Текст книги "Посмотри, отвернись, посмотри"

На столе белела забытая сигаретная пачка.

Антон вытащил сигарету, похлопал себя по карманам.

– Елки-палки, зажигалку посеял!

Он посмотрел на подоконнике, заглянул в шкафчик. Ни в одном из тех мест, где мы обычно хранили зажигалки, их не оказалось.

– Спички возьми, – сказала я. Во рту пересохло.

– Спички тоже куда-то делись. Пора заглянуть в тайное место…

Антон направился в комнату. Я побрела за ним. Меня словно тащили на веревке, один конец которой был намотан на руку Антона, а второй обхватывал мою шею.

«Тайное место». Это мое пальто-призрак. Мы храним в его карманах и сигареты, и зажигалки… Как я вчера не вспомнила об этом?

Было ясно, что сейчас сделает Антон, но предотвратить это я не могла. Ощущение неизбежной катастрофы выбило из меня, как кулаком, остатки похмелья. Совершенно трезвая и до смерти перепуганная, я наблюдала, как муж подошел к манекену и сунул руку сначала в левый карман пальто, затем в правый – тот, куда накануне я спрятала зажигалку Беспалова.

Антон вскинул голову и уставился на меня. Мне показалось, лицо его как-то хитро скривилось.

– Я не понимаю, ты их выкинула, что ли? – обиженно сказал он. – Где все зажигалки?

– Не знаю, Антош…

– Здесь же были!

Он включил фонарик на телефоне и посветил в карман. На деревянных ногах я приблизилась, заглянула в драповое углубление. Пусто. Только табачные крошки желтеют на дне.

– Ладно, ложись, – раздраженно бросил Антон. – Ты вся бледная. Вот что значит – нет привычки пить! На улице покурю.

Он быстро позавтракал, собрался и ушел.

У меня дрожали руки. Я посидела на диване, собираясь с мыслями и пытаясь понять, что сейчас произошло. Где моя улика? Я была вчера пьяна, но не настолько, чтобы не помнить, куда ее спрятала.

Встала, подошла к пальто, сунула руку в правый карман, который Антон обыскал с фонариком пятью минутами ранее, и вытащила из него зажигалку Григория Беспалова.

* * *

По облегчению, отразившемуся на Сашином лице, я поняла: она боялась, что я не исполню обещанное. Молча протянула ей зажигалку в пакете. Она подняла глаза с безмолвным вопросом, я кивнула:

– Отпечатки в наличии.

– Как все прошло?

Я поежилась и честно призналась, что мне было страшновато.

– Догадываюсь! Он не заметил?

– Нет, Антон сильно напился. – Я не стала упоминать об утреннем инциденте. – Саша, а если тело Беспалова уже кто-то нашел?

– Тогда ничего не получится. Топай домой, я тебе напишу.

Два часа спустя на мой «конспиративный» телефон пришло сообщение: «Все получилось».

Я знала, что за этим последует. Как только Саша вернула зажигалку в карман Григория, на линию экстренной службы позвонили. Мужской голос сообщил, что наткнулся на тело в парке возле речки. На вопросы оператора отвечать не стал и нажал отбой.

Теперь нам оставалось только ждать.

Саша предупредила, что на быстрые результаты можно не рассчитывать. Сначала Беспалова обыщут, потом снимут отпечатки пальцев, пробьют по базе, и почти наверняка это ничего не даст.

– Если следак нормальный, он распорядится снять отпечатки с вещей, которые нашли на трупе.

– Если? – напряженно спросила я. – То есть могут и не снять?

– Запросто. – Саша пожала плечами. – Не станут заморачиваться. Им же легче, меньше возиться.

– А как же раскрываемость?

Она только фыркнула.

– Давай надеяться, что нам попадется добросовестный следователь, – помолчав, сказала я.

Отпечатки Антона есть в базе. Он сидел в тюрьме. Саша утверждает, что на такую фигуру не могут не обратить внимания при расследовании уголовного дела об убийстве. Сначала установят, что зажигалку брал Антон, затем я смогу подтвердить факт встречи и рассказать об их конфликте… «Его привяжут к убийству, – твердо сказала Саша. – Он им подходит, и его возьмут! А на допросах Антон расколется. И не таких раскалывали».

