Текст книги "Посмотри, отвернись, посмотри"

Я ходила во дворе кругами, пока не перестала чувствовать пальцы ног. Повалил густой снег, все вокруг окуталось белым-белым! Под каждым фонарем своя отдельная метель – будто ярко освещенное окошко в разные снегопады. Под одним – с завихрениями, а неподалеку сечет снежными хлыстами. Проявлялись и пропадали в метели прохожие, собаки, машины… И только наше окно, под которым я шаталась туда-сюда, светилось на втором этаже, как маяк.

Когда я вернулась, они сидели на диване в обнимку. Довольные, как дураки! У Вики щеки пунцовые от счастья.

Мне вспомнилось, что слову «пунцовые» меня научил Карамазов. Без него я была бы просто мычащей коровой. Знала бы полтора десятка слов, как та тетка из несмешной книжки, которую Карамазов почему-то считал самой уморительной на свете. Читает – и хохочет. А что в финале человека зарезали, это как будто ничего не значит!

Как я жалела, что Карамазов исчез и не может узнать, какой жизнью я теперь живу. Он бы порадовался за меня. И еще я отчаянно ругала себя, что никогда не говорила ему по-человечески «спасибо». Не говорила, что понимаю, как много он для меня сделал. Это был мне урок на будущее: успевать говорить нужные слова хорошим людям. Хоть в суматохе, хоть на бегу – но успевать!

– А где печенье, Санька? – весело спросил меня Олег. – Съела по дороге?

Я и забыла, что соврала про печенье.

– Такую новость, девчонки, не печеньем надо отмечать! – Он поднялся и протянул руку Вике. – Поехали кутить! Я угощаю.

Глава шестая

Вику уволили из кафе, когда она была на восьмом месяце. Она засела дома и принялась вязать пинетки.

Я готовилась к ЕГЭ. Олег твердо сказал, что о моей работе и речи идти не может. Я должна учиться. Он будет нас содержать. Они с Викой договорились расписаться вскоре после родов – ей не хотелось идти в загс с животом. Кажется, она боялась, что будет выглядеть как одна из тех девчонок, при которых трутся унылые женихи, и, если бы не пузо, черта с два они согласились бы на регистрацию.

Как по мне, расписываться им надо было немедленно. Чего тянуть-то? Но моя сестра – гордячка. И упрямая как осел. Я малость погундела, а потом решила, что это их дело, меня оно не касается, так что нечего лезть.

Олег договорился с лучшей больницей в городе. Съездил, пообщался с врачами, все оплатил. Правда, денег хватило только на сами роды. Наблюдать Вику во время беременности эти крохоборы отказались. Ну и пес с ними! Вика поговорила с заведующей районной поликлиникой, и ее без всяких споров прикрепили к женской консультации. Хотя прописаны-то мы обе были по-прежнему в нашей дыре. Старушонка, не будь дура, не собиралась делать нам регистрацию и светиться перед налоговой.

Вика вязала, я училась, Олег вкалывал. Деньги, отложенные Викой – «чаевые», – быстро таяли.

И все-таки это время запомнилось мне как удивительно счастливое.

Прежде я считала младенцев абсолютным злом. Родила – значит, застряла навечно в пеленках и какашках. Сама себя приговорила к заточению на детской площадке. Шесть лет тюрьмы и качельки.

Дети орут, жрут, гадят, визжат и болеют. От них нет никакой радости. Некоторые не умеют нормально спать, – тогда мамаше и вовсе кранты. Считай, обеспечила себе колонию строгого режима. Тебя будут пытать бессонницей, а ты знай делай счастливое лицо и излучай радость материнства.

Да тьфу на ваше деторождение.

Но наблюдая за Викой, я как-то засомневалась.

Она была в таком приподнятом настроении, будто мы не проедали остатки наших сбережений, сидя в съемной комнатушке бывшей общаги. Чаще обычного просила меня читать по вечерам. Слушала с улыбкой, положив руку на живот. Когда ребенок начинал пинаться, живот у сестры ходил ходуном. Жутковатое зрелище! Но она щекотала себе пузо и говорила, что это его пяточка. А вот – макушка! И понемногу я тоже научилась видеть пяточку и макушку.

