Текст книги "Венеция в русской поэзии. Опыт антологии. 1888–1972"
![](/books_files/covers/thumbs_240/veneciya-v-russkoy-poezii-opyt-antologii-18881972-180794.jpg)
Автор книги: Антология
Жанр: Поэзия, Поэзия и Драматургия
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 32 (всего у книги 122 страниц) [доступный отрывок для чтения: 34 страниц]
«Брента, рыжая речонка…»
В час утренний у Santa Margherita
Я повстречал ее. Она стояла
На мостике, спиной к перилам. Пальцы
На сером камне, точно лепестки,
Легко лежали. Сжатые колени
Под белым платьем проступали слабо.
Она ждала. Кого? В шестнадцать лет
Кто грезится прекрасной англичанке
В Венеции? Не знаю – и не должно
Мне знать того. Не для пустых догадок
Ту девушку припомнил я сегодня.
Она стояла, залитая солнцем,
Но мягкие поля панамской шляпы
Касались плеч приподнятых – и тенью
Прохладною лицо покрыли. Синий
И чистый взор лился оттуда, словно
Те воды свежие, что пробегают
По каменному ложу горной речки,
Певучие и быстрые… Тогда-то
Увидел я тот взор невыразимый,
Который нам, поэтам, суждено
Увидеть раз и после помнить вечно.
Всего на миг является пред нами
Он на земле, божественно вселяясь
В случайные лазурные глаза.
Но плещут в нем те пламенные бури,
Но вьются в нем те голубые вихри,
Которые потом звучали мне
В сияньи солнца, в плеске черных гондол,
В летучей тени голубя и в красной
Струе вина.
И поздним вечером, когда я шел
К себе домой, о том же мне шептали
Певучие шаги венецианок,
И собственный мой шаг казался звонче,
Стремительней и легче. Ах, куда,
Куда в тот миг мое вспорхнуло сердце,
Когда тяжелый ключ с пружинным звоном
Я повернул в замке? И отчего,
Переступив порог сеней холодных,
Я в темноте у каменной цистерны
Стоял так долго? Ощупью взбираясь
По лестнице, влюбленностью назвал я
Свое волненье. Но теперь я знаю,
Что крепкого вина в тот день вкусил я —
И чувствовал еще в устах моих
Его минутный вкус. А вечный хмель
Пришел потом.
Адриатические волны!
О, Брента!..
Евгений Онегин
«Интриги бирж, потуги наций…»
Брента, рыжая речонка!
Сколько раз тебя воспели,
Сколько раз к тебе летели
Вдохновенные мечты —
Лишь за то, что имя звонко,
Брента, рыжая речонка,
Лживый образ красоты!
Я и сам спешил когда-то
Заглянуть в твои отливы,
Окрыленный и счастливый
Вдохновением любви.
Но горька была расплата.
Брента, я взглянул когда-то
В струи мутные твои.
С той поры люблю я, Брента,
Одинокие скитанья,
Частого дождя кропанье
Да на согнутых плечах
Плащ из мокрого брезента.
С той поры люблю я, Брента,
Прозу в жизни и в стихах.
1920 г.
Романс [576]576
Интриги бирж, потуги наций.
Лавина движется вперед.
А всё под сводом Прокураций
Дух беззаботности живет.
И беззаботно так уснула,
Поставив туфельки рядком,
Неомрачимая Урсула
У Алинари за стеклом.
И не без горечи сокрытой
Хожу и мыслю иногда,
Что Некто, мудрый и сердитый,
Однажды поглядит сюда,
Нечаянно развеселится,
Весь мир улыбкой озаря,
На шаль красотки заглядится,
Забудется, как нынче я, —
И всё исчезнет невозвратно
Не в очистительном огне,
А просто – в легкой и приятной
Венецианской болтовне.
Окончание пушкинского наброска. Первые пять стихов написаны Пушкиным в 1822 г. (Прим. автора.).
[Закрыть]
«Нет ничего прекрасней и привольней…»
«В голубом Эфира поле
Ходит Веспер золотой.
