Читать книгу "Тихие омуты"

3

Кончился первый учебный год в нашем училище. Как же интересно было учиться, и как трудно было жить. Большинство будущих художников хронически голодало. При самом скромном рационе нашей стипендии хватало дней на десять, и то это было не питание, не еда, а грусть и тоска безысходная. Но иногда судьба делала нам подарок: вдруг в субботу на дверях бухгалтерии появлялось объявление: «Желающие поработать на разгрузке вагонов с овощами приглашаются к шести часам утра. Оплата овощами». И мы шли на разгрузочную площадку железнодорожного тупика. Облачались в некое смехотворное тряпье, что называлось спецодеждой. Один за другим подъезжали грузовички, мы их заполняли до отказа, и так до позднего вечера без отдыха. Как же нестерпимо болело все тело, когда заканчивалась эта каторга, и мы – кумы королю – оказывались у своих коек с мешками капусты, моркови, свеклы, яблок, лука. Живи, «скубент», не тужи, набирайся сил для проникания душой и разумом в загадочный мир изобразительного искусства.

Базар – это театр. Тут тебе и оперетта, и драма, и трагедия. И самое интересное – это люди, их лица, их общение. Как бы талантлив ни был артист, но он намного уступает гениальным артистам на сцене базара. Подъехал красивый золотобородый мужик в кепчонке с лакированным козырьком.

– Можно тут рядком?

– Чаму ж ня можно. Становись у рядок, заводи свою богатыршу.

– Якая яна, к псам, богатырша. На ету лындру, як на хворую женку, залезай, да бойся. У цыганов купил, мабыть, краденая, бо дешево отдал.

– А кому товарыщи, сыры беларусские: с тминам, с чарнушачкай, сметанкой здобранные. Ни ножки у них прусачка заблудшаго, ни мушинки, ни мурашинки. Белесенькие. Сама б усе зъела, дак гроши надо…

– Кому яйки? Купи сабе, жане, гэта ж не то, что твае дябёлые скарлупки.

О сочинители, о живописцы: хоть слушай да удивляйся, хоть делай вид, что не слышишь. Иду вдоль столов мясного ряда. Глаза наткнулись на горку косточек, на клочке бумаги написано: «Десять копеек килограмм, считай, что даром отдам!» Покупаю все три килограмма и – опрометью в общагу.

– Красны девицы! Вот натюрморт, он вас обрадует, как никакой иной. Тащите, кто что припрятал: пару картофелин, луковицу, кусок капусты, горсть крупы.

Почти ведерная кастрюля, наполненная водой, уже водворена на электроплитку. Это было еще то оживление. А запах! Это не то, что запах из тошниловки, – так прозвали столовую, где, в основном, питались студенты! Прикрою глаза и вижу улетевшую в небытие эту столовую с ее запахом, от которого подступает к горлу тошнота; столы, на них грязная посуда с остатками прокисших щей, иногда и подгоревшая корка хлеба, воткнутая концом в центр этого хлёбова и присевшего к этому блюду высокого, тощего донельзя парнишку. Он с жадностью ел то, что кто-то не смог съесть. Застряло в моей голове – ни жить ни быть! – надо помочь этому парнишке, подсказать о дешевых костях на базаре, о том, что на убранном опустевшем колхозном поле можно накопать картошки, свеклы, брюквы, луку, что остались в земле после уборки урожая. А вдруг обидится? Пока я решала, как поступить, паренек забрал документы и отбыл один Бог знает куда.

Несколько лет спустя я читала его повесть «Альпийская баллада». Плакала и радовалась: выжил, уцелел, пробился златым колосом в сорняках. Не задушишь!

И все же с сорняками будь начеку, у них такая вековая сила, что иной раз с ума соскочишь. В такой беде, в таком человеческом горе вырос колос на родной земле «…Сярод пустак, болот беларусской зямли…», а его с корнем – гэть, и ищи по свету место под солнцем на чужой земле.

