Читать книгу "Тихие омуты"

– Не накаркай. А то, не ровен час, может и загреметь. Все это снаряжение давно пора в металлолом сдать.

– Сдать недолго, а тогда в случае аварии каким путем на столбе окажешься.

Останавливались подивиться и проходящие мимо почты женщины.

– А чаго ж гэта дзявчынка ды на стоуб залезла?

– Работа у нее такая.

– Фу на такую работу.

– Это же надо – дзявчынка на стоубе. А звалится да поломае кости и…

Я закончила работу. Стала спускаться на землю. Обхватила обеими руками столб и осторожно переставляла когти. Шажок, другой. Земля все ближе. Какое счастье ощутить под ногами надежную опору.

Когда сползала со столба, притормозила какая-то легковушка, прозванная «козликом». Из нее выползла полноватая женщина и стала наблюдать за моим передвижением с высоты.

Подошла ко мне, стала рассматривать, как какую-то диковинку, а тут и Василий Васильевич присоединился:

– Мария Афанасьевна, здравствуйте.

– Здравствуй, здравствуй, маэстро. Что, братец, стареем? Молодежь нас вытесняет. Дошли до меня слухи, что вы тут порядок навели и все благодаря вот этой вашей стажерке.

– Что вы, что вы? – не удержалась я. – Я тут ни при чем. Сами мужики и стены побелили и пол вымыли, полок наделали. Красота! Все инструменты сейчас на местах лежат, спецовки свое место обрели. И знаете, что я вам скажу по секрету? Перестали материться и курят в специальном месте – курилке.

– Да ну-у! Какой прогресс. А мы там в райкоме решили устроить культурное мероприятие: открыть выставку местных художников, пускай порадуются и художники, и зрители.

Тут меня будто жаром обдало, у меня по рисованию и в школе, и в ФЗО были одни пятерки.

– Мария Афанасьевна! А можно и я поучаствую? Когда вы намерены выставку открыть?

– А не раньше, чем через два месяца.

– Мне захотелось схватить эту женщину и закружиться вместе с ней, но я сдержалась. Не солидно получилось бы.

– Давай готовь свои шедевры. Тебе сообщат письменно и персонально, когда и куда доставить твои работы.

– Ну, Василий Васильевич, держитесь, первый портрет я делаю ваш.

– А я не буду похож на Алешкиного Ахламона?

– Что вы, что вы! Ахламон – конь, а вы тоже конь, только работяга в человечьем обличье.

Мария Афанасьевна поинтересовалась:

– Как тебе живется у твоих хозяев?

– Как в раю.

В моей жизни появился новый интерес, он не давал мне покоя ни днем, ни ночью. Алеша где-то раздобыл пару листов ватмана и альбом для черчения с довольно хорошей бумагой. В качестве красок я использовала все, что оставляло цветовые пятна на бумаге. Уголь, мел, свекольный сок, синька, глина, луковая шелуха – все шло в дело. Я рисовала все и всех, кто попадался на глаза. Дома, деревья, собак, Алешиного Ахламона и, конечно же, портреты людей. На них без веселого смеха невозможно было смотреть, но что самое интересное, люди, которых изображала, были похожи, они узнавали себя и хохотали. Техника написания моих «шедевров» была такая разнообразная и непредсказуемая. В ход шли пальцы, колючки лопуха, лапки елок, они оставляли на бумаге удивительной красоты то ветки березы, то тонкие нити лозы. А какая неповторимая бороденка получилась на портрете деда Агея. Я нарисовала себя на столбе у изоляторов, а внизу стаю свирепых собак. Композиция! Но предпочтение и страсть – это портрет, лица людей. Какие же они разные, мудрые, открытые – вот я весь, как нарисован. Лица-загадки. Я это понимала. А вот как изобразить то, что и другие могли увидеть и ощутить? Очень хотелось мне нарисовать моих хозяек, чтоб были красивыми и похожими, а главное, чтоб душа оставалась с ними, их особая добрая душа.

Когда работа была закончена, и Лукерья с Нюрой увидели себя на портретах, они всплеснули руками и долго молча смотрели на свое изображение.

– Так ты нам подаришь их? – спросила Нюра.

– А как же, для вас и рисовала.

Лукерья вздохнула:

– Дал же тебе Бог таланту такого.

– Мама, а где мы их повесим?