Старый Дож плывет в гондоле
С Догарессой молодой.
Догаресса молодая»
На супруга не глядит,
Белой грудью не вздыхая,
Ничего не говорит.
Тяжко долгое молчанье,
Но, осмелясь наконец,
Про высокое преданье
Запевает им гребец.
И под Тассову октаву
Старец сызнова живет,
И супругу он по праву
Томно за руку берет.
Но супруга молодая
В море дальнее глядит.
Не ропща и не вздыхая,
Ничего не говорит.
Охлаждаясь поневоле,
Дож поникнул головой.
Ночь тиха. В небесном поле
Ходит Веспер золотой.
С Лидо теплый ветер дует,
И замолкшему певцу
Повелитель указует
Возвращаться ко дворцу.
20 марта 1924 г., Венеция
Нет ничего прекрасней и привольней,
Чем навсегда с возлюбленной расстаться
И выйти из вокзала одному.
По-новому тогда перед тобою
Дворцы венецианские предстанут.
Помедли на ступенях, а потом
Сядь в гондолу. К Риальто подплывая,
Вдохни свободно запах рыбы, масла
Прогорклого и овощей лежалых
И вспомни без раскаянья, что поезд
Уж Мэстре, вероятно, миновал.
Потом зайди в лавчонку banco lotto,
Поставь на семь, четырнадцать и сорок,
Пройдись по Мерчерии, пообедай
С бутылкою Вальполичелла. В девять
Переоденься, и явись на Пьяцце,
И под финал волшебной увертюры
Тангейзера – подумай: «Уж теперь
Она проехала Понтеббу». Как привольно!
На сердце и свежо и горьковато.
Варвара Холодковская
Ночь в Венеции
Тихо спускается ночь ароматная
С горних далеких высот,
Синих небес глубина необъятная
Блещет милльонами звезд.
Диском серебряным в бледном сиянии
Тихо всплывает луна,
Плещется робко в приветном журчании
В берег канала волна.
В сумраке ночи белеют колонны
Герцога мрачных дворцов,
Блещет холодный мрамор балконов
В благоуханьи цветов.
Звук мандолины и нежный и сладостный
Слышен в ночной тишине.
С легкой улыбкой привета и радости
Тень промелькнула в окне.
Ближе доносится звук мандолины,
Точно кого-то зовет…
И под окно молодой синьорины
Тихо гондола встает.
И баркаролою страстной и знойной
Даль оглашается вод…
Юный красавец, высокий и стройный,
Ту баркаролу поет.
«Выйди, желанная, выйди, прекрасная,
Дай мне взглянуть на тебя.
Свет моей жизни, солнышко ясное,
Я умираю, любя.
Выйди скорей, дорогая Инеса <sic>,
Жду я с гондолой моей,
Скроет от мира нас ночи завеса
Легкою тенью своей».
Тихо открылась окна половина,
И средь ночной тишины
В ней показалася вдруг синьорина,
Облита светом луны.
«Рыцарь прекрасный мой, любим мы оба:
Бдительна стража отца,
Верной тебе я останусь до гроба,
Но не покину дворца.
Зоркие очи сердитой дуэньи
Бодрствуют даже во сне.
Так призови же, мой рыцарь, терпенье,
Или забудь обо мне».
– «Так посмотри же, как я умираю», —
Рыцарь печально сказал.
Острый клинок дорогого кинжала
В твердой руке не дрожал.
И, засверкавши, глубоко вонзилась
В сердце холодная сталь…
Выплыв из облак, луна озарила
Светом зеркальную даль.
С криком отчаянья вдруг распахнулась
Рама широких окон,
Тень синьорины безумно метнулась
Через высокий балкон.
Волны канала бесшумно раскрыли
Черные бездны свои,
Тело красавицы в них погрузилось
С криком последним: «прости!»
Волны канала безгласное тело
Прочь унесли от дворца,
Быстро за ними гондола летела
С трупом красавца-певца.
1913 г.