Затормози, автор. Вернемся к щам с костями. Утром наварили, ведерную кастрюлю укутали ватниками, прибежали на обед, а в кастрюле наших щей нет как нет. Сожрали. На дне уемистого сосуда – одинокая жалкая косточка и стакан жидкости. Но это недоброе на тот недобрый день было еще не все. Вытащила из-под кровати чемодан, открыла крышку, чтобы взять полотенце, а его нет. И все остальное исчезло – чемодан пуст. Обокрали… Вот в чем пришла с занятий, в том и осталась – живи, как знаешь. Как жить, я тогда не очень-то знала, но поняла, что оставаться в общежитии не следует. Да и характерами не состыковывались. Реню или Нину Круглову с Ниной Федотовой можно помнить всю жизнь, но с содроганием. Экая фантазерка матушка-природа, иной девчонке подкинет, не щадя, столько зависти, жадности, жестокости, что иной раз со слезами подумаешь: «Растет же на земле в семье доброго разнотравья и ядовитая колючка. Обойди ее сторонкой молча».

Подумано, поплакано да и сделано. Я нашла место для своей койки в семье старой женщины с двумя дочками. Старшая из них работала в банке, получая смешную зарплату, на которую питались все трое: работающая Оля, ее сестренка – не от мира сего! – и старуха мать. В жилье шаром покати – бедность и уныние. Старуха с младшей дочкой спали в первой половине жилья, где стояла русская печь. Она никогда не топилась, – ей надо дров да дров, – а обогревала жилье пристроенная к печи плита с двумя конфорками и духовкой. В светелке стояли две койки с тумбочкой между ними. Одна кровать Олина, работницы банка, вторая сдана в аренду мне, квартирантке, за три рубля в месяц. Со страхом думаю: «Где же мне взять эти три рубля, чтоб платить хозяйке каждый месяц?» О как же не хотелось думать о том роковом дне, когда надо будет вручать старухе три рубля. Один Бог знает, как они могут появиться у меня. Но все это будет потом, а пока мне, обворованной, в общаге выдали две казенные простыни, наволочку, одеяло и матрас. Все это я перетаскала со склада в дом Эмилии Ивановны в Олину светелку, где предполагала прожить четыре года. Выжить бы, не сломаться, не поддаться соблазну завести покровителя. Ни за что! Бог не даст мне ни пасть, ни пропасть. Устала, пока устраивала свой быт. Не хотелось ни о чем больше думать: ни о завтрашнем дне, ни о казарме-общаге с ее обитателями, ни о пустом чемодане. Но его скудное содержимое было так необходимо мне. Хотелось плакать. Не зажигая света, разделась и юркнула в свою настывшую постель: «Ложусь на новом месте – приснись жених невесте!» Свернулась калачиком и вскоре уснула. И снится мне сон: стою на пологом берегу реки. Водичка на песочек накатывает, блестит серебряными чешуйками на солнце. И тут из-за ракит небольшой плот к берегу прижимается. На плоту развеселый парень с веслом. Увидел меня, ахнул: «Ты станешь моей женой. Жди меня, через два года я приеду и увезу тебя в дальние дали».

– А как тебя зовут?

– Сергей.

– А кто ты?

– Сатана-а-а.

Сон прервала Оля. Пришла она уже за полночь. Внесла в светелку запах вина и дешевых папирос. Я притворилась спящей. Оля разделась, укладываясь в постель, поскрипела железной сеткой и затихла. «Слава те, Господи, кажется, сразу же и уснула». Уснула и я. И тут же, как бы никуда и не отплывая, на своем шатком плотике – Сергей.

– А почему ты – сатана?

– Такая профессия у меня.

– А я тебе зачем?

– Закон судьбы! – и красавец сатана оттолкнулся веслом от берега. Течение подхватило плотик, унесло в неизвестность.