Она рассказывала, как мы будем по очереди возить младенца в коляске. А когда малышка подрастет – УЗИ показало девочку, – сводим ее к нашей реке и лесу. Сначала она будет маленькая, смешная и нелепая. Но понемногу из нее начнет вылупляться человечек со своим характером. Совсем особенный.

Однажды Вика произнесла задумчиво, выбив меня из колеи на целый день:

– Вот бы она была похожа на тебя, Санька!

На меня?!

Неужели можно желать ребенка, похожего на меня?..

– Шутишь? Чего во мне хорошего!

– Не говори так, – серьезно возразила Вика. – Ей бы очень пригодилось твое умение располагать к себе людей. И выживать в любых обстоятельствах. И еще твоя работоспособность. Твой ум. Твоя стойкость.

Никогда не думала о себе в таких выражениях. Стойкость! Ну надо же… А может, трусость? Способность врать самой себе и хамить людям, которые протягивают руку помощи? Меня до сих бросало в краску при воспоминании о том, что я считала тетю Соню тупой коровой. Вечно потеющую, толстую тетю Соню, которая каждое утро пекла мне перед школой блины, чтобы я могла наесться до отвала.

И я не защитила Карамазова.

И я помогала отцу.

И дралась.

И желала всем гадостей.

Если бы не Вика, я бы выросла именно такой: злобной, мстительной и трусливой.

– Ты будешь ей читать, – с мечтательной улыбкой сказала сестра. – А я – петь колыбельные.

– Да уж, мне-то петь точно не стоит, – отозвалась я, и мы рассмеялись.

Мы много смеялись той весной. И в июне. И в июле. Даже когда Вику с утра до вечера тошнило и она жила на малосольных огурцах и ржаных сухариках, мы все еще смеялись. Даже когда ноги у нее распухали и превращались в слоновьи. Даже когда ее однажды чуть не сбила машина по дороге в консультацию. «Прикинь, Санька, он поворачивает, а поперек всей дороги – Я! Куда ему деваться, бедному!» Мы были такими легкомысленными, как будто знали, что нам предстоит, и пытались вдоволь нахохотаться напоследок.

Но мы не знали.

Олег строго наказал, чтобы при начале схваток мы звонили только ему. «Я тебя отвезу и буду ждать в роддоме, поняла? Не хочу, чтобы ты ехала с незнакомыми». «А если ты будешь работать и не сможешь отпроситься?» – спрашивала Вика, заглядывая ему в глаза. «Я всех предупредил, – неизменно отвечал Олег. – Меня отпустят. В больнице обязательно должны меня увидеть. Это ведь я заключал с ними договор».

Роды сестры я ждала как беду. Сегодня мы еще хохочем – а завтра уже появится младенец, и все наше веселье накроется медным тазом. Вернее, люлькой. Олег сказал, что заранее покупать вещички для ребенка – плохая примета. Он обо всем договорился с друзьями: пока Вика будет в роддоме, нам привезут и колыбельку, и коляску. Все немного подержанное, но чистое и годное.

Меня терзали дурные предчувствия. А вдруг Вика умрет? А если родится инвалид?

Какая-то часть меня непрерывно билась в истерике.

Но ей противостояла другая, со своим собственным голосом, напоминавшим рассудительное бормотание Карамазова. «Не умрет, – терпеливо возражала она. – И ребенок родится здоровенький. А если больной, так вылечим».

Меня болтало между этими двумя состояниями, как пустую пластиковую бутылку в багажнике. Одну минуту я была полна благодушного спокойствия, и вот уже лезла на стену от бессилия и невозможности что-то изменить.

Может быть, поэтому я и прошляпила настоящую беду.

Вика начала рожать девятого августа, рано утром. По нашим прикидкам, ей оставалось ходить еще не меньше двух недель. Как и договаривались, я позвонила Олегу. Он примчался – заспанный, с перекошенным от волнения лицом, – и свел по лестнице Вику, придерживая ее под локоть. Я тащилась за ними с Викиной сумкой. Сестра охала, когда схватки становились особенно сильными, и кряхтела, как старуха.

В этот час было тихо-тихо. В рябине суетились какие-то птицы. Они срывали оранжевые ягоды и бросали на асфальт. Помню, что о птицах я думала больше, чем о Вике. Зачем они срывают незрелые ягоды? Почему не едят, а мусорят?

