Текст книги "Посмотри, отвернись, посмотри"

Мы забирали товар у папашиного знакомого. Отец связывался с покупателями, я работала курьером. Таких, как я, называли минёрами. Вроде как мы минируем город, ага. Сомнительный юмор. Пару раз приходилось работать трафаретчиком. Я писала на тротуаре или на фасаде по трафарету: «Соль, смеси для курения» – и номер телефона. Объявления долго не жили, но привлекали кого надо.

В городе я впервые встретила своих конкурентов.

Почти все они были школьниками-старшеклассниками или студентами.

Таких, как мой отец, называли диспетчерами. Я отправляла отцу координаты закладки с фотографией. Папаша дожидался от клиента перевода, и тогда сбрасывал ему мою инструкцию.

Быстро и просто.

Почти все закладчики, которых я видела, были торчками. Однажды папаша и мне предложил:

– Не хочешь попробовать товар? Чуть-чуть! Надо же понимать, чем торгуешь…

Голос убедительный, улыбка мягкая.

– Все бесплатно, богом клянусь! Не думай, что я хочу нагреть руки на родной дочери.

Я посмотрела на него, на горку товара на столе… Вспомнила бессмысленный взгляд матери. Промурлыкала в ответ:

– Тебе надо – ты и пробуй.

И по изменившемуся лицу папаши поняла, что все сделала правильно.

Очень скоро мне пришлось узнать, что средний срок работы таких, как я, – около четырех месяцев. А потом задержание и камера. Закладчики – расходный материал. Добраться до них ментам проще всего. Это вам не диспетчера отлавливать! Да и бдительные граждане могут навалять. Как-то раз обнаглевшего закладчика, который неделю подряд прятал товар на детской площадке, обстрелял из окна жилец соседнего дома. В тюрьме оказались оба.

Сначала мы с отцом каждые два дня гоняли за новым товаром. Брали небольшими объемами, чтобы если, не дай бог, попасться, то сесть не на всю катушку. Но постепенно и я, и отец расслабились. Куда проще закупиться раз в неделю, а потом спокойно торговать.

Однако риск рос.

И рисковал, конечно же, не отец.

Ему следовало бы опасаться, что при задержании я заложу его первого. Но он не боялся. И подумав, я поняла, что папаша прав.

Я ненавидела его всей душой. Но сдавать его ментам я бы не стала. Это скотство.

У меня теперь был счет в банке. Каждую неделю я пополняла его. Деньги все прибывали, и я впервые познала своеобразное чувство радости при взгляде на растущую сумму.

Прежде деньги означали только выживание. Теперь они гарантировали мое будущее.

И посмертное будущее Вики. Во сне ко мне приходила сестра и молча смотрела на меня. Я знала, что означает ее взгляд: тот, кто убил ее, остался жив и через четыре года выйдет на свободу. Вика спрашивала, как я могла это допустить. Почему не кричала на судебном заседании, что перед нами убийца? Почему не заставила следователя поверить мне?

В этих кошмарах Вика всегда толкала перед собой коляску. Я подходила, не дыша, откидывала полог… Внутри было пусто. И эта пустота во сне ужасала сильнее всего.

Я просыпалась с криком, в слезах.

И кто утешал меня?

Мой собственный отец.

Есть вещи, которых я не могу объяснить. Он баюкал меня, прижимал к себе и шептал, что все плохое позади. Человек, который пытался продать дочь своему приятелю, гладил меня по голове, грел молоко и заботливо размешивал в нем ложечку меда, чтобы я быстрее уснула. Он даже пытался читать мне книжки. Вернее, книжку. Подарок Карамазова, который я всюду возила с собой. Под спотыкающееся отцовское бормотание, ничуть не напоминавшее прекрасный карамазовский баритон, я засыпала и до утра спала без снов.

Два месяца подряд мы мотались с отцом из городка на материк, а затем папаша нашел для нас угол в бывшей коммуналке. Это было жилье одного из его многочисленных приятелей. Об участи приятеля я не спрашивала. В соседях у нас жили престарелые пьянчужки, тихие, как покойники. Мы называли наш угол берлогой.

Безопасное место.