Гурий Хронусов
Венецианская мелодия
Над сонною владычицей морей
Спустилась ночь!
Но загорелся блеск твоих очей —
– И тени прочь!
Как светлое виденье на балкон
Явилась ты!
Волшебных грез повеял сладкий сон!
Летят мечты!
И пышная колышет грудь волну
Любовных мук!
Твоя перчатка скрыла белизну
Лилейных рук!
В спираль крутясь, к щекам твоих кудрей
Припал фонтан!
И кудри шелку мягкого нежней!
Их цвет – каштан!
Не долго тонкий шарф красу твоей
Груди таил —
– И легкий ветер мрамора белей
Плечо открыл!
И шлет луна, играя и блестя,
Лучей обман!
И платье, страстно шелком шелестя,
Схватило стан!
Спустись скорей ко мне! Давно уж нас
Гондола ждет!
Давно и лунной ночи тихий час
К любви зовет!
Вон там вдали сверкает и блестит
Волна морей!
И нежно так, лаская, говорит:
«Ко мне скорей!»
Умчимся мы, и заиграет кровь —
– Я песнь спою!
И в песне той открою всю любовь
Тебе мою!
К гранатам влажных губ прильну, горя,
Я много раз!
И в розы утренних небес заря
Оденет нас!
Георгий Цагарели
ВенецияНа закате
Вечерний ярко-алый шелк
Украсил свод небес просторный.
Ты проплыла в гондоле черной,
И золотой канал умолк…
А я слежу огней игру,
Моя любовь неутолима.
Прощай!.. у стен Иерусалима
Твоим я рыцарем умру!
Венеция горит, изящные палаты
В каналах отразив, как в глубине зеркал.
Вечерний небосклон в рубинах засверкал,
Осыпав золотом старинных стен заплаты.
Спокойно шли века… И Марка лев крылатый,
На книгу наступив, к мечтам надменно звал…
Корабль морских бродяг в лагуну приплывал,
И грабили дворцы веселые пираты.
По зыби алых вод тяжелые гондолы
Скользили, торопясь. Смолкал напев веселый
Влюбленных рыцарей и уличных певцов.
Вставало зарево в густеющем тумане,
И доносился стон из дымных окон зданий,
И принимал канал остывших мертвецов.
Николай Цветков
Ночью в ВенецииСергею Николаевичу Цветкову
Тихая песнь несется с гондолы,
светлая в небе сияет луна,
тихо – кругом… лишь волна плещет робко,
нежно гондолу качает она…
Думы несутся одна за другою,
но на душе нет печали, тревог:
чудная ночь успокоила сердце, —
нежный ласкает лицо ветерок.
Звезды на небе блистают, играют —
вдруг оборвется одна, упадет,
с неба высокого, темного неба
в море глубокое быстро уйдет.
Вот проплывает другая гондола.
Слышатся тихие звуки на ней:
чудную кто-то поет серенаду,
– звуки все льются нежней…
Ночь безмятежная! ночь восхищенья!
сколько в тебе красоты,
сколько покоя в тебе, упоенья!
Ты – создана для мечты!
Венеция, 30 июля 1906 г.
Лидия Чарская
Дож и Адриатика
Синь небес… Лучи восхода,
Клики праздного народа…
И цветы… цветы!
Сколько красок, жизни, света,
Сколько радости, привета,
Блеска красоты!
Слышны сладостные звуки —
Чьи-то трепетные руки
Струны шевелят.
Всюду говор, оживленье…
Лодки в праздничном смятенье
По морю скользят.
Под жемчужною фатою,
Вся покорная прибою
Голубых валов,
Ждет невеста, замирая,
Южным солнцем залитая,
Ждет у берегов.
Папа дожа Себастьяна
С дщерью мощной океана
Обручить решил.
Чтоб над бездною морскою
Как над верною женою
Человек царил…
Вот зачем венециане,
Горожанки, горожане
К морю собрались.
Разукрашены гондолы,
Сладкозвучные виолы
Нежно раздались.
