Текст книги "Комплект книг: Наука о сексе. Универсальные правила / Мужчина и женщина. Универсальные правила / Не надо пофигизма"

В чём только не убеждают человека страх и надежда!

Люк де Вовенарг

Действительная причина любого невротического страха не в том, что именно человека пугает – сердечный приступ, крушение самолёта или пожар в метро. Обычно за каждым таким страхом стоит подсознательная проблема, которая и тревожит человека.

Дальше уже дело техники – присоединить эту тревогу к какой-то очевидной «проблеме»: здоровью, рискам для жизни, потенциальной агрессии «со стороны неустановленных лиц».

То есть повод – то, чего вы будете бояться, – выбирается в каком-то смысле рандомно, в зависимости о того, о каких возможных угрозах вы знаете.

Вот почему большинство невротических страхов красивые. Ну и в самом деле, вам же придётся своими опасениями с кем-то делиться, поскольку страх ограничивает вас в возможностях. А если кому-то надо рассказывать про свой страх, то лучше, чтобы он был максимально пристойным, а ещё лучше – красивым, чтобы красил, так сказать.

Мы «выбираем» для своих страхов всегда какую-нибудь «красивую» историю: в катастрофе какой-нибудь ужасной погибнуть или от теракта, а если болезнь, то обязательно «разрыв сердца», или от страшной врачебной ошибки, ну или ВИЧ, на худой конец. Но что-нибудь обязательно такое – роковое, яркое.

Ну и дальше уже надо добавить нашему страху соответствующую случаю обстановку… Если уж мы придумали себе помирать, то обязательно или при огромном скоплении людей (на площади, в толпе), или напротив – в абсолютном одиночестве (в запертой квартире, в глухом лесу). В общем, чтобы трагизм был, чтоб литературно.

Кто боязливо заботится о том, как бы не потерять свою жизнь, никогда не будет радоваться этой жизни.

Иммануил Кант

При этом подавляющее большинство из нас умрёт весьма банально – от какой-нибудь долгой, ничем не примечательной хронической болезни. С большой вероятностью это случится в престарелом возрасте на унитазе, во время акта дефекации. Это и в самом деле не редкость. Но подобные образы почему-то людей не сильно впечатляют. Картинка недостаточно романтическая.

Разрыв сердца, которого так любят опасться невротики, – это такая казуистическая редкость, что даже смешно об этом говорить. Да и произойти он может разве что после четвёртого инфаркта, когда о соответствующем риске врачи пациенту уже напрямую говорят. Но не в двадцать лет, на фоне полного здоровья, как невротикам грезится.

Вероятность разрыва кишечника и то значительно выше разрыва сердца, но я не помню, чтобы кто-то этого боялся, – не художественно.

Звать на помощь, биться в конвульсиях, стенать и мучиться – это круто, а тихо и спокойно, без всякого пафоса, бытовым, так сказать, образом отойти в мир иной – нет, в этом направлении почему-то мысль не идёт.

Причём если рядом оказывается кто-то, у кого страх «покрасивее», то невротик с менее драматичным страхом тут же теряет всякий интерес к собственной пьесе. Но если бы угроза была действительной, разве бы мы стали бояться меньше? Нет. Но тут у человека словно бы отобрали «главную роль», вот уже и играть как-то не хочется. Не тот драйв.

Невротический страх должен быть «красивым», «ярким», «драматичным». Это образ, художественный образ. И всё бы ничего, если бы не последствия служения такому, с позволения сказать, «искусству».

Нельзя избавиться от собственного невроза, свалив его на того, кто любит нас и разделяет с нами каждодневную жизнь.

Валерио Альбисетти

Мы боимся летать на самолётах, но не боимся автомобилей. Между тем у каждого восьмидесятого в справке о смерти будет записано – «умер в результате ДТП», а про самолёт – это только у каждого четырёхмиллионного.