Олег даже не обернулся ко мне. Вика чмокнула в лоб и озабоченно сказала:

– В холодильнике кефир мог испортиться. Давно стоит.

– Вылью, – пообещала я.

– И мыло!.. – Она уже сидела в машине, но высунула голову в окно. – Сашка, мыло-то заканчивается! Не купила!

– Куплю! Или украду! – зачем-то добавила я.

Вика засмеялась этой дурацкой шутке, и они укатили.

Я до сих пор вижу ее такой – толстой, одутловатой, смеющейся. На ней клетчатое платье, как будто сшитое из скатерти, и мягкие старушечьи тапки – единственная обувь, которая налезала на ее распухшие ноги. Она ужасно подурнела за время беременности, моя Вика. Но ее синие глаза сияют, и она смотрит на меня с такой любовью, что у меня дыхание перехватывает от счастья и волнения за нее.

В следующий раз я увидела Вику уже в морге.

Она не была похожа ни на спящую, ни на мертвую. Как бы объяснить… Словно кто-то задумал выполнить копию моей прекрасной сестры и сделал ее из резины, черного парика и наполнителя. Но это была плохая копия. Совсем неудавшаяся. Моя сестра выглядела в тысячу раз лучше. Может быть, они взяли некачественные материалы…

Кажется, я что-то не то говорю.

В те дни я часто спохватывалась, что говорю что-то не то.

Почти постоянно.

Что бы я ни произнесла, все звучало странно. Я покупала хлеб, разговаривала с соседями, принимала их соболезнования, спрашивала у хозяйки, можно ли отсрочить арендную плату, – и все это было кромешной нелепостью. Единственное, что я должна была твердить всему миру: «Моя сестра и ее ребенок погибли. Вики больше нет».

На похороны приезжали родители. Отец пытался меня обнять. Я отстранилась и взглянула на него с таким удивлением, что он скривился и отошел. Мать, кажется, вовсе не узнала меня.

Но Вику похоронили очень нескоро. Сначала было расследование.

Олег рассказал в полиции, что произошло.

По дороге в роддом Вика внезапно объявила, что не будет рожать в больнице. «У нее давно мелькали такие бредни. Обычно я от них отмахивался. Но она раскричалась. Потребовала, чтобы я отвез ее на берег реки».

Вика решила, что ребенок должен появиться на свет в воде. Прежде она не раз заговаривала об этом с Олегом. Он показал ее сообщения в ватсапе, из которых становилось ясно, что постепенно эта мысль превратилась в навязчивую идею.

А Вика была очень упрямой.

Она заставила его повернуть к реке. Сама выбрала место, где никто не мог им помешать. Роды – это таинство. Они должны проходить вдалеке от чужих глаз.

Песчаное дно. Чистый берег. Вода, прогревшаяся после июльской жары… Что могло пойти не так?

– Мы зашли по колено, – рассказывал Олег. – Вика говорит: надо еще глубже. Я просил ее: давай не будем! Но она просто шла и шла, прямо в одежде! Я пытался с берега позвонить в скорую, тайком, чтобы она не заметила… Но сеть не ловила! Я подумал: ладно, подыграю ей! У нее схватки вроде не очень сильные, ей самой надоест бултыхаться в воде, и тогда я отвезу ее в больницу… Но она вдруг закричала, очень громко… Раз, другой, третий… Из нее выскользнул ребенок. Я ловил его, но никак не мог поймать… В конце концов мы его вытащили… То есть ее! Вика приложила ее к груди. Попыталась… Ребенок не кричал, а как-то странно сипел. Я стал говорить, что нужно выйти на берег, это какое-то безумие, нужно отвезти малышку в больницу… Наверное, я повысил голос. Вика отступила от меня на шаг, другой… И вдруг ушла под воду. Просто исчезла! Потом всплыла, но уже в нескольких метрах. Она даже не кричала! Я кинулся за ней, пытался догнать… Дна под ногами не было, меня уносило течением…

Когда он вытащил их на берег, Вику и малышку, было поздно. Обе не дышали. Олег пытался делать искусственное дыхание. На них наткнулись туристы, приехавшие рано утром к реке. Один из них отъехал подальше, где ловила сеть, и вызвал врачей и полицию.