В лодке, розами увитой,
Дож Циани именитый
С музыкой плывет.
Отпрыск царственного рода,
На глазах всего народа
Себастьян встает.
Перстень с папскою буллою
Высоко над головою
Поднимает он.
Кротко море голубое,
Притаилось не живое…
Стих виолы звон.
В знак покорности стихии
Дож алмазы дорогие
Морю отдает.
И бросает перстень в волны,
Что порою злобы полны,
Так страшат народ.
И опять виолы сладкой
Звуки слышатся украдкой
В славу красоты.
И горят лучи восхода…
Громче возгласы народа…
И цветы… цветы…
Степан Чахотин
«Мне снится вновь и призрачность каналов…»«Позднею ночью, при белой луне…»
Мне снится вновь и призрачность каналов,
И тихая печаль гондол,
И дружный звон изысканных бокалов,
И убранный цветами стол.
Я помню: в спальне – старая икона,
В гостиной – бабушкин портрет.
А у раскрытого, в цветах, балкона
Знакомый стройный силуэт.
Я легкий жест руки надменной знаю,
Печаль в улыбке узнаю.
Вновь сладкие часы переживаю,
Вновь яд воспоминаний пью.
Усталым золотом лучи заката
Венчают купол и портал.
Под поцелуем алого граната
Амур влюбленный задремал.
Но в небесах, лагуной отраженных,
Являет лик мне свой любовь.
Как эхо дней забытых, отдаленных, —
Венеция мне снится вновь.
«Кружится сладко голова…»
Позднею ночью, при белой луне,
Лик твой, Венеция, нравится мне.
Мрачный и ветхий каналов убор
Тайной столетий чарует мой взор.
В окна покинутых, гордых дворцов
Призраки смотрят, и слышен их зов.
И по балконам, крестам, куполам,
Звонким ступеням и сонным мостам
Тени и вздохи чуть внятно скользят,
Шепотом мне о любви говорят.
Музыка грустных и пламенных слов
С масок снимает оковы веков.
Музыке смерти мне сладко внимать.
Мертвых любовь я желаю узнать.
Много ночей напролет я не сплю.
Призраки! призраки! вас лишь люблю.
«Тобою я не встречен…»
Кружится сладко голова.
Ясней пылает ум.
Идут беспечные слова
Навстречу вместо дум.
Играет искрами вино.
Звеня, пьянит бокал.
«Откроем, Арлекин, окно
На темный наш канал.
Смотрите, тишина кругом…
Как сонный страж, – луна.
Лагуна томным, лунным сном
И негою полна.
Умолкло эхо серенад,
Толпы нарядной гул.
Осенней влагой дышет сад,
В саду Амур уснул».
«– О, маска! я не Арлекин.
Я – тень забытых снов.
Из снежных голубых равнин
На твой пришел я зов».
«От вас исходит свет луча» —
В ответ раздался смех.
Коснулись две руки плеча.
И бог любви утех
В саду проснулся и стрелой
Два сердца вмиг пронзил.
Дыханьем, пламенной игрой
Он двух соединил.
Идут бессвязные слова.
В тумане алом ум.
Кружится сладко голова,
А в сердце странный шум.
«Miracoli! с высокого дворца…»
Тобою я не встречен.
Сжимает сердце жуть.
Я весел был, беспечен…
Теперь пустынен путь.
Плывут ночные тени.
Летают злые сны.
Ночь, полная сомнений,
Без звезд и без луны!
Над водами лагуны
Туман повис седой.
Натянутые струны
Нарушат ли покой?
Встают и где-то тают
Старинные мосты,
И страхи замирают
Во мраке пустоты.
Гондола к дальней цели
Ни медлит, ни спешит.
О сердце, не во сне ли
Тоска меня томит?
Ответ я слышу ясный:
– Ты к пристани причаль,
Твой путь, как ночь, опасный
Сулит одну печаль.
Венеция, лето 1911 г.