– Так над нашей кроватью, вот только рамки попросим знакомого столяра сделать.

Мария Афанасьевна не забыла про меня. Пришла мне бумажка, чтоб я доставила свои живописные работы на выставку в библиотеку при Доме культуры и сдала их библиотекарше Оле. Об открытии выставки будет объявлено по радио и районной газете.

Алеша упаковал мои работы в фанерный ящик и отвез их в район.

– Алешка, а почему сама художница не приехала?

– А у нее работа. Она еще и монтер при этом.

– Алешка, а ты случаем не женихаешься с этим монтером?

– Она ни с кем не женихается, не то что ты. Она называет меня братец Алешенька и самый добрый пацаненок. Приняла работы? Распишись вот тут на бумажке. Тут все перечислено. Ну вот, я пошел.

Через две недели было объявлено об открытии выставки. Для моих работ был выделен хорошо освещенный кусок стены. Мои картины толково развесили по шнурочку. Когда я увидела всю экспозицию моего усердного труда, у меня от волнения пересохло в горле, а сердце так стучало, что, казалось, этот звук слышит вся толпа зрителей.

– А-а-а! Вот и наша художница, связистка, монтер и по совместительству мастер изобразительного искусства.

И тут подошел высокий представительный мужчина, поздоровался с Марией Афанасьевной, спросил:

– Это и есть та девушка, которую я видел на телеграфном столбе у почты?

– Она самая, Виктор Иванович.

– Уважаемая Мария Афанасьевна, пора снять ее с телеграфных столбов, освободить от железных когтей и отправить на учебу в Витебск в художественное училище. У нее есть все данные.

Виктор Иванович Гусев приезжал изредка в Костюковичи из Ленинграда как представитель Министерства культуры. Итак, моя дальнейшая судьба была решена.

Я стала готовиться к отъезду. Нюра с Лукерьей Ивановной, узнав такую новость, прослезились. Фрося в столовой заохала, приставила кулачки к глазам и тоже всхлипнула, побежала на кухню – и кроме одной котлеты на горке пшенной каши, запрятанными внизу оказались еще три. Она протянула кусок промасленной бумаги и сказала: «Заверни, это в дорожку тебе».

Василий Васильевич сидел угрюмый в мастерской у письменного стола, смотрел на портрет Сталина и курил самокрутку, наполняя воздух едким дымом.

– Василь Васильевич, золотой вы мой человек! Что ж вы правила нарушили? Курите, дымарите.

– Ну и курю и дымарю. А мне теперь все неинтересно. Вот уедешь ты, стажерка, и станет все по-старому, буднично и обрыдно. Надо же, как к сердцу прилипла. Понимаю, что тебе надобно двигаться в этой жизни. Не сидеть же здесь и не чинить это старье, телефонные аппараты, надо ехать, у тебя вся жизнь впереди, надо учиться. Я понимаю, что ты в ФЗУ пошла из-за двух тарелок похлебки и двух кусков хлеба. Это тебя спасло, может, от голодной смерти, а монтер – это не твое дело. Ну, что ж, езжай, дочка, в добрый путь. Может, когда и письмецо пришлешь, порадуешь, – и он поднялся с табурета и, ссутулившись, вышел из мастерской.

Нюра с Лукерьей Ивановной соорудили прощальный ужин. Они приготовили блюдо под названием «лопуны». Более вкусной еды я никогда в жизни и не пробовала. Это были картофельные лепешки с яйцами, мукой и луком и чем еще, я не знаю, испеченные на поду в русской печи. Затем эти большие лепешки резались на ромбы, складывались в глиняную макитру, заливались сметаной и сдабривались коровьим маслом, затем они томились в русской печи, закрытые плотно крышкой.

Я до сих пор помню вкус этих лопунов, их запах. И этих милых и добрых двух женщин, которые смотрели, с каким аппетитом я поглощаю их угощенье и похваливаю: «Ай да лопуны, а вкус небесный, неземной. Спасибо вам и за лопуны и за все, все доброе».

Алеша по моей просьбе упаковал отобранные мною работы, пакет получился негромоздкий. Остальное все я раздарила. Портрет Алеши был самым удачным. Он завернул его в старую газету и унес, попросив только, чтоб написала, – это на память ему и свое имя.

Рано утром Алеша отвез меня на станцию. Поезд стоит полторы минуты. Он забросил мой чемодан в вагон, портфель с моими рисунками и холщовую сумку, куда мои хозяйки напаковали мне разной еды в дорогу.