По иронии судьбы комната оказалась похожа на ту, в которой мы с Викой провели два года. Даже трамвай звенел под окнами. Войдя, я подумала, что моя судьба проезжает по одним и тем же маршрутам. Вот я снова с отцом и снова работаю на него. Но это сходство видимое. Приглядываешься – и замечаешь, что и вагоны другие, и пейзаж изменился, и ты уже не тот безбилетный пассажир, каким был в прошлый раз.

Я продержалась в закладчиках так долго, потому что была лучше всех. И еще потому, что меня прикрывал отец. Крупные продажники сами сдают курьеров, это давно не секрет. В обмен полицейские не трогают крупного барыгу, зато делают план раскрываемости по мелким наркоторговцам. Всем выгодно, правда?

К тому же многие закладчики напиваются перед тем, как выходят в город. Без бухла их трясет. Ты прячешь наркоту на виду у всех, частенько в очень людных местах. Ты можешь попасться на любом этапе.

Мне страшно не было. Напротив: когда я выходила работать, мозги словно очищались от примесей. Я становилась хладнокровной, осмотрительной и в то же время азартной.

Угрызения совести? Ну уж нет! Каждый нарик, покупающий у нас соль, – просто булыжник в том пути, который я мощу день за днем, час за часом. Каждому своя дорога из желтого кирпича. Не у всех, знаете ли, она приводит в Изумрудный город.

Когда сестра была жива, она как-то заговорила со мной о том, что я творила для папаши.

– Вика, если это не буду делать я, сделает кто-то другой.

Я пыталась объяснить, что наркоман по-любому купит дозу. Так какая разница, кто ее продаст? Отец часто повторял, что мы удовлетворяем растущий спрос населения. Так и выглядит капитализм.

В экономике я ничего не понимаю, зато насмотрелась на нариков. Они вызывали только презрение. Никто не подсаживал их насильно. Это был их выбор.

Их собственный, ясно? Я здесь ни при чем.

Мне казалось, этот аргумент ничем не перешибить.

– Каждый сам творит свое зло или свое добро, – сказала сестра. – Ты увеличивала количество зла в мире. Что бы ты ни думала о себе, но делала именно это. Представь, что стоишь перед Богом. И он спрашивает, зачем ты поступала так плохо. Что ты скажешь ему? Снова заведешь пластинку про наркоманов? Но он спрашивает о тебе и только о тебе. Пусть другие сами отвечают за свои поступки. Ты в ответе лишь за свои.

На это я, естественно, сообщила, что ни в какого бога не верю, так что пусть оставит свою религиозную агитацию при себе.

– Это вовсе не религиозная агитация. – Вика улыбнулась, будто мы с ней говорили о забавных вещах.

На этом тема была закрыта. Если бы сестра продолжала давить, если бы добилась от меня признания, что я конченая мразь, раз помогала папаше, – не представляю, как бы я дальше жила рядом с ней.

Мы с отцом уже полгода работали на материке, и я задумалась, как бы поставить вместо себя других закладчиков.

Мое везение рано или поздно закончится. А в тюрьму мне нельзя. У меня есть дело! Мысль о нем помогала продержаться все это время. Не скуриться, не сторчаться… А ведь было столько возможностей!

Новых закладчиков я отыскала сама. Оказалось проще простого: всего лишь предложила двоим постоянным покупателям присоединиться к нам в обмен на снижение цены за товар.

Оба согласились не раздумывая.

С этого момента я практически ушла с улицы. Папаша поздравил меня с карьерным ростом и зачем-то подарил бутыль коньяка. Сам же ее и выпил.

Первого моего закладчика взяли спустя четыре месяца. Как по учебнику! Второго – еще через два. Я спокойно заменила их новыми, благо недостатка в желающих не было. Если люди – идиоты, глупо этим не пользоваться.

Но затем что-то пошло не так.

Двоих новичков отловили в течение недели. То ли я завербовала кретинов, которые мгновенно спалились, то ли менты стали работать лучше.

Неделя! Черт, слишком быстро.