«Последний день приходит карнавала…»
Miracoli! с высокого дворца,
Из окон я библиотеки
Твой вижу силуэт, как тень лица,
Уснувшего, любя, навеки.
И мост, и призрачный канал,
Молитвы старых колоколен,
И ряд пустынных, сонных зал,
Где я брожу, любовью болен.
Колонны, мраморный балкон,
Молчат аккорды клавесина.
Вот маска, веер и роброн,
Часы – у черного камина.
Портреты предков и дожей,
Парчи великолепной складки,
Старинных кружев, фонарей
И люстры бронзовой остатки…
Всё это жило для любви,
Дыша канцонами и страстью.
Miracoli! в моей крови
Почти уж нет ее, к несчастью…
«Опять в palazzo Morosini…»
Последний день приходит карнавала,
Я с каждым часом становлюсь грустней,
Любовь меня к балкону приковала,
Любовь меня пытает много дней.
В вечернем небе зарево пожара.
Последний луч на мраморе дворцов.
Я сердцем жду безропотно удара
И слышу тихий и упорный зов.
Гондолы след – серебряная лента,
С лиловой шляпы улетает <sic!> вуаль.
Как вор, урочного я жду момента,
Как страж, свой взор я устремляю вдаль.
Но нет и нет! тревожней миг за мигом!
Пишу письмо, безумное, как бред,
Начало лжи, таинственным интригам,
Предчувствие возможных близких бед.
Последняя, в объятьях карнавала,
Нисходит ночь, на ухо шепчет мне:
«Вынь роковой любви из сердца жало,
Чтоб не гореть на медленном огне».
Но я отверг совет. Смеясь и плача,
Я принял вызов смелый и слепой.
Победа ли, позор ли, неудача? —
Мне все равно: молясь, вступлю я в бой.
Венеция
Венеция
Опять в palazzo Morosini,
По темной лестнице, за мной,
В плаще и в маске, бледно-синий
Восходит тихо призрак твой!
Тяжелый ключ имеет каждый.
В замкe старинном ржавый звук
В глухую полночь слышен дважды,
Как эхо в сердце, полном мук.
Твой звонкий шаг в просторных залах
Почти сливается с моим.
Свинец в плечах, в ногах усталых,
И жест руки неуловим.
Идем туда: к последней двери.
Я приглашаю. Я зову.
В любовь, как в грех прекрасный, верю,
Любя во сне, как наяву…
Вот кресло и камин. Я сяду
На мраморном полу у ног
Того, кто дал мне выпить яду,
Кто был со мной суров и строг.
Мне слов не надо. Не забуду
Святых и пламенных речей,
Звучавших раз в угоду чуду,
Исторгших слезы из очей.
Позволь обнять твои колени.
Склонись, о предок мой, ко мне…
Соединятся наши тени
В последней, вечной Тишине.
Венеция, осень 1912 г.
Лагуна спит. В лучах заката
Висят недвижно паруса
И цепью золотых дукатов
Дворцов сверкает полоса.
Скользит бесшумная гондола,
Качаясь мерно в такт весла,
Бренчит, поет вдали мандола.
Без меры город, без числа…
Люблю, Венеция, твой облик,
Твоих каналов аромат,
Гортанный гондольера окрик,
Забытый у палаццо сад.
Твоих старинных закоулков
Замысловатый лабиринт,
Мостов, каналов, переулков,
Зеленных лавок, бочек вин…
Оторван здесь от жизни были,
Умчавшись сотни лет назад,
Я розово-душистой пыли
Веков вдыхаю аромат.
1925
Федор Червинский
В Венеции
Будут мне грезиться многие годы
Узких каналов зеленые воды,
Мрамор твоих почерневших дворцов,
Тихого Лидо пески золотые,
Теплого моря валы голубые,
Белые крылья его парусов…
Будут мне грезиться многие годы
В серых туманах отчизны моей
Старой темницы подземные своды
Рядом с волшебным дворцом палачей,
Песни вечерние в гондолах сонных
Под светозарным покровом небес,
Куполы храмов, в водах отраженных,
Мачт отдаленных желтеющий лес…
Многие годы, о, многие годы,
В серых туманах отчизны скорбя,
Буду я жаждать, как узник – свободы,
Снова увидеть тебя…
Колау Чернявский
УдинеСо старой гравюры
И Удине, и Пьяцца Контарена.
