Я купила две бутылки той же марки. Запаслась сухим вином и текилой. Дожидаясь Антона с работы, съела бутерброд, щедро намазанный маслом, и сварила себе рисовую кашу. Советчики из интернета утверждали, что масло и каша обволакивают желудок и замедляют опьянение.

Вот и проверим.

Когда в двери провернулся ключ, я глотнула чуть-чуть вина для запаха и на секунду прикрыла глаза, настраиваясь. Мне нужно очень достоверно сыграть. Антон достаточно меня знает, чтобы заметить фальшь.

Но вряд ли он ждет ловушки от такой овцы, как я.

– Полинка, я дома!

Я обняла его, обнюхала ворот куртки. Запах, который мне когда-то нравился, сейчас вызывал тошноту.

Нет, так не пойдет! Мне нужно вернуться в то состояние, когда я действительно была влюблена. Будем работать по Станиславскому, а не по Михаилу Чехову: вживаться в роль любящей жены, а не изображать ее.

– Полина, нам нужно поговорить о том, что случилось. О людях, которые тебя…

– Чш-ш-ш! – Я прижала пальцы к его губам. Удивительно пошлый жест. – Антон, не хочу сегодня об этом. Устала, надо отвлечься. Давай устроим пьянку! Все серьезные разговоры переносятся на завтра.

– Ну-у-у… Ого! – Муж увидел из-за моего плеча водку и закуску, которую я приготовила на скорую руку. – Разносолов-то! Полинка, ты – чудо!

– А собираюсь быть пьяным чудом! Только, ради бога, давай не будем вспоминать, как меня похитили. Сегодня вечером хочу обо всем забыть.

Антон поцеловал меня в лоб.

– Ты умница и герой. Всё, раз договорились, – не будем об этом.

Первые две стопки я заставила его выпить без закуски. Ужин был легкий: всего лишь запеченная рыба с овощами. Мы выпили за наше здоровье, за нашу семью, за наше счастье и даже за нашего будущего ребенка. Я подливала мужу водки, а себе вина, и когда он отвернулся, высыпала в рот десять таблеток активированного угля. Его слова о ребенке вызвали у меня приступ смеха, который легко мог бы перейти в истерический. Но я вспомнила Сашу и перестала смеяться.

Мы включили «Друзей» и выпили еще вина. Потом еще водки. Антон, кажется, совершенно не пьянел, разве что развеселился и щеки стали розовыми, как у девушки.

– А ты знаешь, что есть приложение, которое генерирует крики зомби, полицейские сирены и все в таком духе? Я вот подумал: годится для занятий на беговой дорожке! Включаешь приложение – и шпаришь изо всех сил. А у тебя за спиной зомби клацают зубами.

Он скривил физиономию и протянул ко мне трясущиеся руки. Это было смешно и по-настоящему жутко. Я засмеялась. Лучше всего для тренировки подошел бы голос моего мужа, его приятный хрипловатый голос, такой чудесный, что хочется слушать и слушать, хотя разговорчивым Антона не назовешь…

Он пустой внутри, как выеденный панцирь краба. Я собирала такие у линии прибоя. В пустых раковинах живет голос моря. В панцирях может обретаться лишь какая-нибудь членистоногая тварь, дожирающая останки бывшего обитателя. Я смотрела на захмелевшего Антона и видела оболочку от человека, в которой по внутренним стенкам быстро и ловко снует кто-то вроде черной сколопендры. За пустыми глазницами иногда мелькает длинный суставчатый хвост.

Стало ясно, что алкоголь крепко ударил мне в голову.

От страха я начала хихикать. Это был нервный смех, но Антон ничего не понял. Лишь обрадовался, что ему удалось меня рассмешить. Он снова травил байки, пил, комментировал сериал и даже попытался дотащить нас до постели, но с этим ничего не вышло. Мы упали на диван и хохотали. Если бы нас снимала камера, зрители увидели бы самую счастливую пару в мире. Антон так смеялся над собственным анекдотом, что я заподозрила, будто он тайком от меня выкурил в туалете косяк. Сказала об этом – и мои слова вызвали новый взрыв смеха.

Сколопендра вырубилась первой. Я все время чувствовала чье-то гадостное присутствие. И вдруг – тишина. Рядом со мной валялся на диване дурачок и лепетал какую-то чушь о премии, которую мы просадим на Мальдивах.

Конечно, на Мальдивах! Мне вспомнился скандал, который закатил Антон, узнав, что я одолжила большую сумму коллеге. Он попросту считал эти деньги своими. И возмущался, что я так расточительна с его сбережениями.

Он отключился, когда я вышла в кухню. Болтал что-то – и замолчал. Из комнаты донесся храп. Я выключила телевизор, ощущая, как шумит в голове вино, набросила на Антона плед, подсунула подушку. Заботливая жена! Он лежал на животе, уткнувшись носом в наволочку, и похрапывал. Рука свешивалась до пола.

Антон крепко спал. Но я все-таки перемыла на кухне всю посуду и убрала пустые бутылки. Хотелось курить, но я поняла, что неосознанно тяну время.

Мне было страшно подходить к нему. Страшно даже дотронуться.

Пачку я положила на стол. Пусть будет на виду. Выкурю заслуженную сигарету, когда все выполню.

Зажигалка припрятана в шкафу под бельем. Я натянула перчатки, осторожно взяла ее за торцы. Присела на корточки возле дивана, ухватила Антона за руку.

Теперь самое сложное: вложить зажигалку ему в ладонь и сжать пальцы.

Я обхватила его ладонь своей. Прижала серебристый параллелепипед.

Подняла глаза – и обомлела.

Антон смотрел прямо на меня. Глаза полуоткрыты, в них плавает муть. Изо рта свисает ниточка слюны. Он что-то промычал, продолжая смотреть перед собой этим бессмысленным тусклым взглядом.

– Я тебе руку подниму, чтобы не затекла, – шепотом объяснила я.

Он не отреагировал. Я сдвинулась в сторону. Взгляд его не последовал за мной.

Рука Антона тяжелая и упругая, как резиновый шланг. Я осторожно переместила его кисть на подушку. Кажется, все получилось! Но сердце у меня подскакивало, как мячик, где-то чуть ниже гортани.

Зажигалку с отпечатками я обмотала двумя пакетами и спрятала в карман пальто на манекене. Опустила в мягкую черную глубину – как прохладную рыбешку выпустила в омут. Завтра отнесу ее Саше.

Утром меня разбудил шум из кухни. Льющаяся вода, звяканье тарелок, запах кофе…

– Полин, а где чашка?

Антон склонился надо мной, свежий и бодрый. Словно не пил вчера весь вечер, а принимал ванны с магнием.

– Какая чашка? – сонно спросила я.

– Моя, кофейная.

«Это не твоя кофейная чашка, тварь». Я широко зевнула:

– Не знаю… Наверное, помыла и переставила. Прости, башка не варит.

– Ничего, возьму другую! – Антон великодушно похлопал меня по плечу.

Я накинула халат и выползла в кухню. Голову действительно как сырой мешковиной набили. Надо же, разбудил, чтобы узнать, где его чашка! Не пожалел, не дал отоспаться после вчерашнего…