Проснулась с чувством тревоги и какой-то непонятной обреченности. Только некоего Сатаны мне еще и не хватало. Стало страшно. Я была уверена, что этот сон, как и прежние, предупреждал, грозил – был вещим. Решила никому не рассказывать его, даже Гале Маевской. Пусть он никогда не сбудется.

4

Сегодня мы впервые приступаем к учебному рисунку карандашом обнаженной натуры. Будет позировать наш кочегар – настоящий Квазимодо. Но каково же было наше удивление, когда на пьедестале на фоне небрежных драпировок из грубой мешковины появилась юная женщина. Темные волосы закреплены шпильками на затылке. Стройная тоненькая шейка и вся ее пропорционально сложенная фигурка казались трогательно беззащитными. Мужская часть «скубентов» притихла, пяля глаза, а Сапунов, что «обдирал кроликов и пришивал воротники» руками своего персонажа портного, ойкнул, да так громко и не к месту, что педагог Хрусталев подошел к нему и за шиворот вывел из студии без единого слова упрека.

Ах как же мы старались, едва касаясь кончиком остроотточенного карандаша поверхности ватмана, отмечая вначале самые главные точки построения человеческой фигуры.

Пока мы рисовали женщину, все влюбились в это обаяние и не замечали, что обаяние утомилось и еле держится на ногах. Хрусталев попросил всех рисовальщиков покинуть класс. Натурщица накинула на себя байковый халат, присела на покрытый мешковиной стул. «Кто она? Ей платит училище три рубля в час. За пять часов работы она получает пятнадцать рублей. Целое состояние! А ты бы могла так? Нет, не могла бы. Ну, тогда думай, думай, где взять три рубля, чтобы расплатиться за койку». И тут я счастливо вздохнула, что больше не приду в обрыдлое общежитие, и что стоит моя коечка в деревянном домике, в светелке старухи «из бывших» купцов, раскиданных по разным местам. Вот и Эмилия Ивановна чудом выжила. Дочку Олю родила от законного мужа, а Улю от проезжего молодца. Переспала с ним за буханку хлеба, кусок сала да кусок мыла. Буханки хлеба хватило на две недели, куска сала – на два месяца. Пачка мыла выручала три месяца. Через семь месяцев купеческая вдова Эмилия Ивановна родила девочку до срока. У нее не было сил ни избавиться от нее в самом начале беременности, ни растить ее. Решила: умрет так умрет, а выживет, так Бог пожалел. Уля выжила. И вот тринадцать лет живет, и все эти годы длится для бедного ребенка беспрерывный Великий пост. А Оля, купеческая дочь, сказала мне:

– Набежало двадцать девять… Старуха. В такие годы замуж редко выходят. А все из-за них. Тянула из последних сил, оглянулась, а моя-то жизнь и окончилась, не начавшись. Ты не осуждай меня. Иной раз терплю-терплю да ударю в загул с каким-нибудь случайным ублюдком. Да ты не беспокойся, домой не приведу. У меня есть где отвести душу. Иной раз пару суток дома не появляюсь, ты уж пригляди за моими. А об оплате за койку забудь. Сочтемся.

А за окнами Ольгиной светелки веселый мартовский рассвет. Воробьи на яблоньке-дичке расчирикались – кто краше, кто громче. Радуются махонькие птахи. Зиму пережили, весны дождались. Сидят на длинном сучке в рядок, перышки чистят, прихорашиваются. Да и пора, пришло время счастливого чириканья и любви. Весна! И солнышко: купайся в его неземном блаженном тепле и замирай от радости.

У меня тоже были причины для радости, но какие же они, по сравнению с воробьиными, были бескрылые: сбегать на базар, купить костей – копеек на пятнадцать и копеек на десять каких-нибудь свеклин с парой картофелин. Поспешно одеваюсь. Проснулась Оля.

– Ты куда собралась в такую рань? Сегодня воскресный денек.

– А я быстро вернусь. Ты никуда не уйдешь?