У меня была заныкана большая партия товара. Я рассортировала ее, связалась с покупателями… Не буду вдаваться в подробности. И вот я снова на улице, выполняю работу мелких курьеров. Ни дня простоя! Мне было весело, как взрослому человеку, забравшемуся на детскую горку. Об опасности я не думала. Здесь действует тот же принцип, что и с выпившим водителем, которого опытный гибэдэдэшник вылавливает из ряда, словно одну-единственную больную рыбешку из косяка здоровых. А все потому, что у хорошего мента чутье на чужой страх. Чем вы спокойнее, тем выше шансы пройти или проехать беспрепятственно.

Сто раз в этом убеждалась.

Я спрятала закладку в перилах магазина. Это была обрезанная полая труба, и пакетик улегся внутри как родной. Продуктовый в подвале давно закрыт. Народ здесь не ходит. В трубу полезут разве что детишки, но днем в будни все они в школе. Мимо прошла молодая мамаша с коляской, и я проводила ее равнодушным взглядом.

Раньше во всех матерях я видела Вику. Но со временем они перевоплотились для меня в идеального курьера. Тетка с коляской, особенно если ребенку больше года, может шляться где угодно. Поставь рядом свое дитятко с соской во рту – и даже самая вредная бабка, сидящая у окна с биноклем, не заподозрит закладчика.

Получив оплату, я сбросила заказчику координаты. Мимо проехали менты, включив люстру на крыше своей ржавой таратайки. Я помахала сумкой, будто в растерянности: приличная молодая девушка, обнаружившая, что любимый продуктовый закрыт.

Если у мусоров нет наводки, они ориентируются на внешний вид. Слава богу, в этом они довольно консервативны. Закладчик в их представлении – кто-то вроде американского рэпера, пересаженного на местную почву. Минус золотые цепи, плюс размер к неопрятной толстовке, обязательно с капюшоном, накинутым на голову даже в самые теплые дни. Темные очки, широченные штаны. Грязные кроссы. Выйдите в таком виде в какой-нибудь заросший парк, пользующийся дурной славой у местных, – и засекайте, как быстро к вам подскочит патруль. А уж если вы сфотографируете поросшие мхом корни дерева, ваши шансы вырастут вдвое.

У меня аккуратно уложенные волосы, открытое лицо. Футболка, брючки, в руке поводок – да-да, тот самый! Студентка, вернувшись из института, вывела погулять свою болонку. У меня часто спрашивают дорогу – я выгляжу безобидной и милой.

Клиент появился раньше, чем я успела уйти. Меня, само собой, не опознал, – он же никогда меня не видел! Я наблюдала с другой стороны улицы, как он шарит в трубе и, пошатываясь, отходит за угол дома.

Это был совсем мальчишка. Лет шестнадцати на вид. Точно не старше семнадцати. Я не ожидала, что он будет таким молодым. Ему явно было паршиво, и он плохо соображал, что делает. К трубе поперся, не оглядываясь по сторонам. Никакой осторожности!

Мне-то, собственно, без разницы… Это его жизнь, не моя.

Спрятав ненужный поводок в сумочку, я зашла в соседний магазин, купила воды. Не знаю, что заставило меня пойти за угол дома, сжимая в руке пластиковую бутылочку.

Он сидел там. Прямо на земле, прислонившись спиной к стене. Дворик был тихий и безлюдный, из таких мест, в которых за целый день можно увидеть только кошек да голубей. Они там и были. Птицы ворковали, бродя по тротуару. Кот грелся на капоте машины.

Паренек был мертв. Может, употребил слишком много. Или притащился за дозой из последних сил, и мой пакетик оказался последней каплей… Я не знаю. Но в отличие от моей сестры, казавшейся в морге пластиковым подобием самой себя, он выглядел так, будто очень устал от жары и присел отдохнуть.

Он выглядел так, будто две минуты назад был жив.

Черт, я не знаю, не знаю, как это объяснить! Ведь он и в самом деле две минуты назад был жив… Но эта жизнь словно еще теплилась в нем, хотя в действительности он умер, можете мне поверить. Умер насовсем. Мне не нужно было щупать его пульс или светить в глаза фонариком, чтобы знать это.

Мальчик сидел, склонив голову на плечо и глядя на кусты возле ограды. Как будто там пела птица и он прислушивался к трелям.