Шатры купцов цыганские на ней.
На площади – латинская арена,
– Смиряют резвых, бьющихся коней.
Здесь лавочник, на нищего похожий.
Как римлянка, просящий величав.
Ему подать склоняется прохожий,
А он сидит, надменно замолчав.
Над чашею фонтана, сенью лоджий
Крылатый лев на острие меча
Напоминает нам столицу дожей,
Как отблеском далекого луча.
И в плесени, как в черни горностая,
Тая убранство белое свое,
Венеция румяно золотая,
Жеманная, желанная встает.
Игорь Чиннов
«Задуматься, забыться, замечтаться…»«И по Дворцу венецианских дожей…»
Задуматься, забыться, замечтаться,
Заслушаться ночной тоски.
Венеция, весна, и ночь, и пьяцца.
Вот – хризантемы, видишь – орхидеи
(Обрывки дыма и туман).
Что ж, посидим, друг другу руки грея.
Нет, волшебство едва ли возвратится.
От лунных чар болят виски
(Платить по счету: кьянти, асти, пицца).
И мы идем, и в луже грязной роза,
А музыка один обман,
Как постаревшая Принцесса Греза.
И по Дворцу венецианских дожей,
Среди парчи и бархатов кровавых,
Мечей, кинжалов, воинов суровых,
Я шел, не воин – беженец, прохожий,
И щерился Отелло темнокожий,
Испытанный в воинственных забавах.
В тяжелой мрачности Эскориала,
Где ожидалась дивная победа,
Плыла Непобедимая Армада
(Она непоправимо затонула) —
И здание суровое дрожало
От грозных кликов смертного парада.
И тот миланский грузный замок Сфорца.
Как много битв, и стонов, и проклятий!
(Там со Христом, убитым, Богоматерь —
Работа Микеланджело – и Смерти.)
…Я слушал кровь слабеющего сердца,
Беглец, усталый от кровопролитий.
Георгий Чулков
Сон в Венеции
Per occulta virtù che da lei mosse,
D’antico amor senti la gran potenza.
Dante
Венеция
Венеция прекрасная!
Святого Марка возлюбленная дочь!
Я ночью дивною тебя увидел —
Каналы томные, волшебные дворцы…
И траур гондолы,
И сон твоих лагун,
И звон твоих часов на башне —
Весь мир твой стал понятен мне.
И сказка древняя казалась мне вчерашней былью:
И вновь с зеленым морем дож венчался твой;
В палаццо Тинторетто вновь писал
Плафоны пышные;
Фасады прокураций венчались розами;
А там, на пьяцце белой,
Восточную колонну, с львом крылатым Марка,
Надменно ставила, как дар богатый,
Толпа венецианцев…
Яркий сон веков!
Великолепная Венеция!
Твоей одежды коснуться жаркими устами, —
Тайной страстью питая сердце,
Тайную надежду лелея,
Что будет миг —
И нагота священной плоти откроется,
И ты на ложе золотом томиться будешь
В знойной новой неге.
Так верить… Боже!
И ночью, в час свиданья,
К палаццо дожей
Робко, тихо прийти и ждать.
И там, внутри, по темным коридорам, искать тебя,
И шорохам внимать пугливо;
Стыдливую любовь сменить безумствами;
И влагу страсти пить…
Так снилось мне.
Но сны пришли иные.
Морей зеленых диво! Венеция! Прости!
Родных полей я чую тишину…
И вновь я ваш, желтеющие нивы!
И вы, леса…
Кровь ранней осени на бледных листьях ваших
Милее мне, чем царственный и пышный багрянец
Красавицы заморской.
Странная Россия!
Твою я песню слышу.