Уже меньше чем полминуты осталось до отхода поезда. Я подошла вплотную к Алеше, прильнула губами к его щеке:

– Алешенька, братишка дорогой, у нас большая жизнь впереди. Все будет: и радости, и слезы. Поменьше бы их. Спасибо тебе за все доброе.

И когда уже поезд прогудел, я поцеловала его в губы и вспрыгнула на ступеньки вагона. Он остался в моей памяти стоящим у телеги с Ахламоном, такой растерянный и одинокий.

Еду в Минск опять к сестре Ксюше, ненадолго…

Часть V
Слезы афродиты

…Нас ошеломила новость: пришёл в училище новый директор, бывший заведующий сапожной артелью – Демидов.

– Никаких голых баб ни на картинках, ни живьём, будь они сто раз Венеры, Афродиты или ещё какие-нибудь Магдалены! А голого Давида, этого бесстыжего еврея со своим причиндалом напоказ, чтоб я в училище не видел…

1

Бегу на каток, а денег ни копеечки. Билет стоит тридцать копеек – немыслимая цена! А если каток – магнит, и нет никакой силы, чтобы не пойти? Быстро-быстро надеть на ноги хоккейки и, сдав пальтишко с валенками в раздевалку, бежать на носочках коньков на лед. Сердце трепещет от счастья: лед сверкает под ярким светом фонарей, играет музыка, и голос Вадима Козина вконец сводит тебя с ума. И все это великолепие в виде эллипса приличного размера ограждено высоким забором, скрепленным колючей проволокой. Но за этой серьезной и, я бы сказала, безбожной преградой – то, о чем и в сказке не рассказать! А потому иные отчаянные головушки сорванцов пытаются преодолеть это препятствие: рвут последнее достояние – штаны, куртки. Но не мне же в эту компанию, и я выбираю более гуманный безбилетный вариант. Тут уж надо призвать на помощь удачу. И она на этот раз оказалась милосердной. Еще издалека узнаю знакомую фигуру в лохматой ушанке на голове.

Слава удаче – на пропуске дядя Федя! Подбегаю, прижимаясь к доскам ограды, чтоб не заметила «зайца» кассирша, зловредная баба, к дяде Феде, протягиваю ему три папиросы «Казбек». Он их сгребает с моей ладошки, подталкивает к калитке, а сам начальственно кричит:

– Ты куды, сорванец! Ишь ты, поганец, и колючка залезная яму нипочем! От я те задам, оголец!

Это был отвлекающий маневр. Сейчас он закурит дорогущую «казбечину», подаренную мне подругой сестры Мариной, именно для «взятки» контролеру дяде Феде. Марина – красивая и добрая, у нее муж скульптор.

Наконец-то, я в черном свитере из перекрашенного грубошерстного, самого дешевого вязаного платка, в черной юбочке, белой шапочке с помпоном на макушке, белом узеньком воротничке и белых носках, трубочкой закрученных на ботинки, – все это смастерила из старого, изъеденного молью, шерстяного шарфа, выброшенного за ненадобностью на чердак (но кто об этом знает!), – здесь, на катке. На носках моих «хоккеек» выбегаю на лед. И тут как тут – известный в городе архитектор Баронов. Ему за пятьдесят, широкая улыбка, седая шевелюра. Я заранее краснею, зная, что сейчас произойдет. Баронов совершает широкую восьмерку, вспарывая лед «фигурками», и, падая передо мной на колени, протягивает руки: «Выйди, Тоня, тоненькая Тоня, замуж за меня». Зрители аплодируют, им нравится веселая шутка, мне она тоже нравится, но я сгораю от смущения.

В августе случайно встретила Баронова. Он был не один, но остановил:

– А, моя тоненькая Тоня. Познакомься с Сашей.

– Тоня.

– Саша. Химик. На Вишерский собрался.

– А я тоже уезжаю сдавать экзамены в художественное училище.

– В Витебске?

– Да. Везу десяток акварелей да пару карандашных рисунков.

– Тоненькая Тоня, а давайте-ка мы глянем на ваши акварели, дадим добрую консультацию.

Я молчу, соображаю: как поступить, где показать акварели?