– Все случилось так быстро, – повторял Олег, обхватив голову руками и раскачиваясь. – Все случилось так быстро…

Экспертиза подтвердила, что ребенок и Вика захлебнулись.

Было расследование, затем суд. «Причинение смерти по неосторожности двум или более лицам». Я хорошо запомнила статью, по которой закрыли Олега.

Только все это чушь, слышите?

После смерти Вики я некоторое время была не в себе. Со мной говорили разные люди. Меня куда-то вели. Передавали с рук на руки. Поселили в палате, где жили еще три девчонки. Я не запомнила ни имен, ни лиц.

Но разговоры со следователем быстро привели меня в себя. Потому что именно от него я услышала эту версию.

Потребовалось время, чтобы переварить ее. И на следующей встрече я попросила его выяснить только одно: правда ли, что Олег заключил контракт на роды в клинике? Он ведь называл и адрес, и фамилию врача. Вика проверила отзывы в Яндексе и успокоилась: врач действительно был один из лучших в городе.

Вы, наверное, уже догадываетесь, что ответил мне следователь. В то время он еще как-то реагировал на мои слова.

Не было никакого контракта.

Будь я чуточку поумнее, поняла бы это раньше. Что это за клиника, которая отказывается наблюдать пациентку во время беременности?

Олег нам лгал.

Теперь, когда я вспоминала его поведение в последние полгода, все становилось на свои места. Я могла только рыдать от бессилия и осознания своей и Викиной слепоты.

Но особенно своей. Влюбленную по уши Вику ему нетрудно было обмануть.

Это Олег настоял, чтобы не было официальной регистрации брака. «Ты ведь не хочешь, милая, чтобы тебя приняли за тех дурных баб, которые силой ведут мужика в ЗАГС!»

Он вколотил нам в головы мысль, что при родах мы первым делом должны звонить ему.

Не в роддом. Не в скорую.

Он возил Вику во время беременности кататься на лодке. Я вспомнила это задним числом. Сестра рассказывала, что чуть не выпала за борт. По чистой случайности (ну разумеется!) день выдался очень ветреный, по реке бежали волны, их лодчонку едва не перевернуло.

Могу представить, в каком бешенстве был Олег!

Все это время он вел мою сестру к гибели. Она чем-то очень ему мешала…

Немножко подумав, я поняла, чем именно.

И снова попросилась на прием к следователю.

– У Олега есть друг. Его зовут Костя. Год назад он вроде бы работал водителем в администрации губернатора, но я думаю, это все вранье. Высокий, крепкий такой, с рыжими волосами! Вы должны его найти! Пожалуйста!

– Зачем? – вежливо спросил следователь.

Все были со мной очень вежливы. В их вежливость я проваливалась, как в черную дыру, и от меня ничего не оставалось – ни криков, ни отчаяния. Я материлась, плакала, ругалась, била кулаком по столу, пыталась быть хладнокровной и взрослой, пыталась спокойно объяснять, что произошло на самом деле… Все бесполезно. Что бы я ни делала, меня не слышали. Если бы я перерезала перед следователем бритвой вены и вывела на его столе собственной кровью «ВИКУ УБИЛ ОЛЕГ», он только поморщился бы и позвал уборщицу. Она стерла бы письмена мокрой тряпкой, утащила мое тело, обхватив его под мышки, и брезгливо выкинула бритву в мусорное ведро. «Ну и любят же некоторые развести грязь, правда, Иван Сергеевич?» – «И не говорите, Мария Федоровна! Слава богу, у нас есть вы».

– Вы должны найти этого Костю, – повторила я. – Олег позвал его, чтобы он соврал нам насчет его отношений с дочкой губернатора… Нет, подождите! Возможно, его зовут не Костя…

Я осеклась. Мужчина, сидящий напротив, смотрел сквозь меня.

Что еще я могла ему сказать?

Что Вика никогда не стала бы рожать в воде? Что Вика не могла писать Олегу тех сообщений, которые он показал? Что два месяца назад ее чуть не сбила машина, и теперь это вовсе не видится случайностью – ведь Олег отлично знал, куда и во сколько она собирается?