Он и правда был совсем юный. Одиннадцатиклассник, наверное. Щегольская обувь: ботинки, а не кроссовки. В пальцах зажат светло-голубой носовой платок, чистенький, тщательно проглаженный по сгибам. Я вдруг представила, что этот платок ему гладила мама… Или старшая сестра.

Меня будто в сердце толкнули.

Я попятилась и быстро пошла прочь. Миновала магазин, в котором покупала воду, но, не пройдя и ста метров, вернулась.

Пожилая кассирша подняла на меня глаза:

– Что-нибудь забыли, девушка?

– Там парень лежит… – выдавила я. – За углом серой пятиэтажки… Мертвый… Вызовите полицию, пожалуйста.

Она о чем-то спрашивала вслед, но я уже спешила прочь. Не нужно было ей ничего говорить! Но стоило представить, что он будет валяться во дворе, пока его семья мечется, пытаясь отыскать сына по больницам, и меня прямо переворачивало.

Я бездумно ходила по городу, не замечая, где иду. Стемнело, зажглись фонари. Только тогда я повернула домой.

Папаша сидел перед телевизором. Увидев меня, он встревожился:

– Ты плохо себя чувствуешь?

Я мотнула головой.

– Что случилось?

– Кому-то подавали платок… Не помнишь, за что?

– Чего?

– В книге. Забыла название. Платок подавали…

Мне не хватало воздуха, я задыхалась. Отец забеспокоился всерьез: вскочил, принес воды, заставил меня выпить…

– Тебя не изнасиловали, а, Шур? Может, к врачу?

– Нормально все, – выдавила я.

– Что за платок-то?

– Неважно…

Я выползла на балкон, села в углу прямо на загаженный голубями пол. Отец за мной не пошел. Понял, что мне надо побыть одной.

Когда я вернулась, он заметно приободрился:

– Другое дело! А то ведь лица на тебе не было… Расскажешь, что случилось?

– Я завязываю.

– В каком смысле?

– Ты понял в каком.

Отец пытался меня переубедить, но даже ему быстро стало ясно, что мое решение окончательно. Я впервые воочию увидела, что творю. «Ты увеличивала количество зла». Умер бы этот глупый мальчик, не продай я ему товар? Наверное. А может быть, и нет. Может, близкие заметили бы, что с ним происходит, и успели вызвать скорую.

Но на его пути оказалась я.

– Ну и чем ты будешь заниматься? – спросил, не добившись своего, отец.

Я пожала плечами. У меня нет образования, нет профессии, нет опыта… Может, сунуться в кафе, где работала Вика? Вдруг им требуются официантки.

– Есть одна идея, – доверительно начал отец. – Пахоты немного, доход приличный. Выходить будешь только по собственному желанию. Времени свободного – навалом.

Он начал рассказывать.

Это была не идея, а продуманный план! Очевидно, папаша давно крутил его в голове – еще с тех пор, когда я жила с ними.

Род моих будущих занятий он даже не пытался замаскировать. Себе он отвел роль сутенера, мне – проститутки «для солидных господ». Папа особенно подчеркивал, что я буду иметь дело только с уважаемыми людьми.

– Слушай, а маму ты не пытался продавать? – с искренним любопытством спросила я.

– Сдурела? – Отец явно оскорбился. – Ты за языком-то следи, Шура. За такое в морду бьют вне зависимости от пола.

– А какая разница? – Я смотрела на него, действительно пытаясь понять. – Нет, серьезно! Почему меня ты готов отправить на панель, а маму – нет?

Понимаете, я была уверена, что ответ куда сложнее, чем «Маму я люблю, а на тебя мне плевать». Потому что все было не так. Это меня отец любил – ну, насколько он вообще способен на это чувство. Я ему напоминала его самого. А мама давно уже не вызывала у отца ничего, кроме раздражения. Она вела жизнь гусеницы: большую часть времени, если не была под кайфом, спала или ела.

– Глупая ты девка. – Он и в самом деле обиделся. – Жена – это жена. Она сама по себе. А ты – часть меня, понятно? Без меня и тебя бы не было.

Я рассмеялась. Так вот в чем дело! Оказывается, папа считает меня своей собственностью.