– Не-е-т. Я еще малость посплю. Весной на меня наваливается сон. Кажется, была бы возможность, целую неделю спала бы и спала.

– Это витаминов не хватает.

– Всего не хватает, не только витаминов. Вочаньки мои слипаются, я сплю.

Выбегаю из «купеческого» дома, не потревожив Улю с матерью. Какая красота! Розовый восход, розовая вода в Витьбе, розовые крыши деревянных домов на нашей окраинной улице. Она вытянулась шеренгой домишек-близнецов: три оконца на восток, крыльцо и дверь в сени с западной стороны. Вдоль крылец шла дорога с глубокими колеями, заросшая травой. За дорогой сразу же поднимался крутой вал, поросший дубами, кленами, ясенями, березами – лес! Из-за него никогда не пробивались к крылечкам домов лучи закатного солнца. Не думала я тогда, не гадала, когда с суеверным страхом вглядывалась в таинственную темноту мощных зарослей, прозванных мною Берендеевым царством-государством, что именно это Берендеево царство-государство окажется бесценным подарком на все оставшиеся годы учебы. Но подробно об этом после. А сейчас я вновь в «театре» – на базаре. Первым делом – кости! Очень хочется устроить праздник для бывшей купчихи и ее дочерей. Хорошо бы, чтоб повезло. И это «повезло» – тут как тут! Дядечка, у которого покупала кости в первый раз, смотрит, улыбается – рот до ушей, хоть завязочки пришей.

– Опять костей тебе надо?

– Надо.

– Во, самые свеженькие. Сам бы ел, да мясцом объелся. Я же себе такую работенку выбрал: скотину по дворам, кому приспичило, режу, туши разделываю. Иные кости собакам выкидывают, а иные мне отдают: может, сгодятся. Ну давай свою торбешку. Во, полнехонькая. Возьми еще шматок обрезей для навару.

– Дядечка, добрый вы человек, хоть и губите животных.

– Надо же кого-то губить, чтоб кто и выжил. Так житье наше устроено с начала жизни на земле. Не надо мне сегодня твоих денег. Иди с Богом. Кому мяска, кому свежатинки? Кто забыл купить свининки? У кого свадьба, у кого поминки – не отбыть застолье без свининки.

– Ишь, пятух горластый, раскукарекался. А на каки-таки шиши твою свинину брать? – Идет баба, оглядывается и материт мясника, отводит душеньку.

Воскресный обед получился – объедение. Уля таращила на меня свои осоловелые от еды глазенки, по ее бледным щечкам скатывались непрошеные слезины. О чем плачет этот тринадцатилетний человечек, проклятый еще в утробе отощавшей от голода матери? Она каким-то чудом родила ребенка, желая ему только смерти и царства небесного. А Господь не пожелал забирать к себе дитя, он послал этому человечьему ребятенку помощь – собачку Жульку. Каждую весну она щенилась. Купчиха тут же запихивала их в старый чулок и велела Оле относить и выбрасывать приплод в Витьбу. Так было и в тот, навсегда памятный, день. Жулька лизала купчихины пальцы, заглядывала ей в лицо, жалобно скулила и пыталась вырвать из цепких рук хозяйки щенка, своего детеныша, чтоб он вволю насосался молока из набухших сосков. Но тщетно. Иссохшая мумия-купчиха запихивала в чулок последний живой комочек, и Оля мчалась к речке. В этот раз Оля еще долго стояла и смотрела, как «клубок» шевелился и выныривал из воды – раз, другой. И все! На воде играли солнечные зайчики, а на раскидистом кусте во всю распевала веселая птаха.

Оля не пошла домой, а направилась к подружке. Там парень играл на гармошке, девочки и мальчишки пили самодельную хмельную бражку и танцевали до упаду. Курили и опять пили брагу. Кого-то из них рвало у забора, просто выворачивало наизнанку. Но это никого не трогало – оклемается!