Выручил Саша:

– Вот, видите через дорогу кафе? Там всегда свежие пирожные, чай с серебряным рублем, кофе и какао. Мы вас будем ждать час.

Ровно через сорок минут я открыла дверь кафе. Присела на предложенный стул и устало вздохнула.

– Раскритикуете ведь. Но я вас все равно не послушаю, если начнете отговаривать и советовать: педучилище.

– Ни-ни, клянемся.

Я вытаскивала из папки по одному листу и протягивала критикам. Закончив просмотр, Саша объявил:

– Вот это можно дома оставить, а остальные – вполне.

– А я предлагаю усилить фактуру ствола дуба вот на этом листе. Он должен быть мощнее. Березы… легкий солнечный пейзаж, воздух – все есть, а вот тени перегружены. Словом, все приемлемо, дерзайте, красна девица. Да взглянув на ваши зеленые глаза, любой комиссиант тут же напечатает пять!

– Ваши бы слова да судьбе в уши, уважаемые профессора.

Мы съели по пирожному, – я выбрала свое любимое «Наполеон», – выпили по стакану «серебряного» чая.

На этом все бы и закончилось, но, когда я попрощалась с ними, меня вдруг осенило: «Боже мой, это же тот Саша, что ехал вместе со мной в битком набитом вагоне в год самого страшного голода. Я не узнала его, а он, вероятно, меня. Мы изменились. Все же прошли годы, он закончил институт… Да нет же, это просто моя фантазия; вот вдурится нечто и начинает терзать: то или не то, так или не так.

Я дорабатывала последнюю неделю в конторе Белмех-торга, вместо ушедшей в отпуск секретарши. Она предложила мне подработать на дорогу аж целый месяц. Это были гроши, но первый месяц учебы как-то можно будет продержаться. И вот, наконец-то, через неделю я свободна. Получу заработанные гроши и не буду больше видеть эту круглую, с масляными глазками, рожу начальника конторы, по фамилии Мур. В последнее время он все чаще стал вызывать меня в свой кабинет и нагружать какими-то дурацкими заданиями: то перепечатать никому не нужную абракадабру, то найти в архивных документах какую-то квитанцию, совершенно ему не нужную. Надоел, Колобок масляный. А что стоит его рукопись «Враг натурального меха – моль». Напечатала. Принесла. Кладу на стол.

– Спасибо.

– За спасибо я себе пряник не куплю.

– А хочешь беличью шубку?

– Не хочу и никогда не захочу. Мне белочек жалко.

– Жалостница. Подожди, жизнь прижмет, перестанешь жалеть всех подряд и себя в первую очередь. Жалостница.

Сегодня я отработала последний день в конторе, получила расчет с вычетом всех подоходных и даже за бездетность. И как неожиданный щедрый подарок от Колобка – сто рублей за печатание рукописи.

Зашла в кабинет поблагодарить и попрощаться.

– Езжай, учись. Мы тоже не без понятия. Не польстилась на беличью шубку. Уважаю. Говорят, ты на меня больно потешный шарж сработала, покажи.

– А не обидетесь?

– Не-е.

– Тогда дарю на память.

Какое-то время Колобок внимательно рассматривал рисунок, а затем разразился таким громким веселым смехом, что вся контора насторожилась. Люди примчались посмотреть и узнать, в чем дело. Ну а я – шмыг за дверь и бегом прочь от Королевства загубленных зверьков.

Господи! Как все хорошо сложилось. Деньги в сумочке, их хватит на то, чтобы купить этюдник, набор кистей, две коробки красок: акварели и масляных, сангину, уголь, ластик, набор карандашей… Хватит денег, хватит! Во всем остальном – зажаться. О том, что я могу не сдать вступительные экзамены, не думала: просто такого не может быть! Охваченная эйфорией, счастливая, спешу, чтобы уложить свой чемодан. Завтра, завтра отбываю в Витебск. Наконец-то моя мечта сбудется – я познаю мудрость рисунка и тайны живописи. Два месяца мы не вылезали из библиотеки. Мы – это Галя Маевская и я. Библиотека нас объединила, сблизила, сдружила. Цель одна: объять необъятное – подготовиться и сдать экзамены. Мы читали до одурения «Историю искусств» Гнедича. А она, эта история, такая длинная и сложная; но надо же нам было втемяшить в свои не очень-то гениальные головы хоть что-то самое главное. Стараемся! Прошлись по «Технике живописи», над «Перспективой» надышались вволю. А изучая «Учебный рисунок», ползали носами по всем линиям обнаженной натуры.