– Я не буду заниматься проституцией, пап.

– Ну а чем будешь-то?

– Пока не решила.

Отцу с его бредовыми планами удалось заставить меня ненадолго забыть о сегодняшнем дне и о мальчике, которого я убила. Он вздыхал, кряхтел и был очень недоволен моим отказом. «Приползешь через пару лет, а уже кондиция у тебя будет не та!» Выговорившись, он захрапел. И даже во сне, кажется, возмущался, что я не пожелала совершить для него такую малость!

Пока мы с отцом работали на материке, он знакомил меня с самыми разными людьми. Многие из них мне симпатизировали. Даже до такой тупицы, как я, понемногу дошло, что Вика была права: я умею нравиться. Мне не нужно прикладывать усилий, чтобы человек захотел поболтать со мной или оказать небольшую услугу.

Мой план пока исполнен только наполовину: я кое-что скопила. По меркам богачей это были не деньги, а слезы, но мне, вылезшей из нищеты, сумма казалась вполне приличной.

Кроме денег, требовалась информация. Я хотела знать, как живется за решеткой Викиному убийце. Бьют ли его? Мучают ли? Чем он занимается целыми днями? Могут ли ему скостить срок за приличное поведение?

Стала наводить справки. Следователя, который занимался убийством Вики и ее ребенка, пришлось отбросить, как и оперативников его группы. Все они меня помнили.

Я была вынуждена потратиться, чтобы получить необходимые сведения. Уже через несколько дней знала, какой спортивный клуб посещают нужные мне люди.

За свои деньги я получила нечто вроде досье. Лаконичного, даже скупого. В нем содержались важные материалы. Из троих оперативников, которые могли быть мне полезны, одного мне не удалось бы заинтересовать ничем, кроме денег, – он предпочитал взрослых женщин. Очень взрослых.

Второй, двадцати восьми лет, не был женат и являлся постоянным клиентом проституток. Я пометила его как возможный вариант.

Третий, крепкий дядька за тридцать, в банных вечеринках и визитах к девкам замечен не был. Женат, но супруга обосновалась на даче в пригороде, а он – в городской квартире. Не слишком похоже на счастливый брак…

Спортивный клуб назывался «Жемчужина». Я заглянула туда без всякого умысла. Обычная рекогносцировка местности. Клуб как клуб, простецкий, без изысков. Основной контингент – мужики-работяги. Возле стойки выстроилась целая очередь, там шумели, возмущались и голосили про нехватку полотенец. Я подошла ближе и увидела бумажный лист, приклеенный скотчем прямо к стойке: «Требуется администратор».

Иногда события складываются так удачно, будто их, словно козыри, подкладывают в твою раздачу. Мой ангел-хранитель подбросил это объявление в первый же день, когда его разместили на сайте и в клубе. Я добилась от очумелой девицы на ресепшен, чтобы меня отвели к менеджеру, и час спустя получила первую в своей жизни официальную работу.

Глава восьмая

Я – администратор. У меня куча обязанностей. Я отвечаю на звонки, записываю клиентов на тренировки, выдаю браслеты и полотенца, запираю вещи в сейф, улаживаю конфликты, слежу, чтобы все надевали бахилы и, если надо, заменяю уборщицу. Щеки болят от улыбки: я постоянно скалюсь. Испытательный срок позади, но я по-прежнему из кожи вон лезу, чтобы быть у начальства на хорошем счету.

Со мной каждый день заигрывают клиенты. Мне достается внимания больше, чем любой из наших девчонок.

Это не прибавляет популярности среди коллег.

Плевать! Я здесь не для того, чтобы меня любили.

Три раза в неделю после окончания своей смены я спускаюсь в тренажерный зал. Для сотрудников клуба открыт бесплатный доступ. На мне скользящие брючки-шаровары и топ, не закрывающий живот.

Пользоваться духами в тренажерке запрещено. Но я наношу на шею сзади единственную капельку парфюма, который пахнет мускусом и горькими цветами. Запах может почувствовать только тот, кто окажется рядом со мной.

Почти всегда это Кирилл.