При этом человек считает, что поступает вполне логично, когда из-за страха авиакатастрофы отказывается от перелетов, но при этом гоняет по дорогам как сумасшедший.

Метро же, по статистике, вообще самый безопасный вид транспорта. Но это надо знать, какое безумное количество людей категорически отказываются спускаться в метро, полагая, что их смерть уже притаилась в одном из перегонов и ждёт не дождётся, когда же там наконец остановится поезд с нашим героем.

Невротический страх должен быть «красивым», «ярким», «драматичным». Это образ, художественный образ.

Но что случается, если мы соглашаемся с ним и договариваемся с ним, что с этого момента он будет предельно последователен?

Допустим, человек имеет классические невротические страхи про незакрытую дверь, невыключенный газ или утюг и т. д. Что ж, пусть с этого момента, где бы он ни находился и чем бы ни был занят, при появлении у него в голове соответствующего страха он действует логично: всё бросает и возвращается домой.

Такой подход, если он действительно так и реализуется, полностью лишает человека возможности и дальше играть в такую игру.

Любовь отнюдь не самая сильная из страстей. Страх – вот сильнейшая страсть человека. Играйте страхом, если вы хотите испытать острейшее наслаждение в жизни.

Роберт Стивенсон

Потому что когда ты срываешься с важных переговоров, или уходишь посередине спектакля из театра, или возвращаешься с дачи, хотя собирался провести там все выходные, или приостанавливаешь амурное свидание на самом интересном месте… и едешь проверять утюг, то чувствуешь себя последним идиотом. Это очень терапевтично!

В тот момент, когда ты начинаешь нести ответственность за глупости, которые сам же и сочиняешь, – а все наши страхи – плод нашего же собственного сочинительства, – то тактика меняется сама собой, эта ерунда чудесным образом перестаёт «лезть в голову».

Представить себе пожар в собственном доме от невыключенного утюга – дело нехитрое. И это тебя даже заводит – бередит нервы, создаёт драматизм, развлекает, а потом ещё и счастливое «спасение» случается – ничего же не сгорело!

Узнаёшь, что дом твой цел и невредим, и тут же счастье на душе необыкновенное. Это, по сути, как новую квартиру получить от городского правительства в подарок: ту потерял в огне, а тут тебе на – как погорельцу – жильё, причём тобою же уже и обжитое.

Мы не отдаём себе отчёта в том, насколько наши невротические страхи держатся на сумме положительных переживаний – это же бесконечные эмоциональные гонки, экшн, которого многим так не хватает. Плюс счастливое спасение от «страшной напасти», которую мы сами же в своей голове выдумали! Всё это, выражаясь научным языком, положительные подкрепления нашим страхам. глава вторая: страшная смерть часть вторая

Почему люди ходят на блокбастеры и фильмы ужасов? Именно такая история – пережить драматизм, а затем счастливо спастись. А когда у тебя фобия, даже билета в кино покупать не нужно! Голливуд собственного производства всегда с собой.

Но вот мы включаем здравый смысл и говорим себе:

«Дружок, всё это, конечно, прекрасно, но давай ты будешь уже взрослым дяденькой (или тетенькой), который (которая) несёт ответственность за собственные слова…

Всегда поступайте правильно. Это порадует одних и удивит остальных.

Марк Твен

И если ты считаешь для себя возможным придумывать разнообразные катастрофы, которых нет, то, будь добр, отвечай за свои слова.

Придумал себе пожар из-за невыключенного утюга или чайника, ну тогда – встал и пошёл спасать жилище. Не надо сидеть в театре, не надо вести переговоры, не надо отдыхать на даче и устраивать свидание. Не надо! Ноги в руки – и на пепелище!

Ведь если бы в твоей квартире действительно происходил пожар, ты бы так и поступил. Ну так действуй! Всё в твоих руках – сам придумал пожар, сам беги спасать квартиру! Молодца!»