Все это я уже произнесла тысячу раз.

Я закрыла лицо руками.

– Слушай, ну чего ты добиваешься? – У следователя вдруг прорезался человеческий голос. Он был грубоватым и усталым, вежливости в нем не было и в помине, но во мне проснулась надежда. – Посадят вашего мудака, к гадалке не ходи. В прессе уже поднялся шум. Не особо громкий, но все-таки.

– Все думают, что он это нечаянно, – сказала я, помолчав. – А он специально. Он все продумал, понимаете?

– Да какая разница? Все равно будет сидеть.

Нет, разница имелась. Но объяснить ее этому человеку я была не в силах.

Потом наконец случился суд. И Олег, похудевший и измученный, повторил свою историю об упрямой беременной дуре, решившей, что ее ребенок должен появиться на свет в воде, и о невинном парне, по случайности позволившем погибнуть и матери, и младенцу.

Ему дали четыре года.

Четыре года?! Моя сестра – в могиле! Я так и не подержала на руках ее малышку. Не услышала ни ее плача, ни ее смеха. Три жизни закончились со смертью Вики, из них две – в буквальном смысле.

И за это Олег проведет в заключении всего четыре года?!

Пусть ваш взрослый мир сгорит в огне! Я не могла мечтать о воскрешении моей сестры. Но я имела право рассчитывать на справедливое наказание убийце.

Четыре года! Он выйдет, когда ему не будет и тридцати. Женится. Заведет детей. Перед ним откроется огромная жизнь, полная ежедневной радости.

Такая же могла быть и у нас.

Подрастала бы малышка. Вика сидела бы под торшером, слушала, как я читаю, и вязала бы ей кофточки и прочую детскую ерунду. Мы жили бы втроем – три девочки, обнимающие друг друга перед сном, поющие друг другу песни. И птицы насвистывали бы для нас, и деревья одевались бы листвой для нас. Да, мы были бы нищими – и что с того! Мы были бы счастливы вопреки всему.

Господи, я ведь только научилась быть счастливой…

Никогда прежде со мной такого не случалось. Мне все время было плохо. Я знала лишь градации этого плохо: «Хуже, терпимо, невыносимо».

И только рядом с Викой мне наконец-то стало хорошо.

Это все убил Олег. Лживый подонок, который врал нам обеим.

И как тупо врал! Вывести его на чистую воду ничего не стоило, не будь мы обе так им очарованы.

Во время судебного заседания я не отрывала взгляда от Олега. Он посмотрел на меня лишь раз и сразу отвел глаза.

Поразительно, что его обаяние ни капли не потускнело. Он был все такой же милый. Кажется, на это купилась даже судья.

Ни в какой институт я не поступила. Не помню даже, ходила ли я на экзамены… Похоже, что нет. В школе все кинулись меня опекать. Предлагали остаться на второй год, обещали договориться с институтом насчет общежития… Я отказалась. Все это было из той, несбывшейся жизни, в которой моя сестра осталась жива.

У меня началась другая.

Глава седьмая

Я вернулась домой в начале осени. В руках у меня была та же сумка, в которую Вика сложила мои вещи два года назад. Шмотки, правда, поменялись: за прошедшее время я здорово вытянулась.

Отец после моего отъезда не сменил замки. Так что ключ подошел. Он так и валялся в кармане пуховика, словно ждал, когда мы с ним вернемся. Пуховик-то остался прежний! Только раньше он на мне болтался, а теперь стал короток в рукавах.

В подъезде мне встретились две тетки, которых я не узнала. Прежние обитатели потихоньку разъезжались. Уехала толстая тетя Соня. Исчезли семейные старички Лида и Аркадий: он – пухлый, с волосами до плеч, она – сухонькая, с седыми усиками. Мой отец прочно обосновался в этом доме. Все соседи, мечтавшие выжить его, разбежались кто куда. Одна из квартир на нашем этаже стояла пустая, ее даже не сдавали в аренду.

– Юльк, ты чего, дверь не заперла? – спросил отец, когда я включила в прихожей свет.

Я поставила сумку и остановилась на пороге большой комнаты.