Кирилл Петрович Воропаев, оперативник, тридцать четыре года. Выглядит на сороковник. И неудивительно: в те дни, когда Воропаев не тренируется, он бухает. Живет один. Щетину сбривает раз в неделю. Стрижется в районной парикмахерской, куда я не отвела бы даже дворнягу срезать колтун с задницы.

Прищур, живот, отвислые щеки. При этом он массивный мужик, крупный, кривоногий, широкоплечий. Воропаев похож на битого жизнью кабана, которого бросила его свинья. Он уже дважды заводил отношения с тетками из тренажерки, но дальше неловкого перепихона дело не пошло.

В женской раздевалке можно многое узнать, если сунуть в уши наушники и притвориться, будто слушаешь музыку.

Познакомиться с Воропаевым оказалось проще простого. В зале постоянно маячил дежурный тренер, но тот сразу уяснил, что за индивидуальные тренировки мне платить нечем, так что особого интереса не проявлял. Самый нажористый клиент – сорокалетний офисный дрищ, решивший привести себя в форму. Такие сразу покупают программу на полгода, начинают жрать белковый корм, как больная кошка – лечебную травку, потеют в зале по пять раз в неделю и каждое утро измеряют растущий бицепс сантиметром. Вот это – платежеспособная категория! Не то что голытьба вроде меня.

Я похлопала на Воропаева ресницами и спросила, как пользоваться тренажером.

Через неделю он уже составлял для меня программу индивидуальных тренировок.

Но самое сложное было не в этом.

Понравиться одинокому мужику – плевое дело! А вот затащить его в постель, оставив в убеждении, что это целиком его инициатива, пригреться в этой постели и заставить себе доверять… Такого я раньше не делала.

Воропаев сразу пробил меня по базе. К этому я была готова. У кадровиков лежала копия не моего паспорта, а некоей Светы Сулимовой, похожей на меня лишь отдаленно. Понятия не имею, кто это такая. Паспорт спер для меня один из папашиных знакомых.

Со Светой и общался Воропаев.

Сулимова не имела в биографии ни единого пятнышка. Жила с мамой и бабушкой. Переходила дорогу только на зеленый.

Так что Воропаев видел не меня. Он видел милую девочку, которая не поступила в медицинский («Я мечтала лечить людей!») и устроилась администратором в спортивный клуб.

Чистая, нежная, скромная!

Конечно, Света отличалась от меня. Но девушки так меняются, когда взрослеют. На фото в паспорте была щекастая темноволосая толстушка. Четырнадцать лет! Детский взгляд, пухлые губы. Я боялась, что Воропаев станет рыть и наткнется на заявление об утере паспорта, но мне повезло.

Я почти не красилась. Смущалась, когда слышала мат. Часто улыбалась Воропаеву и трепетала ресницами. Он быстро просек, что я влюбилась в него по уши, и, кажется, обалдел.

Я бы на его месте задалась вопросом, в чем подвох. Отчего красивая юная девушка западает не на ровесника, а на потасканного мужика без денег и харизмы?

Но мой опер напряг мозги и припомнил, что девушки, воспитанные матерью, часто ищут в любовнике отцовскую фигуру. Психологические теории всегда готовы дать пинка здравому смыслу.

На том он и успокоился. Если бы самомнение мужиков можно было конвертировать в деньги, нас окружали бы Ротшильды.

Секс. Вот в чем был затык.

Воропаев не был мне противен. Даже наоборот! Мне нравилось его нюхать. Когда он шел в раздевалку, мокрый, с пятнами пота на футболке, похожий на борца, выходящего с ринга после боя, от него исходил такой ядреный запах, что это будоражило. Мне нравилось, с какой осторожностью он приобнимает меня за плечи, словно боясь стряхнуть пыльцу с крылышек. Нет, я была не против узнать его поближе.

Но мой-то опыт равнялся нулю!

Можно было оставить все как есть. Однако вряд ли мой опер обрадуется, обнаружив в своей постели полную неумеху. Знаю, многие мечтают о девственницах! Но есть и те, кто их боится. Воропаев мог решить, что я – большая проблема. Ни одной самой замороченной девственнице в страшном сне не снилась та муть, которой бывают забиты головы некоторых мужчин среднего возраста.