Я чувствовала, что за ее словами звучит невысказанное: «Какая им разница, убивал он или нет, его все равно возьмут». И это было неправильно.

Однако стоя вчера над храпящим мужем, я думала о том, как легко было бы придавить его голову сверху второй подушкой. Не рассуждала, смогу ли избежать наказания за убийство. Не взвешивала, хватит ли у него силы отбиться. Мне лишь хотелось, чтобы его не стало.

Все, с чем Антон соприкасается, погибает или портится. Я тоже испортилась.

Следующие несколько дней мы с Сашей ждали. Чем занималась она, мне не известно. А я жила обычной жизнью, разве что на пробежки больше не выходила. Съездила к родителям. Похоже, и они, и остальные родственники были уверены, что я сама срежиссировала собственное похищение, скрывая ссору с любовником. Со мной обращались ласково и осторожно, как с больной, подробностей не выспрашивали, чтобы не ставить в неловкое положение, и старались при первой возможности перевести разговор на другое.

Частные сыщики больше не появлялись. Не звонила и Ксения. Я не удивилась бы, объявись она как ни в чем не бывало. Ксения занимала мои мысли не меньше, чем Антон, но не сама по себе, а в контексте размышлений о собственной слепоте.

Как получилось, что я выбрала такую подругу и такого мужа?

Может быть, со мной что-то неправильно?

Выросшая в семье, где ирония была неотъемлемой частью общения, я и Ксении приписала это же качество. «Сарказм – ее вторая натура!» Ксения вдоволь поиздевалась надо мной. Говорить подруге гадости в лицо легко и приятно, если та воспринимает их как шутку.

Чем больше я об этом думала, тем сильнее чувствовала себя виноватой. Маленькой, глупой, жалкой. Господи, да я годами была для нее Чарли Гордоном, над которым можно издеваться вдоволь, – он на все отвечает добродушной улыбкой идиота!

У Антона хотя бы есть цель! Ясная, понятная.

Какая цель была у Ксении?

Стыд выжигал меня изнутри. Я не могла оставаться дома.

Саша, кажется, не удивилась, когда открыла дверь и увидела меня.

– Что-то случилось?

– Ничего. Можно у тебя посидеть?

Она молча отступила в сторону.

На матрасе лежала открытая книжка: Саша читала «Цветы для Элджернона». Это совпадение поразило меня. Неожиданно я начала говорить и говорила, пока не выдохлась. Саша молча слушала, усевшись по-турецки на матрас, в то время как я нервно мерила шагами комнату.

Наконец у меня закончились слова и силы.

– Да, они такое умеют, – непонятно сказала Саша. – Как каракатицы. Напустили черной дряни и смылись подальше.

– Нет, ты не понимаешь…

– Это ты не понимаешь, – перебила она. – Представь, что у тебя есть дочка. И с ней так же обошлись, как с тобой. Что бы ты ей сказала? Ну?! Только серьезно говори, не выдумывай ерунду.

– Я бы ее пожалела, – начала я. У меня вдруг стиснуло горло. – Сказала бы, что она ни в чем не виновата, что такие люди встречаются, и это как быть жертвой грабежа: виноват преступник, а не тот, кто недостаточно крепко держал сумку…

– Всё правильно. – Лицо Саши смягчилось. – Так и есть. А почему тогда ты себя судишь, будто сама себе злейший враг? Не разбираться в людях – это не преступление. Мою сестру убили. Скажешь, она сама была виновата? Это они душевные уроды, а не ты. И Олег, и Ксения твоя.

Я не окончательно ей поверила. Но гадостная болезненная муть, заполнявшая меня, стала не такой плотной.

Следователь позвонил Антону на четвертый день, рано утром. Я спала, но услышала, как муж, у которого был выходной, выбрался из постели и ушел на кухню. Оттуда доносился его голос, какой-то плоский и лишенный интонаций.

– Все в порядке? – сонно спросила я, когда он вернулся. – На работу вызывают?

– Вызывают, но не на работу. Разберемся.

Антон больше не уснул. Поворочавшись в постели, поднялся. Умылся, позавтракал и оделся быстро, как солдат. Хлопнула дверь.

«Сработало», – написала я Саше.

«Ок, ждем», – пришел ответ.