В результате, если раньше подобная фобия доставляла человеку, как это ни парадоксально, множество насыщенных эмоциями минут и даже сладостных переживаний, то теперь она, напротив, ставит его в дурацкое положение и подкрепления сплошь абсолютно отрицательные – неловко, неудобно, накладно и т. д.

И если прежде мозг получал вознаграждение за свои фантазии, то теперь он получает за них по шапке. А потому его спонтанная активность в этом направлении становится всё меньше.

Да, шальная мысль, может быть, и пробегает, но мозг, учитывая новые вводные, понимает, что сейчас ему придётся туго, и словно бы говорит этой мысли: «Спасибо, дорогая, и до свидания!»

Лечение последовательностью может быть использовано в любом случае с классическими фобиями.

• Испугался, что у тебя инфекция какая-то, – тут же встал и пошёл обследоваться в платную клинику. Но именно тут же и всякий раз, когда эта мысль появляется.

• Испугался, что у тебя приступ сердечный случится, значит, всё – лег на кровать, уставился в потолок и не встаёшь до вечера. Ещё нужно назавтра все встречи отменить и телефон выключить – надо же, в конце концов, поберечься, раз такое дело серьёзное!

Секрет героизма: никогда не позволяйте страху смерти руководить вашей жизнью.

Бернард Шоу

• Если ты подходишь к самолёту и начинаешь думать, что он разобьётся, – тут же, дружок, разворачивайся и иди сдавай билеты. Отправляйся на железнодорожный вокзал и попытайся сесть на поезд.

Только сделай это независимо от того, насколько важна для тебя эта поездка, – ведь жизнь важнее любой встречи, на которую ты из-за этого опоздаешь. Будь последователен: считаешь, что разобьёшься, – шагом марш из аэропорта, и сейчас же!

Иначе все эти объяснения невротические – это какой-то сумасшедший дом, кафкианский мир безумия.

Меня человек спрашивает:

– Как вы думаете, мне лететь самолётом?

– Не вижу никаких противопоказаний, – отвечаю я с некоторым недоумением.

– Но ведь, если разобьюсь, мои дети останутся сиротами.

Я никогда не думаю о будущем. Оно приходит само достаточно скоро.

Альберт Эйнштейн

Нормально?.. Во-первых, почему я должен нести ответственность за то, что в его воображении дети уже осиротели? Во-вторых, а если я правда возьму на себя эту ответственность, самолёты как-то лучше летать начнут или что?

Наконец, в-третьих, если ты действительно так переживаешь по поводу сиротства своих детей, то зачем ты их производил на свет? Или тебе кто-то гарантирует, что, кроме риска умереть в авиакатастрофе, тебе больше в этой жизни ничего не угрожает, вплоть до их совершеннолетия? А если нет таких гарантий, то почему в автомобиль садишься? Он же куда опаснее самолёта!

Проблема в том, что на фоне «красивого» страха мы не стесняемся своей глупости. А СМИ эти страхи только популяризируют, рекламируют, и им не совестно. Впрочем, всё это мало кто понимает.

Как-то у меня на телевизионной программе была женщина, которая панически боялась ездить на автомобиле – просто обычным пассажиром, боялась оказаться в аварии.

Так вот, она так стеснялась своего страха, что если и садилась в машину, то только в тёмных очках, чтобы никто не видел её испуганных глаз.

– А вы считаете это зазорным – бояться ездить на автомобиле? – спрашиваю я свою гостью.

– Ну конечно, ведь никто не боится, а я боюсь, прямо как маленькая, – и добавляет: – Вот бояться самолётов – это не стыдно, потому что все боятся.

Бояться смерти – это не что иное, как приписывать себе мудрость, которой не обладаешь, то есть возомнить, будто знаешь то, чего не знаешь.

Платон

И вот как это назвать? Если все боятся, то, значит, можно, логично, оправданно, а если никто не боится, то это, значит, неправильно. Но разве общественное мнение (заблуждение) – это какой-то критерий опасности?