Поразмыслив, я позвонила бывшему однокласснику – одному из тех, кто прислал мне валентинку в одиннадцатом классе. Может, и не самому симпатичному, зато бойкому, обаятельному и с хорошо подвешенным языком.

Все оказалось проще, чем я ожидала. Пацан потащил меня в постель уже на первом свидании. Я прилежно брала у него уроки три раза в неделю. Один вечер – секс, другой – тренировка… Неудивительно, что я была в отличной форме.

Через месяц я его бросила. У нас с Воропаевым все было на мази. Не хватало еще, чтобы мой опер застукал меня с любовником.

Пять свиданий.

На первом – только ужин. На втором – поцелуй. На третьем – поцелуй, но такой, от которого у Воропаева снесло крышу. Четвертое свидание прошло в его машине, и он всю меня излапал. После пятого я согласилась подняться в его квартиру.

Уже позже я поняла, как мне повезло. Воропаев мог оказаться садистом. Извращенцем. Да просто грязнулей!

Но он был обычным мужиком, изо всех сил старавшимся мне понравиться. Клитор он не сумел бы найти даже с помощью оперативно-розыскных мероприятий и служебной собаки. Если из нас двоих кто и был в постели бревном, то не я.

Воропаев заботился обо мне как мог. Пусть неумело, зато искренне. Не обижал меня. Неловко расспрашивал о жизни. Давал советы. Я была для него совершенно неведомым существом, чем-то вроде диковинной зверушки.

Вряд ли Воропаев меня любил. Но понемногу он ко мне привязался.

Однако о том, что меня интересовало, он заговорил только через полгода. Шесть месяцев! Я думала, он начнет болтать через два. Но Воропаев долго держал язык за зубами. Может, не доверял. А может, не привык общаться с женщинами на серьезные темы. Зверушка оказалась говорящая – вот сюрприз-то.

Ну, я тоже не гнала коней. Не хватало все испортить из-за собственной торопливости.

Я так и сяк крутила в голове правильный вопрос, который и не насторожил бы Воропаева, и заставил разговориться. Но мои заготовки не потребовались.

– Ты мне иногда напоминаешь одну девчонку… – сказал он, лежа в кровати и рассматривая меня. – Красивая, как из сказки. Официанткой работала.

У меня чуть сердце из груди не выскочило.

– Что за девчонка? Подружка твоя?

– Блин, зря я об этом… – Он спохватился, что не надо бы сравнивать любовницу с убитой женщиной. – Извини! Глупость ляпнул.

– Ну что ты! Мне интересно, правда.

– Да не, там грустная история…

– Расскажи!

– Она связалась с одним чуваком, забеременела от него. А он мутил с дочкой нашего губернатора.

– Целого губернатора? – ахнула я и тут же испугалась, что переигрываю.

Но Воропаев ничего не заметил.

– Ага. Смышленый такой паренек. Далеко пошел бы! Тихой сапой пробивался, пробивался… И оказался у дочки в постели. Она, дурочка, в него втюрилась по уши. Совсем молоденькая девчушка, всего восемнадцать. Отец ее зря демократию разводил, конечно. Ему бы гнать этого хлопца…

– А кем он работал?

– Да водилой! Несколько раз подвозил девчонку, у них и завертелось. Задурил ей голову. Она уже о свадьбе размечталась. Он ей клялся в верности, естественно… Это уж как у нас, мужиков, заведено! – Он подмигнул и погладил меня по плечу.

– А зачем ему официантка?

– Очень уж она была красивая. Я его даже где-то понимаю. Глаза синющие – прямо как у тебя. Я только один раз в жизни видел такие. Ну, если считать с тобой, то два. Паренек стал за ней ухаживать, а потом бац – и она уже беременная. И грозит, что всем расскажет. Губернаторская дочка такого не выдержала бы. Он ведь всерьез вознамерился на ней жениться. Пер напролом.

– Дочь губернатора – замуж за шофера? – недоверчиво переспросила я.

– Да черт их знает! Может, если бы дочурка упала в ноги губернатору, он и благословил бы их… Хотя сильно сомневаюсь. Но парнишка-то каков! Он был убежден, что свадьба не за горами. Из шестерок в дамки одним ходом. Вот только есть одна помеха – от него беременна другая… Ну, он взял и убил ее.