До обеда от мужа не было никаких известий. Я успела обрадоваться, что прямо с допроса его отправили в камеру. Как герои фильмов, которые убивают врага, засунув кончик его галстука между зубчатых колес, мы с Сашей незаметно подтянули Антона за рукав к телу убитого им человека, замочив его манжеты в крови. Шестеренки гигантской машины пришли в движение – и моего мужа затянуло в нее.

Я катала эту картинку в воображении, как мячик-антистресс.

А потом все закончилось. Вернулся Антон: уставший, озабоченный, но с виду спокойный.

– Где ты был? Я волновалась!

– Со следователем беседовал. Ффух! Устал!

Антон плюхнулся на диван. Глаза у него оживленно и весело блестели, и я заподозрила, что он выпил по дороге.

– Помнишь того мужика, который следил за тобой?

У меня чуть не вырвалось: «Беспалова?» В последний миг я спохватилась, что никак не могу знать его фамилию, и прикусила язык.

– Помню… Страшный такой.

– Его убили в криминальной разборке.

– Убили?!

– Обычная смерть для уголовника. На нем пробы ставить было негде. В кармане нашли зажигалку с моими отпечатками. Кстати, пришлось опознавать труп. Не самое приятное занятие! Потом я объяснил, что мы встречались, сидели-калякали о делах наших грешных, я попросил у него зажигалку, чтобы прикурить. Промурыжили меня еще немного – и отпустили.

– То есть к тебе никаких претензий?

– Откуда бы! – Антон потянулся и зевнул. – Только половину выходного убил на эти поездки. А в остальном все путем.

Глава пятнадцатая

Ранним утром Илюшин вышел из аэропорта в Новосибирске и махнул рукой, подзывая такси. Через полтора часа он был в Искитиме.

Вполне типичный город районного значения. Во дворах пенсионеры сушат белье. Вдоль дорог играют дети. Грязно, намусорено, но повсюду в палисадниках цветы.

– Святой источник посетить не хотите? – спросил таксист. – В поселке Ложок, тут неподалеку.

– В другой раз.

Они проехали мимо ободранного кинотеатра, мимо цементного завода, мимо бульвара без скамеек, засаженного тусклыми елями с побеленными стволами, мимо памятника Ленину. Вождь стоял, засунув обе руки в карманы. Он был пыльный.

– Вот ваш дом. – Таксист остановился возле пятиэтажки. – Подождать?

– Спасибо, обратно я сам.

На пятом этаже Илюшина уже ждали. На площадке курил, облокотившись на перила, жилистый тощий мужчина с темными сальными волосами, убранными в хвост. Пепел он стряхивал в лестничный колодец.

– Здравствуйте, Юрий Сергеевич, – сказал Илюшин.

– Здорово! – Нечаев выпустил дым и прищурился. – Ты – Макар? Ты сказал, у тебя дело насчет моей дочери.

Нечаев покачивался как пьяный, но темные глаза смотрели трезво, цепко и жадно.

Оценив масштабы этой жадности, Илюшин достал портмоне. Отсчитал три купюры. Держа их в пальцах, словно кусок мяса перед голодной собакой, раздельно сказал:

– Деньги вы получите, когда расскажете мне об Александре, и только при условии, что я сочту ваши слова убедительными. Попробуете ограбить – сломаю руку.

– Не особо ты похож на качка, – осклабился Нечаев.

– А вы проверьте, – ласково предложил Макар.

Некоторое время Юрий, казалось, всерьез взвешивал, не отобрать ли деньги. Илюшин видел его насквозь. Хитрый, лживый, жестокий… Только полным разложением местной полиции он мог объяснить, что Нечаев до сих пор на свободе.

– Юра, ты с кем там…

Дверь распахнулась, наружу высунулась женщина.

В первый миг Илюшин подумал, что это мать Нечаева, но вспомнил досье Бабкина и сообразил, что перед ним его жена.

Ей можно было дать лет шестьдесят. Изможденная, с серой, как у мертвеца, кожей. В запавшем рту не хватает зубов.

– Ступай, Юль, ступай, – отмахнулся Нечаев. – Мы пока тут с товарищем потолкуем.

– О чем?

– О дочке твоей! – Казалось, Юрий развеселился от этого вопроса. – О Шурке. Помнишь такую? Ну? Родила – и не помнишь?

– Помню… – Юлия обиженно скривила губы. – Она вроде замуж вышла?