Раньше вот все Страшного Суда боялись, теперь – единицы. Что-то случилось с самим Судом?.. Он перестал быть таким строгим, как раньше? Переизбрали там председателя?

Надо в какой-то момент уже понять, что бояться самолётов – это значит расписываться в собственной глупости. Примерно то же самое, что встать посреди лётного поля с плакатом: «Извините, я псих, у меня панические страхи, и ещё я глуповат малость».

Тот редкий случай, когда самокритика – самое то! Обычно я большой противник самокритики, просто ярый, а тут нет, тут я поголовно за самокритику.

Глупо думать, что ты знаешь, от чего умрёшь. Это чистой воды безумие. Даже в сказках и мифах, где вроде бы чудеса возможны, герои всё равно не могут угадать, от чего именно помрут.

Отец Эдипа, вещий Олег и многие другие персонажи – все были проинформированы об антураже грядущей смерти, но не поняли намёка и сгинули, совершенно неожиданно для себя.

Если ты веришь в судьбу, то бесполезно пытаться избежать своей участи. Если же ты не веришь, то тогда к чему вообще все эти тревоги?

Нас всех когда-нибудь поглотит небытие, умейте забывать об этом – вот в чём заключается мудрость.

Анатоль Франс

Когда в Москве на Каширском шоссе террористы взорвали два дома, в Клинике неврозов в Петербурге, где я тогда работал в кризисном отделении, собралась целая палата женщин, которые в панике сбежали из своих домов, будучи в полной уверенности, что именно их подъезды взлетят в ближайшее время на воздух. Вернуться в свои квартиры они не могли.

Понять это, наверное, можно. Но вот я захожу в эту палату, смотрю на моих красавиц и не могу отделаться от мысли: «Милые-родные, вот о чём вы думаете?! А если они вздумают взорвать психбольницу? Это же какой яркий ход и оригинальный!» Вот какая в этом логика – опасаясь взрыва, перебежать из одного дома в другой, не зная о том, какой из них, в принципе, более «взрывоопасен»?

Страх – это попытка предупредить несчастье. Но проблема в том, что никто из нас не знает, откуда это несчастье придёт. Случиться может всё что угодно, и от всего на свете не застрахуешься, а попытка контролировать всё вокруг – не более чем игра.

Если вы хотите быть в абсолютной безопасности, то нужно нанять машину МЧС, «скорую», отряд вневедомственной охраны – и пусть ездят рядом.

Когда ты понимаешь, что застраховаться невозможно, твой страх оказывается безработным. Ты сам от него избавляешься, как от бессмысленного, не нужного тебе сотрудника.

Если мы нигде не контролируем ситуацию, то почему нужно бояться именно самолётов или лифтов? Если уж бояться, то бояться нужно всего. Только вряд ли у кого-нибудь хватит на это силы духа.

Кто ничего не боится – не менее силён, чем тот, кого боятся все.

Фридрих Шиллер

Не так давно я ознакомился с одним замечательным исследованием: американцам задавали вопрос – чего они боятся больше всего?

Сорок процентов респондентов ответили – публичных выступлений. Причём этот страх занял первую строчку в общем списке любимых ужасов. А вот страх смерти назвали самым страшным только 20 процентов респондентов. То есть в два раза меньше!

Возможно, если бы респондентам дали время на размышление, то соотношение цифр изменилось бы. Но в том-то весь и смысл, что страх публичности – первый, что пришёл им в голову. Значит, дело не только в том, что он сильный и распространённый, но и в том, что испытывают его часто – не от случая к случаю, а регулярно.

Каждый человек, кем бы он ни был, старается напустить на себя такой вид и надеть такую личину, чтобы его приняли за того, кем он хочет казаться; поэтому можно сказать, что общество состоит из одних только личин.