– Как убил? – ужаснулась я.

– Утопил. Повез рожать, а сам завез к реке, загнал в воду. Понятия не имею, что он ей наболтал… Такие умеют вешать лапшу на уши. Он вроде бы простоватый парень, но сразу как-то к себе располагает, с первого взгляда. А может, он ее силой затолкал. Кто его знает.

Мне стоило большого труда держать лицо.

– А откуда стало известно, что эта беременная не сама утонула?

– Ой, да брось! – Он махнул рукой. – Всем всё было ясно. И следователю, и группе… Только доказательств никаких. Этот парень схитрил. Отправлял с телефона официантки сообщения на свой ватсап, якобы она мечтает о родах в воде, а потом стирал с ее сотового, – вроде как она спохватилась и подчистила переписку. А на своем оставлял и потом предъявил нам. Девчонка ему доверяла, он знал пароль от ее телефона. Не особо сложный трюк.

Надо же, как легко. А я не догадалась.

– Все равно не понимаю… На что он рассчитывал?

Этот вопрос мучил меня многие месяцы.

– Если бы он бросил официантку ради губернаторской дочки, она подала бы на установление отцовства. Тогда не видать ему свадьбы как своих ушей.

– А быть обвиненным в убийстве – лучше, что ли?

– Он считал, что ему все сойдет с рук. До последнего не верил, что его осудят. У меня такое чувство, будто он надеялся пройти свидетелем по делу.

– Он дурак?

– Ну, не особо умный…

Воропаев набросил на меня одеяло, встал, открыл форточку и закурил.

– Сколько лет работаю, не могу привыкнуть. Из-за такой ерунды люди идут на убийство! Не спонтанное, не в аффекте, не в пьяной ссоре… А вот так, чтобы все продумать, привезти свою рожающую бабу к реке и просто утопить!

– Так он, получается, и своего ребенка тоже утопил? – помолчав, спросила я. Голос у меня дрогнул.

Воропаев кивнул.

– Это самое жуткое. Он законченная сволота. Нечасто таких увидишь. Убил их, а потом заливался крокодиловыми слезами. Причем знаешь, что еще интересно? Он открещивался от жертвы как мог. Соврал, что девушка ждала ребенка от его друга, а сам он просто помогал ей по доброте душевной… И друг все это подтвердил!

Я чуть не ляпнула, что друга звали Костей. Мне вспомнился добродушный рыжеватый парень.

– Значит, свидетелей убийства не было?

– Подошла компания ребят, но слишком поздно. Парень сразу притворился, что он не топит, а спасает. Разыграл спектакль с воплями и слезами. Они, может, и купились. А наши сразу поняли, что это все он натворил. Кололи его, кололи… Но он вцепился в свою версию и держался как клещ. – Воропаев выпустил дым в форточку. – Еще следователя умолял, чтобы история не просочилась в прессу! «Моя невеста не должна узнать!» Дебил! Ради иллюзии загубил две жизни.

«Три».

– И что, его отпустили?

– Сел за убийство по неосторожности.

– Как же так?

– Следов на теле жертвы не было. Она во время родов обессилела, ее притопить было легче, чем кутенка. Про младенца и говорить нечего. Минуту подержал его под водой – и готово. Он же не рыбка, чтобы жабрами дышать… А если нет улик, что предъявишь? Свидетель, его друг, подтвердил, что девушка не хотела ехать в роддом.

«Да мы его видели один-единственный раз!» – чуть не вырвалось у меня. Почему-то я не запомнила Костю на процессе. Но я мало что запомнила из суда. Даже показания давала как во сне.

– А за такое преступление в тюрьме не убивают? – поинтересовалась я.

– Кровожадный ты котенок! – Он чмокнул меня в голое плечо и снова посерьезнел. – Нет, если начистоту, я с тобой согласен. Этот гондон заслужил смертную казнь. Хотя бы лет двадцать за решеткой. Но он отсидит еще год – и на свободу с чистой совестью. Только расчет не оправдался: губернаторская дочка его не дождалась…