– Иди домой, я сказал! – Нечаев перестал улыбаться.

Женщина исчезла бесшумно, как призрак.

Макар знал ее историю. Умница, отличница, мамина радость. Девочка в бантиках и чистом платьице. Из тех, что с пяти лет сами начищают свои туфельки, потому что в грязных гулять неприлично. Мама отправила ее поступать в Москву, оттуда девочка вернулась с мужем: разбитным, сильным, дерзким. Ее мать быстро сгорела от болезни. Юлия Нечаева родила двоих детей – и вскоре после рождения второй дочери пошла ко дну.

Макар видел такое и раньше. Предсказать это быстрое падение невозможно. Никто не способен предвидеть, что из девчушки, старательно протирающей свои туфельки, получится женщина, которая, если прикажет ее муж, будет жевать грязные ботинки.

У старшей девочки имелся внутренний стержень. Не всякая сбежит из дома в шестнадцать. Виктория жила в Новосибирске, работала официанткой. Перетащила к себе сестру, сумела пристроить в хорошую школу.

И однажды за ее столик сел Олег Макеев.

– Откуда внезапный интерес к Шурке? – нараспев спросил Нечаев. – Зачем она тебе сдалась?

– Хочу снимать ее в кино.

Макар не заботился о достоверности своего ответа. Нечаева интересуют только деньги. Спрашивает он даже не из любопытства, а для того, чтобы понять: удастся развести гостя еще на тысячу или лучше прижать хвост.

– Звездочкой, значит, будет моя младшенькая! – Юрий вытер мгновенно увлажнившиеся глаза. – Засияет на небосклоне российского кинематографа. По такому поводу, может, еще подбросишь?

«Артист, – оценил Илюшин. – То изображает мужика из народа, то возвращается к речи с претензией на интеллигентность. Сочится сарказмом, как драник маслом, и уверен, что может кривляться передо мной невозбранно».

– Вы мне пока ни слова про нее не сказали, – напомнил он.

– Ну, где она сейчас, я без понятия. Не видел ее года два. А что она подалась в актрисы – ожидаемо! Те, которых в детстве развращали взрослые, часто идут на сцену. Им требуется постоянное внимание, любовь публики. Шурка подсядет на него, как на иглу. А вы ей в этом поспособствуете.

– Развращали? – переспросил Макар, пропустив мимо ушей выпад Юрия.

– До сих пор себе не могу простить, что не убил тварюгу, – ожесточенно сказал тот. – Жил у нас старичок один на третьем этаже, Карамазов. С виду безобидный, как божья коровка. Я уже после узнал, что Шурка у него дневала и ночевала. Мы полагались на нее во всем, думали, она у нас самостоятельная, умная… А она после школы шасть к нему – и сидит часами. Я кое-какие справки навел… Оказался Карамазов убийцей.

– Кого он убил?

– Женщину и ребенка. У него и судимость имеется. – Нечаев говорил с уверенностью. Про слезы он забыл. – От Шурки я его отвадил, сломал ему пару ребер. Но, по-хорошему, таких нельзя оставлять жить. Это не люди. Вот чего я не могу себе простить: не защитил я родное дитя. До встречи с Карамазовым Шурка была другой. Нежной, ласковой… Испортил он мою девочку.

Нечаев обреченно махнул рукой и прислонился к стене.

– Карамазов – это настоящая фамилия? – спросил Макар.

– Ага. Дмитрий Ильич Карамазов. Паскуда.

В голосе Нечаева звучала неподдельная злоба.

Илюшин протянул ему первую купюру. Она исчезла мгновенно, как пылинка, которую всосал пылесос.

– После смерти Виктории где жила Александра?

– Сначала переехала сюда. Потом мы с ней в Новосибирск подались на время.

– Зачем?

– В институт поступать, то-се, – неопределенно сказал Нечаев. – Мне кое-какая работенка подвернулась. Шурка готовилась к экзаменам.

– На какой факультет? – заинтересовался Макар.

– Э-э-э… Не помню. Найдешь ее – спроси.

– И поступила?

– Нет, не вышло. Шура к тому времени только о деньгах думала. Искала папика, к которому присосаться. Родной отец ей больше был не нужен.

Горечь во взгляде, упавшие руки. «Гитару бы ему сейчас и шапку под ногами, – подумал Макар. – И заголосить с надрывом: “Папашу бросила дочурка! Все потому, что папа – урка”».