Франсуа де Ларошфуко

Не думаю, что американцы в этом отношении оригинальны. Вероятно, в России ситуация со страхом публичных выступлений и похуже. Ведь американцев, по крайней мере, с детства учат, как ораторствовать, а у нас другая традиция – говорить должен «старший».

Причём это касается и школы, и институтов, и работы. Когда в наших институтах просто «скачивают» рефераты из Интернета, в западном образовании приняты публичные выступления с докладами.

И это неплохо: когда тебе приходится выступать публично – нужно включать голову, и это не то же самое, что бездумно переписывать чужие мысли. Когда ты находишься «под прицелом» окружающих, ты вынужден думать о том, как сделать свою работу лучше, чтобы не выглядеть глупо.

Однажды, классе в шестом, кажется, мне поручили провести урок биологии – тогда в моду входило самоуправление, в том числе оно практиковалось и в школах. Я должен был рассказывать о каких-то улитках, сейчас уже не помню, о каких именно и почему именно про них, но это не важно.

Появление смысла подобно внезапному появлению на поверхности острия швейной иглы, пронизывающей и соединяющей несколько слоёв пережитого.

Жак Лакан

Как подготовиться к такому делу? Я пошёл в районную библиотеку, искал нужный материал, переписывал, составлял общий план занятия. И конечно, перед этим уроком дрожал как осиновый лист. Ничего, честно говоря, уже не помню, но помню, что было страшно.

Однако же после этого урока биология перестала быть для меня просто учебником, она приобрела форму, объём, значение, смысл.

Публичное выступление делает тебя значительно более ответственным в отношении знания, которое ты осваиваешь. И зачастую главная проблема страха публичных выступлений вызвана именно тем, что человеку на самом деле просто нечего сказать. Ему кажется, что ему есть что сказать. Но «кажется» и «есть» – это всётаки разные вещи. Вот поэтому и тревожно.

Как бы там ни было, если мы заглянем в современную международную классификацию болезней, все невротические страхи (фобии) разделены на три большие группы – агорафобия, социофобия и отдельные фобии, типа пауков и заразиться ВИЧ.

В первую группу входит тьма различных фобий: и выходить из дома, и в толпе оказаться, и ездить на метро, машинах, самолётах, и оставаться одному и т. д. А во вторую – только страхи, связанные с публичностью, что, как мне кажется, говорит само за себя.

Что такое этот «социальный страх», или «социофобия»? Это страх человека оказаться в центре внимания – когда на тебя смотрят, когда тебя слушают, когда тебя оценивают.

Желать смерти, когда живётся, столь же малодушно, как сокрушаться о жизни, когда настала пора умирать.

Анатоль Франс

Социофоб панически боится, что его сочтут некрасивым, неумным, несостоятельным, что он не справится, опозорится, переживёт «провал», что о нём будут злословить, составят превратное мнение, станут презирать и т. д.

Он нервно, болезненно следит за тем, как и что он говорит, как выглядит. Ему кажется, что он говорит несусветные глупости, что он постоянно сбивается, причём ведёт себя неуверенно, краснеет, бледнеет, потеет и т. д. Причём он абсолютно уверен, что всем это заметно, что все это принимают к сведению, анализируют и делают выводы.

Во время приступа у человека, страдающего социофобией, может возникать чувство тошноты, головокружение, слабость в ногах – типичные симптомы панической реакции.

«Не понимаю, почему вы так строги к спектаклю, – публика от него в восторге». – «Да, но она одинока в своём мнении».

Жюль Барбе д’Орвиль

Разумеется, тут всё преувеличено: и значимость события, и возможные «катастрофические» последствия «провала», и внимание окружающих, и реальные недостатки по форме и по содержанию. У страха, как известно, глаза велики. Иногда они велики до ужаса.

Но в любом случае это всегда страх внешней оценки, который заставляет человека всячески избегать ситуаций, когда он оказывается предметом общественного интереса. И в этом страхе, как нетрудно догадаться, тотальная, хроническая неуверенность человека в своей состоятельности. Именно это и нужно для себя понять.