– У-у-у, кто вернулся! – В глазах отца мелькнула смесь удивления, любопытства и злой радости. – А кому поджали хвостик? Дочурке моей!

– Твою вторую дочурку убили, – сказала я, рассматривая мать: она полулежала в кресле, запрокинув голову, и не реагировала на меня. – Ты бы думал иногда, что говоришь.

– Чего? – Он расхохотался. – Кому она сдалась, убивать ее… Дурой жила, дурой померла. С дурами такое сплошь и рядом.

Я растянула губы в улыбке. Прошла в комнату, с каким-то наслаждением оставляя за собой грязные следы на полу, придвинула стул и села перед папашей.

– Ну, вторая-то дочурка у тебя вовсе не дура, – вкрадчиво проговорила я.

У отца вздернулась бровь, будто раньше него сообразив, что стоит ждать неприятностей.

– Тебе бы об этом пожалеть. Но ты же у нас такой самоуверенный… Чисто голубь на помойке!

– Язык не боишься прикусить? – Отец прищурился.

Но пока он был благодушен. Разгоняется он от спокойствия до мордобоя за три минуты, мне ли не знать. Этого времени вполне хватит.

– Голубей на помойке очень любят жрать крысы, – сообщила я и мило улыбнулась. – Все, пап. Хана твоему бизнесу.

– Ну-ка, ну-ка! – заинтересовался он. – Жду подробностей!

У меня было время все продумать.

Я вертела это в голове не переставая, с того момента, как огласили приговор.

Лицо Олега врезалось мне в память. На нем было написано изумление. Четыре года?! Так много?! Он надеялся, что получит условный срок. Ведь Вика совершеннолетняя, и она все решила сама! Его вины тут нет!

– Ты возьмешь меня в свое дело, – сказала я отцу. – Будешь платить процент. Я займусь распространением, как и раньше.

Он расхохотался мне в лицо:

– Зачем ты мне нужна? Я, знаешь, как-то справлялся без тебя.

– Затем, что иначе я тебя сдам, – отрезала я. – Весь твой бизнес на этом закончится. Наведу на тебя не местных подкормленных ментов, а с материка.

При слове «материк» отец явственно напрягся. До сих пор он отстегивал здешним рылам. Но у него не хватит денег, чтобы прикормить еще и материковых.

– Проще тебя удавить, – с улыбочкой сказал папаша.

Взгляд у него был испытующий. Он прикидывал, на что я способна.

– Ты кое-чего не учитываешь, папа. – Я скопировала его позу: нога на ногу, руки сложены на груди. – После смерти Вики я завела кучу новых знакомств. Вынужденно. Но ты ведь меня учил из всего извлекать пользу… Мне есть чем поделиться с моими приятелями.

Отец закурил. Мать пришла в движение, словно в ее голову был встроен датчик дыма. Она зашевелилась, приподнялась… Осоловело глянула на меня, и я поразилась, как исхудало ее лицо. Щеки потемнели и запали. Мать стала похожа на испитую цыганку. Выудив из складок юбки пачку, она достала сигарету и потянулась к отцу прикурить.

Вика говорила, что отец сначала спаивал маму, а потом подсадил на наркотики. Утверждала, что в минуты просветления мама хотела выставить его из квартиры. Не знаю, так ли это, или сестра выдавала желаемое за действительное…

В голове папаши крутились шестеренки. Я буквально видела их движение. Он прикидывал, можно ли мне верить. Ведь я проходила свидетелем по делу. Общалась со следователем.

– А-а-а, я понял! – Он засмеялся и погрозил мне пальцем. – Подмахнула кому надо и теперь считаешь, что весь мир у тебя в кармане? Маленькая шлюшка… Юлька, глянь: прошмандовку вырастили! Вся в тебя.

В первый миг я не поняла, о чем он говорит. Но в следующий до меня дошло.

Отец скалился так гнусно, что я едва удержалась, чтобы не врезать грязным ботинком ему по зубам. Как раз бы дотянулась. Один хороший взмах ногой – и…

Нет! Я здесь не за этим.

Так что я улыбнулась в ответ как можно развязнее. Считает, что я грею постель следователю? Мне же лучше!

У меня не было ни малейшего сексуального опыта. Но именно в ту секунду меня озарило смутное понимание, что вообще-то я владею оружием, только пока не умею им пользоваться…

– Значит, ты хочешь вернуть все как было, – протянул отец.