– Галя! Не будем дрожать, как осины перед заморозками. Подковались, считаю.

Завтра мы с Галей Маевской, синеглазой, с белыми-белыми кудрями на породистой головке, отбываем в город Витебск, где учился Марк Шагал, где, надеюсь, будем учиться и мы. О педагогах в этом училище шла молва, что все они – асы! Дай-то, Бог! Хороший педагог – это удача и радость. Витебск – город красивый: Западная Двина, ее приток Витьба, и на крутом ее берегу величественные храмы. Закрываю глаза и, кажется, слышу, как плывет серебряный звон над раздольем реки, лесов, полей. Скорее бы увидеть все это!

Спешу, бегу, и когда до дома сестры осталось около ста метров, глаза натыкаются на знакомую фигуру. Это был Саша. Поздоровались.

– Ты что делаешь на этом Молявском переулке у этого деревянного дома с каштаном?

– Тебя жду, – посмотри на часы, – вот уже целых три часа.

– Зачем ждешь, рыцарь?

– Поговорить надо и… очень захотелось увидеть еще раз ту полуживую соломинку, что я…

– Чудом втащил в вагон, битком набитый полуживыми от голода людьми.

– Вспомнила?

– Я почти сразу же вспомнила все и узнала тебя, Саша. Только старику Баронову не обязательно было знать, где и как мы познакомились.

– Тоник! Ты завтра уезжаешь, а я сегодня, мои вещи уже на вокзале в камере хранения. Гадко получилось, я купил билет на поезд до нашей случайной встречи, а сейчас ругаю себя, что не смогу проводить.

– Не переживай. Я окрепла за годы, что мы с тобой не виделись. А потому сейчас «вынесу все, что Господь ни пошлет», и чемодан свой с сумкой дотащу до вагона. Пойдем кушать, есть пирожки с повидлом и запивать их жиденьким морковным чаем. Сегодня я расплачиваюсь.

– Ну, уж оскорбления даже от будущей художницы я не потерплю.

– Да уж ладно, рыцарь, транжирь.

Время за полночь. Мы шли мимо берез. Невесомо падал на землю желтый лист. Где-то далеко лениво лаяла собака. Саша прислонился к дереву, притянул меня к себе. Лица рядом, губы жаждут, еще ближе, замерли, как замирает весенний ветерок, коснувшись кроны цветущей черемухи. Мягко отстраняюсь.

– Не надо, Саша. – Стоим, молчим. А ночь почти осенняя, ворожит, колдует. – Не спеши подносить огонек вспыхнувшей спички к копилке с порохом. Этот порох я берегу для такого взрыва, когда весь мир с его трагедиями исчезнет, растворится, а земля поплывет из-под ног.

– Ты вот отстранила меня и говоришь что-то мудреное. Я же предлагаю тебе уехать сегодня. Через три часа уходит мой поезд. Захватим твой чемодан, этюдник, акварель и все, что тебе дорого, и в вагон. И ты – моя жена. Я, молодой инженер, приезжаю на комбинат с женой – молодой, красивой, желанной. Клянусь, это будет на всю жизнь.

– Саша! Не полезу я в воду, не зная брода, завертит, закружит и вынесет, в лучшем случае, на прибрежную отмель, а у меня достояние – семилетка да ФЗУ. Нет, Сашенька, в таком «обличие» я не хочу стать твоей женой. Спасибо тебе за этот замечательный вечер. Знаешь, он похож на двух случайных путников на развилке дорог. Шли, видят – костерок. Остановились, вспомнили встречу, горькую в подлое время, поговорили, погрели озябшие руки над огоньком. Хорошо было, а дороги разные, – вот она, развилка. Тебе – прямо, мне – проселочной на перепутье.

Саша стоял, плотно прижавшись к березе, в глазах смятение. Я взяла его бессильно повисшую вдоль туловища руку, прижала к щеке. Холодные пальцы, холодная кожа щеки.

– Саша! Ведь за эти годы были у тебя девчонки и женщины?

– Были, но они, как бенгальские огни ради праздника. Никакой памяти. Так, пыльные ромашки придорожные. – Саша прижимает ладонь моей руки к своим губам. – А у тебя был кто-нибудь, есть сейчас?