– Александра с кем-то встречалась? – наугад спросил он.

– Еще бы! – Нечаев усмехнулся. – Она мне ничего не говорила, но я все равно узнал. Слухами земля полнится. Мента она себе нашла, вот какая история. Опера.

– Не знал, что оперативники так хорошо зарабатывают, – нейтрально заметил Илюшин.

– Воропаев крышевал Центральный рынок на Мичурина. Это такие бабки, что нам с тобой десять лет надо пахать, и все равно даже половины не заработаем от того, что он имел за месяц.

«Нам с тобой». Юрий будто невзначай объединил себя и Макара в когорту честных людей, добросовестных трудяг.

Если верить досье, которое прислал Бабкин, Нечаев ни дня в своей жизни не работал, по крайней мере, официально. Он родился в Москве – младший сын в обеспеченной семье. Из него должен был вырасти мальчик-мажор. Свой «БМВ» на восемнадцатилетие. Свой бизнес – на двадцать пять. К тридцати большинство этих мальчиков уже не жили в России, а прилетали развлекаться на выходные из какой-нибудь порядочной, чистой, скучной европейской страны.

Однако с Юрием что-то пошло не так. Бабкин подчеркнул эту часть его биографии и подписал: «Непроверенные слухи».

Согласно этим слухам, Юрий в свои семнадцать то ли соблазнил, то ли изнасиловал пятнадцатилетнюю дочь знакомых. Спустя год ее же подсадил на наркотики. Пил, курил, кололся, дважды был под следствием за драки. Дела предсказуемо закончились ничем. В двадцать Юрий сколотил собственную музыкальную группу, разбил отцовскую машину, загнал мать в психушку и был пойман с кокаином. Дело снова развалилось.

Илюшин предполагал, что с группой могло бы что-то выгореть, будь у Нечаева хоть толика таланта. Сергей приложил ссылку на запись выступления его группы, чудом сохранившуюся в сети. Макар прослушал три песни и промурлыкал: «Трубадура добейте чугунным предметом!» Даже по меркам русской эстрады это было скверно.

В двадцать один год Юрий избил собственную мать. О причинах этого дикого поступка умалчивалось. Зато были известны последствия: отец вышвырнул сына из дома. Незадолго до этого Нечаев начал встречаться со студенткой Юлей Свешниковой и убедил ее бросить институт.

В конце концов их занесло в ее родной город.

Может быть, Юрий втайне ожидал, что рано или поздно его позовут домой. Что Искитим – лишь недолгая ссылка. Но через год родители Нечаева разбились на Аляске вместе с еще тремя туристами, севшими в один вертолет. Младший брат продал все имущество и переехал в Южную Америку. Юрий остался один.

«Барыга, скупщик краденого, наркоман», – говорилось в досье Бабкина.

– Возможно, Александра и сейчас живет с Воропаевым? – предположил Макар.

Нечаев отмахнулся:

– Она его бросила и свалила.

– Куда?

– В Москву, должно быть.

– Почему именно туда? – спросил Макар, не выдавая своего интереса.

Нечаев задержал взгляд на купюрах в его руке.

– Почему именно туда? – настойчивее повторил Илюшин.

– Не знаю я! Манит столица, манит огнями. Летят туда, как бабочки… Будто медом им намазано. Я там не был и не желаю. Где родился, там и пригодился, верно я говорю?

«Врет как дышит, даже без видимой необходимости».

– Как зовут Воропаева?

– Кирилл, – не задумываясь ответил Нечаев.

Вторая купюра исчезла в его руке.

– Как Александра перенесла гибель старшей сестры?

Юрий помолчал. У него был такой вид, словно он пытается понять, о чем его спрашивают. Макар уже хотел переформулировать вопрос, но тут Нечаев заговорил.

– Шура – человек холодный. И в детстве такой была, и выросла ледышкой. Сам посуди: у нее мать болеет, из квартиры не выходит. А Шура ее за два года не то что не навестила – даже не позвонила ни разу! Это ведь о чем-то говорит, а? Про себя я молчу. Меня в ее жизни будто и не существует. А ведь после Викиной смерти я для нее в лепешку расшибался. Она мне даже спасибо ни разу не сказала. Когда стал не нужен – выкинула, как старую тряпку. – Юрий широко взмахнул рукой в сторону лестницы. – Людей для нее нет, мы все – только функции. Старшая сестра ее кормила-поила – Шуре было хорошо. Умерла – Шуре плохо. Но не из-за того, что она любила Вику, а потому что сняли с довольствия. Понимаешь, о чем я?