Я рассмеялась.

– Ерунды не болтай! Никакого «как было» я не хочу. Это ты побираешься в нашей луже и тебе достаточно. А у меня амбиции. Слыхал такое слово?

– Нарываешься, Шурка…

Мои три минуты почти истекли. Еще пара реплик в таком роде, и он дух из меня выколотит. Даже страх перед следаком, который якобы спит со мной, его не остановит.

Что ж, я разозлила его достаточно. Можно переходить к делу.

– Я хочу продавать товар на материке. Там нормальный рынок сбыта, а не то, что у нас. Давно пора было это сделать.

– Дура! – Отец разочарованно покачал головой. – Я-то думал, тебе мозгов подвезли… Ты что, думаешь, мы одни такие умные? В городе все давно поделено! Тебя или посадят, или пальнут в башку – ты пяти грамм толкнуть не успеешь.

– Надо договариваться, – возразила я. – Ну, поделено. И что? Все меняется.

– И кто, по-твоему, этим будет заниматься?

– Ты, – просто сказала я.

Пока мы с отцом разговаривали, я изучала его. Он совсем не изменился за эти два года. Не постарел ни на день, даже седины в волосах не появилось. Раньше я видела его глазами ребенка, и отец казался мне красавцем. Теперь, по прошествии двух лет, я могла взглянуть на него со стороны.

И знаете что?

Он по-прежнему оставался красавцем.

Ровные белые зубы – уму непостижимо, при его-то образе жизни! Густая шевелюра, челка лежит волной. Глаза карие, с очень ярким белком, будто содой начистили. Синие глаза у нас с Викой в мать.

Смуглый, гибкий, быстрый. Опасный. Когда я уходила из этого дома, мне казалось, что во всем мире нет никого страшнее моего отца.

Но с тех пор многое произошло. Самым страшным оказался не он.

Сейчас я отчетливо видела, что папаша – просто мелкий барыга, как и говорил Карамазов. Хищный кот: драный, тощий, безухий… Гроза своего подвала.

В большой город, который мы называли материком, отец побаивался соваться. Здесь, в нашем болотце, он сидел королем. За избиение Карамазова ему дали условный срок, на который отец плевал с высокой колокольни.

Но меня такая жизнь не устраивала. У меня в запасе четыре года. Не так уж много, если прикинуть.

– У тебя есть выход на нужных людей. – По лицу отца я поняла, что попала в точку. – Договаривайся с ними, пусть выделяют тебе участок на материке… Или как у них это происходит?

– Вот видишь: ничего не знаешь, а лезешь. Подрежут тебе нос, Саня!

– Всяко лучше, чем гнить здесь. Выбирай, пап: или начинаем дело на двоих, или я тебя сдам. Если мне от твоего бизнеса никакой выгоды, зачем мне тебя беречь? Без тебя нам с матерью будет спокойнее.

Он попытался меня переубедить. Рисовал красочные перспективы. Обещал процент за распространение. Уверял, что клиентов за последний год изрядно прибыло. Рассказывал, как опасно вести дела среди крупной рыбы. «Мы с тобой, Санька, карасики! Среди щук нам не место!» Он подлизывался, угрожал, льстил и взывал к моему интеллекту.

Я слушала его и мысленно улыбалась. Вся отцовская болтовня означала только одно: он принял мою угрозу всерьез.

Я-то считала, что прошедшее время сильно изменило меня. Что я почти превратилась в человека. Но вот я снова в родном гнезде, где воняет анашой и под окнами шатаются тощие типы с мутными глазами. Где мусор успевает сгнить раньше, чем его выбрасывают. Где некогда умная красивая девушка, отличница и надежда мамы, превратилась в обдолбанную тетку с грязными волосами, не узнающую собственных детей.

И мне все привычно, все понятно. Я знаю, как надо разговаривать с отцом. В школе я притворялась нормальной, и это отнимало столько сил, что на общение их попросту не оставалось. А здесь я никем не притворяюсь.

Ну разве что чуть-чуть! Приходится изображать из себя взрослую.

В конце концов папаша выдохся.