5

Пока Оля проводила время в кругу своих сверстников, дома происходило следующее: купчиха после операции со щенками совсем ослабевала и впадала в глубокий сон. В своем прокисшем, мокром гнезде, прикрытом тряпьем, умирала девочка Уля, никому не нужная в этом жестоком мире людском. Жулька пометалась по запущенному жилью, пропахшему тленьем, поскулила, даже тихо и жалобно повыла, а потом вспрыгнула на полати, где еще подавал признаки жизни человечий ребенок. Подошла к еще живому комочку, стащила с него тряпье и стала облизывать ребенка, личико, голову, все тельце до самых крохотных пяточек. Затем, повернув ребенка на бочок, вылизала спинку, попку с присохшей к кожице вонючей липкой слизью. Зубами вытянула из-под ребенка мокрую тряпку, и когда малышка, голенькая, слабо заплакала, Жулька подставила к ее почерневшим губкам сосок, из него самопроизвольно вытекла капля молока – одна, вторая. Как же велик и могуч инстинкт жизни. Чудом до сих пор все еще живая, заморыш Уля стала обхватывать Жулькин сосок. Один глоток, второй, третий. Господи! Да разве такое возможно?! Оказывается, и такое возможно. У Бога всего много. А тут и купчиха очнулась после крепкого продолжительного сна. «Что-то заморышка притихла. Умерла поди, прости, Господи». Она подошла к гнезду на полатях, приоткрыла тряпье и отпрянула: заморышка спала, прижавшись к теплым соскам собаки. Купчиха какое-то время стояла, не шелохнувшись, памятником скорби, думала, соображала. Но когда она, как бы очнувшись от дум сумбурных, протянула руки к гнезду с заморышкой, Жулька ощетинилась, до безобразия оскалила зубы, в собачьих глазах огонь ненависти: «Только тронь – разорву!» И эта тихая, безобидная Жулька, недавно покорная, лизавшая руки хозяйки, умоляла не трогать ее детей.

– Ты что, ты что, Жуля. Я все поняла. Прости меня, подлую бабу, Жуленька. – Купчиха заплакала.

Проснулась заморышка. Жулька добродушно вильнула хвостиком и стала нежно, по-матерински заниматься «санобработкой». За всем действом с каким-то покаянным суеверным страхом наблюдали мать и сестра заморышки Ули.

– Ольга! Сними рушничок с иконы Божьей Матери, подстели под ребенка. Грех-то какой творим. Помоги, Господь, этому дитю выжить.

…Прошло с тех пор тринадцать лет. Сегодня у Ули день рождения. А мне, не знавшей об этой дате, интуиция подсказала устроить семье праздник. Уля не спускает глаз с моего лица:

– А ты, Тоня, красивая.

– Уленька! Ты не видела настоящих красавиц. Я по сравнению с ними – просто тонконогая опенка. Ну вот ты и рассмеялась. А знаешь, что я тебе скажу: ты, Уля, через три года станешь настоящей красавицей. Вот только бы ты делу какому хорошему научилась.

– Мое дело, мое дело по дороге обалдело. Пойду поплачу на Жулькиной могилке. Тоскливо мне. Может, опять пташки петь будут. Они всегда на Жулькиной рябинке поют. Рябинка выросла большая-пребольшая.

– Беги-беги, проветри мозги. Разболталась-то.

Купчиха блаженно закрыла глаза.

– Знаете, девоньки, какой праздник вы устроили. Я уже годов тридцать не ела таких наваристых, пахучих щей. И как же твоя головушка, Антонина, сообразила такое блюдо.

– Мама! Шла бы ты в свою берлогу. Осоловела. Тебя не останови, так будешь рассказывать, как тебе жилось сытно да весело в купеческом тереме. Расплачешься и нас в тоску вгонишь. А тоски-кручины и без твоих душевных воспоминаний хватает. Слышали – по радио объявляли, чтоб заклеивали окна крест-накрест бумажными полосками?

– Зачем? – предчувствуя нечто недоброе, всполошилась я.