Обычно же люди, страдающие социофобией, ошибочно полагают (осознанно или неосознанно), что проблема в реакциях окружающих. А дело не в этом…

Конечно, мы не можем контролировать поведение и реакции других людей. Мы ведь даже можем прекрасно выступить, безукоризненно выглядеть, а оценки окружающих всё равно будут, мягко говоря, нелицеприятными. Они – другие люди.

Возможно, кстати сказать, не слишком воспитанные, чтобы реагировать доброжелательно и деликатно, возможно, не слишком талантливые, чтобы понять и оценить «ум» и «одежку», возможно, ангажированные, что заставляет их быть тенденциозными и необъективными в оценке, возможно, они просто по-другому думают, а прислушаться к чужому мнению не умеют.

Порой актёры кричат: «Занавес!» – потому что уже не могут глядеть на публику.

Веслав Брудзиньский

Мы не можем рассчитывать на радушный приём, даже если всё делаем правильно, даже идеально. А коли так, то почему мы в принципе должны зависеть от реакций других людей? Нелогично.

И в том ли дело, что реакции окружающих потенциально ужасны? Может быть, проблема человека, страдающего социофобией, всё-таки в том, что у него нет «позиции», и более того – он не очень хорошо представляет себе, что это вообще такое – иметь свою позицию.

Я могу быть начитан, образован и т. д. Но это не делает меня человеком с позицией. Благодаря набору знаний я не превращаюсь в оратора, который несёт аудитории определённые ценности или знания, которые он лично для себя считает важными. Нет, я просто человек с набором некоторых знаний. Позиция – это моё понимание жизни, предмета, вопроса. Моё, то есть личное.

Раз уж я стал вспоминать детство, приведу ещё один пример из собственного опыта. Лет мне тогда было, наверное, тринадцать. Как председатель совета дружины своей школы я принимал участие в городском съезде пионеров. Мероприятие пафосное и ответственное.

Боязнь быть смешным губит более талантов и добродетелей, нежели может исправить их.

Жан Д’Аламбер

Это, надо сказать, было самое начало перестройки: «гласность» и «плюрализм» только-только были объявлены новой политикой Коммунистической партии СССР.

На этом съезде я внимательно слушал выступления, в которых ораторы сбивчиво рассказывали об успехах пионерских организаций, что, конечно, совершенно не соответствовало действительности.

Впрочем, подавляющему большинству школьников, носивших в тот момент пионерские галстуки, было совершенно по барабану, что такое пионерия и с чем её едят. И тому было простое объяснение: в идеалы уже никто не верил (кстати, именно из-за вранья самих партактивистов), а интересы школьников, то есть активность на местах, были никому не интересны.

Ситуация, как сказал бы Владимир Ильич Ленин, «вчера было рано, сегодня будет поздно», то есть или смерть пионерии, или надо всё менять и ставить с головы на ноги.

Так что, когда начались «прения», и я вышел на трибуну съезда. Ну и высказался… Если честно, у меня ноги дрожали от ужаса, но я говорил то, что думал: мол, бардак, показуха, сами себе всё время врём и рассчитываем, что далеко на такой хромой кобыле уедем.

Ни одно общество не может быть хуже, чем люди, из которых оно состоит.

Вильгельм Швебель

Едва я спустился с трибуны, меня тут же взяли под белы руки, вывели из зала и сказали, что исключат из пионеров. Честно говоря, было очень страшно, но я был уверен в справедливости своих слов.

Наличие позиции и готовность её высказывать – вот что имеет значение. А как оценят? Ты думаешь об этом только тогда, когда ты не особенно болеешь за дело. Ну а если не болеешь, то какой смысл вообще выступать и на какую оценку можно рассчитывать? Что все будут в восторге? Сомнительный план.