Сердце верит песне…
Чудесней мир вокруг:
Ты улыбнулась мне таинственной улыбкой;
Стан твой нежно-гибкий склонился над криницей;
Вон дикой вереницей проплыли журавли;
Вон в небе облак сизый…
Как зыбок путь мой!
Пусть… Люблю…
Воспоминание
Как близко та, чье имя тайна!
Как близок мой последний день…
Но вот, я знаю, неслучайно
Венеции мне снится тень.
То тихий плеск ее лагуны,
То пьяццы блеск и белый свет,
Лепечут, шепчут нежно струны,
И лепет их – любовный бред.
Она, закутанная в шали,
А он? Не я ли этот он?
И в сердце страсти и печали
Смешал венецианский сон.
Так этот мир – как берег Леты —
Очарования и сны:
Любви таинственной обеты,
Дыханье неземной весны.
И тишина – как укоризна
Хмельной душе – во мне поет:
Узнай, поэт, твоя отчизна
У берегов Летейских вод.
8 февраля 1920 г.
Венеция почила в тихом сне,
И тихий лепет струн – как шепот сонный, —
И лунный свет подобен пелене,
Раскинутой над ночью благовонной…
Таинственная! Ты – со мной вдвоем —
Нам суждено изведать страх забвенья.
И кажется, что вот сейчас умрем
От нежного, как сон, прикосновенья…
Ада Чумаченко
Венеция
Какой Венецией, – смотри!
Москва прикинулась сегодня.
На поле розовой зари
Мосток, как брошенная сходня,
И зыбко пляшут фонари
В разливах темных луж сегодня.
И вечер в зеркале канав,
Совсем как в зеркале лагуны,
Считает, крылья разметав,
Огней натянутые струны
И смотрит в зыбкий блеск канав,
Совсем как в зеркало лагуны.
А здесь, под аркой, у ворот,
В платке, накинутом на плечи,
Весна, как девушка, поет,
Поет и ждет желанной встречи,
А ветер ей целует рот,
И шаль с волос ползет на плечи…
1925 г.
Николай Шатров
«Я положил себе за правило…»
Я положил себе за правило:
Не вмешиваться ни во что!
Хотя б всю землю окровавило,
Лишь полы подколю пальто.
Земля… Приветствую конец ее,
Чуть шляпу приподняв на миг.
Моя любовница – Венеция!
Бог к Адриатике приник.
Любыми прохожу каналами,
Дробящими кристалл звезды.
За всеми флагами линялыми
Цветут подводные сады.
Где музыка (не ваша грузная)
Хрустальной люстрою звенит.
А люстры светятся медузами,
Всплывая во дворцах в зенит.
Я встречусь, наконец, не с жалкими
Рабынями ночных минут,
Холоднокровными русалками,
Что так позорно к людям льнут.
Но, переполненный терпением,
Не зная в вечности преград,
Усну, завороженный пением
Душ, ввергнутых страстями в Ад.
Дмитрий Шаховской
Венеция
Страна, где голуби некрылы,
А сторожит их пленный лев,
С брегов младенческого Нила
На крыльях тяжких прилетев, —
Я мерно плыл в твоем канале,
Когда у узкого крыльца
Mеня, в гондолах двух, нагнали
Четыpе маски… Их лица
Лицом нагим не привлекая,
Следить я начал скорый ход
Гондол упругих. Так за Каем,
Вдруг, Кая легкая идет.
Гондолы шли… У поворота
(Опять у узкого крыльца)
Мелькнуло в черных лицах что-то —
Без глаз, без света, без лица.
Приостановлен в созерцаньи,
Поэму новую творя, —
Я бросил взор на тихий, ранний
Лимонный отсвет фонаря.
И там увидел, что пустое
Вокруг и – мертвое лицо;
Нет ни поэтов, ни героев, —
Ни бесноватых, ни слепцов, —
Одни лишь хладные провалы,
Провалы вниз, провалы вдоль,
На гондольерах, на каналах,
На буквах огненных: «Бристоль».
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?