– Вы хотите сказать, что по-настоящему она не страдала?

– Шура по Вике ни одной слезинки не пролила. На кладбище не ходила. Это тебе кто угодно может подтвердить. Думаешь, она хоть раз к матери подошла, обняла ее, сказала: «Мамочка, я сестру потеряла, а ты – дочку свою родную, давай вместе поплачем»? Ни слова мы от нее не услышали. Вот такой Шура человек.

Нечаев скорбно скривился. Макар с интересом наблюдал за мимикой его живого, пластичного лица.

– А от чего умерла ваша старшая дочь?

– От бабьей дурости, если говорить начистоту. Беременная полезла в Обь искупаться. Ну и все, с концами.

– Тело не нашли? – Илюшин был само сочувствие.

– С ней был ее парень, он сразу ее вытащил. Но уже поздно было. Он не смог Вику откачать. Хороший человек! А его еще и посадили.

– За что? – изумился Макар.

– А у нас, по-твоему, сажают за что-то? Не смеши. Отрицательный отбор идет полным ходом. Кому-то очень надо сгноить всех порядочных людей…

«Я и сам сидел», – мысленно подсказал Илюшин.

– Я и сам сидел, – печально сказал Юрий. – Лучше, честнее людей, чем на зоне, я нигде не видел.

* * *

Оперуполномоченный Кирилл Воропаев согласился на встречу сразу, как только услышал, что речь пойдет об Александре Нечаевой. У него даже голос изменился. Макар отчетливо расслышал, что опер вышел из комнаты, забитой людьми. В коридоре было гулко, тяжело звучали шаги Воропаева, а затем скрипнула дверь и засигналили машины.

Он не задал Макару ни одного вопроса. Не спросил даже, жива ли Александра.

С учетом того, что рассказал Юрий, Илюшин предположил, что девчонка что-то стащила у бывшего любовника или наградила неизлечимой болезнью.

– Торговый центр «Небеса» знаешь? – спросил Воропаев. – Встретимся в два, в кафе «Лагманная».

Макар прибыл на место за полчаса до назначенного времени и устроил наблюдательный пункт на втором этаже. Он стоял возле окна, дожидаясь, когда появится Воропаев.

Информации об опере у него было очень мало. Нечист на руку, тесно связан с криминалом. Макар попросил Бабкина собрать дополнительные сведения о Воропаеве, как и об упомянутом Нечаевым Дмитрии Карамазове, но на это требовалось время.

Когда на парковку въехал подержанный «Рено Логан» с помятым боком, Илюшин по-птичьи склонил голову набок.

– Так-так-так, – озадаченно проговорил он.

Из «Логана» вышел крепко сбитый мужчина в солнцезащитных очках, закурил, стоя возле машины. Макар не сводил с него глаз. Докурив, Воропаев пересек парковку и скрылся в здании.

«Грузный, а двигается плавно».

Спустя минуту Кирилл уже входил в кафе. Макар поднялся ему навстречу. Он улыбался и говорил что-то обезличенно-вежливое, но в голове у него работал сканер.

Джинсы: турецкий ноунейм. Поношенные, на штанинах въевшаяся грязь. Обувь: черные кроссовки. Выглядят так, словно до Воропаева их носили его старшие братья. Рубашка в мелкую клетку – мятая, тесная в груди. Отечественный пошив или рыночный Китай. Часов на запястье нет. Цепи на шее нет. Золотых печаток нет.

– Сигаретой не угостите? – с извиняющейся улыбкой спросил Макар.

Воропаев недоуменно поднял брови, но протянул ему пачку.

Илюшин взял сигарету и вышел, про себя кляня Юрия Нечаева.

Состоятельный человек не мог ездить на такой машине, не мог носить эту одежду. А главное, никогда не стал бы курить «Честерфилд».

Вся подготовленная стратегия оказалась ошибочной.