То есть в первую очередь важно, чтобы то, что становится содержанием вашего выступления, было частью вас самих. Как рука или нога. За свою руку я готов отвечать. И, если кто-то на неё посягнёт, я, пожалуй, стану её защищать. А вот если кто-то раскритикует что-то, что мне и самому не очень-то важно, то я лишь покачаю головой.

Если оратор не считает тему выступления своей, не воспринимает её как что-то по-настоящему значимое – лучше не высказываться. Но, если человек пережил этот вопрос, если он имеет для него принципиальное значение, он выступит прекрасно, несмотря на весь свой страх и отсутствие навыков ораторского мастерства.

Но у нас ведь даже научные конференции проходят с докладами «по бумажке». «Надо выступить с докладом»… Кому надо? Зачем надо? Почему надо? Для галочки? Для занесения в личное дело? Вот и получается: наука и общественная жизнь – одна сплошная галочка, но зато личное дело – пухлое, как дрожжевое тесто. Красота!

Это не вопрос формы, это по сути вопрос – о смысле. Понимаем ли мы, что мы делаем, зачем мы это делаем, ради чего? Потому что если не понимаем, то и не надо делать. А если понимаем и хотим, тогда страхи все легко ретируются.

Нас пугает бесконечность, которая удаляется по мере того, как мы приближаемся к ней, нам по душе конечное во всей его скромности.

Бенедетто Кроче

Может быть, я недостаточно точно определил то, что понимаю под словом «позиция»? Есть разница между «позицией» и «отношением». «Отношение» к тому или иному явлению есть у каждого – нравится или не нравится, хорошо или плохо, или никак. Мы имеем отношение.

Отношение – это, в каком-то смысле, просто реакция. Но важна не реакция, а проактивное действие, моё, если угодно, отношение к моему отношению. Вот мне что-то нравится. Как я обхожусь с этим «нравится»? Мне просто «нравится» – и всё? Или мне нравится, и я готов за это бороться, мне нравится, и я хочу об этом рассказывать, мне нравится, и я испытываю потребность этим делиться? Вот это – позиция, её нужно в себе иметь, выходя перед аудиторией.

Мы должны учиться формировать в себе эту «позицию», ведь в противном случае мы постоянно будем зависимы от чужого мнения, несвободны, психологически уязвимы. И речь не о какой-то чрезвычайщине, а о нашей деятельности в целом.

Когда я учился в Военно-медицинской академии, у нас была базовая форма образования – лекции и практические занятия согласно учебному плану. А была дополнительная форма образования, которая называлась «кружки», – кружок ВНОС – военно-научного общества слушателей.

Трудно убедить студента, что он ещё столкнется с проблемами посложнее, чем алгебра или геометрия.

Эдгар Хау

На занятия ты ходил как обычный студент, в обязательном порядке, то есть никаких пропусков и «индивидуальных планов». А на кружок ты ходил по выбору – какая кафедра тебе нравится, на ту и ходишь. Впрочем, можно было и не ходить вовсе, и большинство как раз не ходило.

Я ходил во ВНОСовский кружок с первого курса – на кафедру психиатрии. Там у нас были занятия, когда нам что-то рассказывали, а потом показывали пациентов с соответствующей патологией, а ещё проводились «профессорские разборы». Проводились они не для нас, а сами по себе, но нас на них приглашали.

Прогресс медицины положит конец той либеральной эпохе, когда каждый умирал себе, когда пожелал.

Станислав Ежи Лец

И вот в конференц-зале собирается вся кафедра – начальник кафедры, профессура, доценты, ординаторы, адъюнкты и мы – кружковцы, то есть совсем юные студенты-медики, которые в специальности, прямо скажем, ни бум-бум.

Лечащий врач зачитывает историю болезни пациента, которого представляют на данном разборе: кто такой, с чем поступил, как его лечат и т. д.

Тут надо оговориться, что на профессорский разбор представляют самых сложных и неоднозначных пациентов, тех, с которыми не «всё понятно».