– Дай мне недельку, чтобы все взвесить…

– Завтра утром скажешь, что ты надумал.

На ночь я забаррикадировала дверь в свою комнату. Приперла стулом, сверху взгромоздила груду шмотья. Увенчала башню двумя кастрюлями, вставленными одна в другую.

Ночью меня разбудил грохот. Папаша пытался войти и развалил мою башню. Сторожевые кастрюли подняли шум, и он растворился в ночи.

Что ему было нужно?

Думаю, папочка собирался устроить мне передоз. Я представляла угрозу его налаженному бизнесу. Может, он хотел не убить меня, а лишь припугнуть… Но с моим отцом всегда стоит исходить из худших предположений.

Наутро я тщательно продумывала, что скажу при встрече. Показать ли, что я догадалась о его планах? Думаю, он и так это понял.

Когда я вышла в кухню, отец сидел в одной рубашке на стуле у окна, закинув ноги на спинку дивана, и курил.

Я села напротив, смахнула крошки с грязного стола.

Отец взглянул на меня равнодушно, как на полудохлую осеннюю муху. «Скоро сама помрет…» Будет врать, что это мама спьяну ломилась ко мне ночью.

Вот тут я чуть не дала слабину. Он выглядел таким хладнокровным! Меня будто под дых ударило. Куда я полезла? Он меня угробит – глазом не моргнет. С чего я решила, что могу диктовать ему условия? Мое вчерашнее поведение выглядело наивным и тупым. Господи, мне через месяц семнадцать. А я изображаю из себя прожженную, опытную женщину. Копирую повадки крутых телок из фильмов… С отцом это не сработает. Не сегодня, так завтра он своего добьется. Позовет дружков, они скрутят меня, а он своими руками вколет смертельную дозу. Никто не будет разбираться, от чего на самом деле умерла младшая дочка Нечаевых.

А ведь мне есть куда податься! Директор моей школы при расставании сказала, чтобы я без сомнений обращалась к ней в сложной ситуации.

Но потом я вспомнила Вику. И ее младенца, которого увидела только на похоронах.

Нет, я не стану просить ничьей помощи. И никуда не побегу.

– Значит, врага хочешь завести у себя под боком… – с напускным огорчением сказала я.

Папа коротко глянул на меня и снова отвернулся к окну.

– Серьезно, ты этот вариант выбрал? Вместо того чтобы сделать из меня…

– Друга? – насмешливо перебил отец. Стало ясно, что он слушает очень внимательно.

– Твои друзья в овраге лошадь доедают! Нет, не друга. Помощника. Взрастить ценный кадр.

– Где ты выражений-то таких нахваталась, Шурка…

– От Советского информбюро, – с соответствующим выражением сказала я.

Про информбюро и Левитана я знаю от Карамазова. Он мне даже ролики в Ютубе находил. «Внимание! Внимание! Говорит Москва!» До сих пор вылезает в самый неподходящий момент.

Но папаша неожиданно засмеялся. Выпустил дым.

– Ладно, ценный кадр! Обещать ничего не буду…

Я выжидательно молчала.

– …просто перетру кое с кем, – нехотя закончил он.

– Не откладывай. – Я налила воды, выпила залпом, как водку, и вышла. Останься я еще на минуту, и он увидел бы, что меня трясет.

Не знаю, что именно подействовало на отца. Испугался ли он моих угроз или решил, что и в самом деле пора расширяться… Но свое обещание он выполнил.

У нас появилась тачка-развалюха, на которой мы лихо гоняли до материка и обратно. Маршрут, который у таксистов занимал около часа, мы проезжали за тридцать минут. Постов на дороге не было, и мы лихачили отчаянно. Тогда-то я и научилась водить. Отец посадил меня за руль, объяснил, как работают педали, и сразу велел выезжать на трассу. Я чуть не поседела от ужаса, а он развалился преспокойно, закинув босые ноги на торпеду, и курил в окно, иногда отпуская шуточки: «Размажет нас, Шурка, под фурой… Не совалась бы ты туда». Мы пять раз глохли, дважды съезжали на обочину, один раз врезались в кусты, когда я перепутала педали. Ремни безопасности – липовые, а подушек и вовсе нет. Но отцу, похоже, происходящее нравилось.