Вертя в пальцах ненужную сигарету, Илюшин на ходу пытался перекроить схему задуманного разговора. При встрече Воропаев уставился на него настороженно, на улыбку не ответил улыбкой. Никакого дружелюбия, даже показного. Его что-то всерьез беспокоило, а Илюшина он считал потенциальной угрозой.

И на что это похоже?

Завибрировали часы на руке – звонил Сергей.

– Так, по Воропаеву… – неспешно начал он.

– Давай живее, я уже докуриваю!

Три секунды ошеломленного молчания. Бабкин не стал ничего уточнять и быстро заговорил:

– Опером работает с двадцати трех лет, устроился сразу после института. У начальства на хорошем счету. С женой в разводе, детей нет, разошлись полгода назад. На нем числится двухкомнатная квартира и дача площадью аж сорок пять квадратов. Я проверил бывшую жену и его родителей. У нее доля в пятнадцать метров, у родителей ненамного больше: пятьдесят три квадратных метра в совместной собственности. Больше ничего. Если он маскируется, то очень тщательно.

– Да не маскируется он! – с досадой сказал Макар. – Спасибо, Серега, ты очень помог.

При виде Илюшина опер отложил меню в сторону.

– Один лагман, один эспрессо, – сухо попросил он официантку.

– Мне только кофе. – Илюшин сел, пытаясь сообразить, какие отношения связывали Воропаева и Нечаеву.

Кирилл сидел с виду расслабленно, но Макар улавливал волну напряжения, исходящую от него.

– Давайте я сразу к сути перейду, – сказал он.

– Давай сразу на «ты» перейдем для начала, – перебил Воропаев.

– Договорились. Я сейчас веду наблюдение за неким Антоном Мисевичем. Раньше его звали Олег Макеев. Мисевич недавно женился, меня наняли родственники жены, чтобы проверить его биографию. Он вызвал у них подозрения.

Воропаев усмехнулся:

– Обоснованные подозрения, что тут скажешь.

– Он утопил свою подругу с новорожденным ребенком и отсидел за убийство по неосторожности, если я правильно понял, – сказал Макар.

– Правильно. Редкая гадина твой Макеев.

– Я изучал его дело и таким образом вышел на Нечаеву. Поговорил с ее отцом. Тот упомянул, что вы с ней встречались около года.

Воропаев усмехнулся:

– Ну, допустим.

– Он в чем-то соврал? – спросил Илюшин.

– Когда она встречалась со мной, у нее было другое имя – Света Сулимова. У нее много чего было другого. Я ее не виню, каждый выживает как может. Но только я вот чего не пойму, Макар Андреевич… Ты следишь за Макеевым. А Саша-то тебе зачем?

Илюшин понял, что от выбранного ответа зависит, будет ли Кирилл продолжать с ним разговор или соврет, что уже забыл бывшую подружку, и уйдет, ничего не сказав.

Он быстро сопоставлял факты.

Воропаев немедленно согласился увидеться, когда Илюшин упомянул фамилию Нечаевой. Она встречалась с ним под чужим именем, но опер только что назвал ее не Сулимовой или Нечаевой, или, допустим, «этой девкой», – он назвал ее Сашей. Воропаев был очень напряжен, хотя пытался это скрыть. Он сказал: «Я ее не виню – каждый выживает как может».

Илюшин решился.

– Дело вот в чем… Я подозреваю, Александра крутится где-то неподалеку от нашего фигуранта. Засечь ее нам ни разу не удалось, так что уверенности у меня нет. А мой босс вообще считает, что это чушь на постном масле и нечего пасти Мисевича. Я всего полгода работаю, что ему мои слова! Но я, честно говоря, опасаюсь, что как только мы снимем наружку, Нечаева себя проявит… Что тогда сделает Мисевич? Он скользкий и рисковый. В общем, не нравится мне эта ситуация. Девчонку жалко…

Макар выглядел растерянным: молодой парень, которого взяли в частную контору, и он изо всех сил отрабатывает оказанное доверие. Все построения – на одной интуиции. Что не помешало ему прилететь в Новосибирск и рыть носом землю уже здесь. А мог бы сидеть в Москве – что ему та Нечаева! Стремится доказать начальству, что умнее всех…

Все эти мысли Илюшин мог прочитать у Воропаева на лбу, словно бегущую строку.

– Дура, какая же дура, – обреченно пробормотал тот. – Я надеялся, у нее это перегорело… Все-таки она рванула за ним….