Затем приходит черёд уточняющих вопросов к лечащему врачу, а потом приводят самого пациента. С ним долго и обстоятельно беседует профессор, ведущий разбор. В конце этой части уважаемого собрания ты можешь задать этому пациенту какие-то свои уточняющие вопросы. Дальше пациента уводят, и начинается обсуждение.

Я всегда готов учиться, но мне не всегда нравится, когда меня учат.

Уинстон Черчилль

Кто высказывается первым? Не профессор, не заведующий отделением и не лечащий врач. Нет, первыми в приказном порядке поднимают кружковцев. Курсант должен встать и сообщить своё мнение – понял он, что с больным, или не понял.

Знаешь ты что-то про эту патологию уже или не знаешь – это никого не интересует, ты должен встать и высказаться. То есть, по сути, ты должен встать и сказать, что ты увидел, не ориентируясь на мнение уважаемой публики, не кивать головой согласно – да, мол, правильно вы говорите, батюшка-профессор, а представить своё видение.

Убеждения, не подкреплённые доводами, свидетельствуют о том, что у вас есть своя позиция.

Хенрик Ягодзиньский

Конечно, никаких откровений от желторотого курсанта никто не ждёт, поэтому даже если он какую-то глупость скажет, пусть даже что-то совершенно нелепое и бессмысленное – не важно.

Важно, что он понимает свою ответственность – он не должен пассивно соглашаться с мнением старших товарищей, он должен думать сам.

Его не будут ругать, с ним не станут спорить. Просто убедятся, что ты думаешь, и на том – большое спасибо. Кажется, что это абсолютно бессмысленная процедура.

Какой прок от мнения курсанта, ещё даже толком не изучавшего психиатрию, в оценке состояния трудного больного, которого даже в рамках отделения не смогли продиагностировать должным образом? Никакого.

Люди учатся тому, чему вы их учите, а не тому, чему вы хотите их научить.

Беррес Фредерик Скиннер

Впрочем, тут никакого прока и не ищут. Не в этом смысл. В нас таким образом формировали навык – думать и высказывать свою точку зрения, несмотря на то что вокруг присутствуют авторитеты, по сравнению с которыми ты в дисциплине – пока лишь тварь дрожащая.

Да, потом они выступят, скажут своё веское слово, и ты увидишь, что ни черта до этого не понял, но ты уже имел позицию, был обязан её заиметь.

И тут встаёт вопрос приоритетов: на чашах весов лежит, с одной стороны, возможность сказать то, что ты считаешь нужным сказать, с другой – страх выглядеть как-то «не так».

Теперь задумаемся: если человеку и в самом деле есть что сказать – причём «так и подмывает», «сил нет терпеть» и «не могу молчать!», – разве задумается он о том, как это будет выглядеть? Если «аж само с языка слетает», то о внешней стороне дела он и не вспомнит – рубит промеж глаз правду-матку! Места нет для страха!

Будущее должно быть заложено в настоящем. Это называется планом. Без него ничто в мире не может быть хорошим.

Георг Лихтенберг

Другое дело, если он не знает, что сказать, переживает о том, что «надо», а что «не надо» говорить, ориентируется на «обстоятельства», на «мнения» и т. д. Тогда ситуация другая: он думает о форме и о том, как это будет выглядеть, – как это будет воспринято, что кто подумает и т. д.

Это такая шкала: на одном полюсе – очень хочу сказать, о форме не думаю, на другом – сказать нечего, и думаю о том, как буду выглядеть с этим «ничем».

Впрочем, для тех, кто уже натренировался, второй полюс не столь уж драматичен – они отработали несколько приёмчиков, как правильно вести себя в той или иной ситуации, когда сказать нечего, но «надо», и не слишком переживают.

Классическая ситуация такого рода – какие-то тосты или праздничные поздравления, когда ничего нового или особенного не скажешь, а от выступления не отвертишься. Но в остальном – это вопрос ценностей, приоритетов, внутренней позиции.