– Храмы взрывать решил мэр города.

– О Господи! О варвары… Это же неповторимое зодчество, памятники великого искусства. Не может этого быть! Не должно такого случиться. Мы с Галей Маевской восхищались этим чудом, творением древних зодчих, Бог знает каких времен, каких царей-государей.

Бегу к Гале. Задохнулась. Переживаю так, будто именно я в ответе за поругание и варварское издевательство туполобых над тем, чем бы могла гордиться Русь. Кому помешали памятники, неповторимое зодчество славянского народа. Нет, никак мне не объять своими мозгами необъятное.

Галя раньше меня ушла из общежития. Ей удалось снять комнату у более обеспеченной семьи – мужа с женой, их четырехлетнего сына Зямы. Чтобы попасть к Гале, надо было пройти комнату хозяев. Стучу. Ни звука. А за дверью приглушенное рыдание женщины. Открываю дверь и вижу следующее: на столе увесистый чемодан, в него хозяин семейства укладывает свои вещи. Ему невыносима ревность жены, и он покидает ее. Зяма, худенький, большеглазый мальчик, – сама скорбь и трагедия. Быстро пробегая к Гале, сбрасываю пальто, спрашиваю: «В чем дело?» Галя делает страшные глаза, ребром ладони стучит себе по горлу – все, мол, конец их союзу. «Ах, так! – думаю и, закатав рукава черной спортивной майки, выхожу на арену разыгравшейся трагедии.

– Зяма! – подхожу к малышу. – Давай проверим, все ли папа твой сложил в этот чемоданище? Снимай ботинки и курточку и перестань плакать. Теперь уменьшим количество барахла в чемодане.

Я изъяла из чемодана половину поклажи, взяла Зяму на руки и уложила в чемодан. – Удобно тебе? А знаешь ли ты, Зяма, что мой папа, молодой и красивый, женился на женщине и взял на воспитание четырех – четырех! – ее детей. И эта женщина родила еще четырех детей. Ты знаешь, как это много, а мой папа никогда не укладывал в чемодан свои личные вещи, чтоб сбежать от детей. Сколько их было? Давай твои пальцы, посчитаем. Ну и пальцы, ну и руки! – Все химическим карандашом размалеваны, соплями со слезами измазаны. Ну кому ты нужен будешь такой, кроме своей мамы и своего папы. Марш из чемодана к умывальнику, и чтоб явился чистым, как солнышко.

Когда мальчик убежал в закуток, где висел умывальник, я взяла за руки мужа и жену и во весь голос заорала:

– Галя! – она распахнула дверь. – Будь свидетелем. Пошутили и хватит. И чтоб я в этой хате больше подобного безобразия не видела.

Из закутка выскочил сияющий от счастья и от того, что умылся, Зяма и прыгнул к ним на руки, обнимал их и хохотал, родители плакали. Но это были слезы облегчения и мира.

Я юркнула в комнату к Гале и плотно прикрыла за собой дверь.

– Ну, Тоня, ты и дипломат.

– Никакой я не дипломат, я даже сама не могла бы объяснить свой поступок. Просто шла злая из-за того, что какой-то сволочи попала шлея под хвост и ему подумалось взорвать храмы. Галя! Какая же красота, эти храмы на крутом берегу у слияния двух рек. Стоят эти величественные белокаменные изваяния в зарослях вековых дубов. Ну как же их защитить, как спасти от палачей?!

– Тише, Тоня. Ничего и никого мы не спасем. Живи тише воды, ниже травы, если хочешь выжить.

Договорились завтра на рассвете сделать несколько этюдов акварелью: хоть память о храмах останется.

В дверь робко постучали. Это Зяма:

– Мы приглашаем вас попить с нами чаю.

– Зяма! Ты – гений. У нас во рту пересохло. А кто чай заваривал?

– Мама.

– А что папа делал?

– А папа нарезал калач.

– Да здравствует чай!