Илюшин мысленно поздравил себя со ставкой на правильную лошадь.

– Расскажи мне о ней что-нибудь, – попросил Макар. – У меня даже фотки нормальной нет…

Поколебавшись, оперативник открыл галерею на телефоне. Показал Илюшину.

Макар про себя чертыхнулся. Именно такие ангельские с виду девицы сеют смуту и несут погибель народам. В памяти всплыла растиражированная картина Омара Райана «Девочка и чудовище». Причем он даже не мог сказать определенно, кого именно из этих двоих напоминает ему Нечаева.

– Можно?

Макар переснял фото с экрана быстрее, чем Воропаев успел отказать.

– Попросил бы – я бы тебе прислал, – буркнул тот. – Что тебе про нее рассказать? Сашка – умная. Сильно изувеченная: сначала родителями, потом всей этой историей с гибелью сестры. Хитрая, наивная.

– Как это сочетается?

– Ну смотри: она подкатила ко мне, потому что надеялась у кого-то выпытать, что на самом деле случилось с ее сестрой. Озаботилась поддельными документами. Но не сообразила, что я пробью эту липу за пять минут. Дальше мне просто стало интересно, что еще барышня придумает… Я начал за ней наблюдать.

«И втрескался по уши».

– Лживая. Скрытная. Она мне о себе за все время не выболтала ни слова правды. Очень целеустремленная. Если что-то захотела, вгрызается зубами и когтями, как зверь. Саша от каждого берет то, что ей надо. Спортивная, тренированная. Она сильнее, чем кажется. Не сказать что разговорчивая. – Воропаев усмехнулся. – В основном я болтал, она слушала и мотала на ус. Абсолютно безбашенная. Я не психолог, но у нее, по-моему, склонность к суицидальному поведению. При мне она дважды чуть не покончила с собой. Вот просто: стоял человек рядом, улыбался – а в следующий момент уже шагнул на рельсы, фигурально выражаясь. Ярости в ней много, она ею забита под самую крышечку. Прямо ходячий улей с дикими пчелами.

– О чем она у тебя допытывалась? – бесхитростно спросил Макар.

– Ну, это вроде бы очевидно. О том, что на самом деле случилось с ее сестрой. Суд заключил, что это было убийство по неосторожности…

– А ты немного подправил эту картину, верно?

Воропаев помолчал.

– Саша все знала и без меня, – сказал он наконец. – Ее больше интересовали детали… Кое-чего я не стал ей рассказывать, пожалел.

– Например?

– Например, как ее сестра оказалась в воде. У нее схватки, ребенок уже идет наружу, а Макеев пихает ее в реку. Почему она просто не села на берегу и не отказалась идти? Зачем вообще вышла из машины? Вся защита Мисевича строилась на том факте, что Виктория сама решила рожать в воде. Это подтверждалось экспертизой: у нее на теле не было ни одного синяка, а у него – ни единой царапины. Если бы он потащил ее силой, она бы отбивалась. Остались бы следы.

– Ослабла от сильных схваток, от боли перестала соображать, – предположил Илюшин.

Воропаев кивнул:

– Возможно. Но на берегу в утро убийства оказалась компания молодежи, приехавшей на пикник. С ними был мальчишка. Семь лет, неуемный пацан… Пока старшие разгружали машину, он удрал к реке. И знаешь, что он рассказывал? Нечаеву подталкивали к воде двое мужчин. Не один, а двое. Если это правда, становится понятнее, почему она не сопротивлялась. Против двоих у нее не было шансов. Может, она надеялась переплыть реку и спастись…

– Почему мальчик не давал показаний в суде?

– Да какой суд! Там родители мгновенно подсуетились: пацаненок заголосил, что все выдумал, никого не видел, на берег не ходил.

– Но ты ему веришь, – утвердительно сказал Макар.

– Я его не знаю, как я могу ему верить или нет! Коллега, который с ним общался, считает, что мальчик не врал. Он ему сначала все это выложил в неформальной обстановке. Сидел на пригорке с прутиком в руке и болтал: вот, мол, подсматривал из-за камышей, как два дяди толкали в воду толстую тетю… А потом, как дошло до дачи показаний, в дело вступили папаша с мамашей. Не захотели, чтобы их сын в подобном участвовал. Их можно понять.