– К счастью, я не стала ничьей придорожной ромашкой. А есть сейчас друг, он – литератор, драматург. Называет меня недотрогой и при встрече целует мои руки. С ним интересно общаться: юмор и мудрость. И только! А страсти-мордасти потом, не пустить бы их по воле волн.

– Удивительная ты, Тоник! Я расстаюсь с тобой, смертельно раненный.

– Все пройдет, Саша.

Но почему же затосковало сердце? Почему? Я с трудом отняла ладонь от его губ. Взяла под руку, и мы медленно побрели по пустынной улице – каждый к своему перекрестку.

В далекой высоте небес мерцали звезды, и нет им никакой тревоги оттого, что кто-то находит, кто-то теряет. Судьба! Стоит покинутая береза свечой полуночной в опустевшем переулке спящего города, и только по-прежнему лениво лает и лает собака.

2

Экзамены мы с Галей сдали легко и удачно. Но нам было интересно, как сдают другие абитуриенты. Высокий, светловолосый парень, по фамилии Сапсунов, выставил на маленьком мольберте на столе свою композицию: портной тачает будущее драппальто, а рядом, непонятно зачем, стоят клетки с кроликами.

Преподаватель Минин долго и сосредоточенно смотрит на лист Сапсунова:

– Ну, портной за работой – это ясно, а причем здесь клетки с кроликами?

Сапсунов молчит. И дернуло же меня помочь Сапсунову:

– А портной сдирает шкурки с бедных зверюшек и пришивает к пальто воротники.

Минин выхватил из кармана носовой платок в клеточку и, приложив к носу, покинул свое судейское кресло. Из-за плохо прикрытой двери было слышно, как Минин чихал и громко смеялся. Когда он вновь вернулся в класс, предложил, назвав наши фамилии:

– Вы, девушки, свободны. Займитесь своими койками в общежитии.

– Клопов надо пересчитывать?

– Сейчас не надо, будете этой работой заниматься ночью.

– Спасибо! Усвоили, еще посмотрим – кто кого.

Известно: когда человек загружен делом под завязку, время летит стремительно. А мы действительно окунулись в учебу жадно и настырно. Нравилось все, чем занимались: карандашный рисунок натюрмортов, гипсовые орнаменты, головы греческих богов. Но как хотелось поскорее заняться живописью! И такой день наступил. Часа два мы терзали увлажненные листы ватмана и приклеивали краями к боковым ребрам мольберта, и, если это делалось по всем правилам, то ватман превращался в такую гладкую и приятную плоскость, что невольно наступала робость: а вдруг испорчу, тьфу, тьфу! А бывало все: замучивали рисунок, застирывали акварель путем проб и ошибок. Но мы дерзали в те безбожные времена и надеялись на свои силы и на помощь Божью, ибо твердо верили, что есть великая сила у человека, есть защита, если ты ее заслужил.

Приближался Новый год – тысяча девятьсот тридцать шестой. Какой же он сейчас далекий. Но он был в моей жизни. И опять борьба в одиночку, чтоб выжить, выстоять. Галя, ясно, она кум королю. Ее папа – специалист высокого класса по типографскому оборудованию. Он присылал дочери деньги, и Галя была хорошо по тем временам одета. А я – Золушка, мне – ничего ни от кого. Я – сама по себе. Галя на каникулы поедет в Минск, а я к отцу с матерью в поселок. Они остались вдвоем в той старой половине дома, чудом уцелевшей после голода тридцать первого – тридцать второго годов. Дождались коммерческого хлеба… Я им ничего не смогу привезти в подарок, и от родителей мне ничего не надо. Только бы посмотреть на них, обнять, поплакать. И я, получив стипендию, которой хватило только на билет туда и обратно, помчалась на вокзал.

А надо сказать, что билеты тогда были дешевые. Возили поезда обездоленный люд туда-сюда, ищите, мол, свое место на земле, только никто не знал, где его обетованное место.

Сошла на станции около десяти утра. Никакой оказии в поселок, а впереди дорога в пятнадцать километров. Надо спешить, темнеет рано. Прошла мост через Днепр, запорошенные снегом заливные луга, подошла к лесу, и таким он показался мне неуютным. Стало жутковато, да не сесть же здесь под первой сосенкой, чтоб к утру окоченеть. И тут мое внимание привлекла фигурка женщины в валенках, подвязанных веревками, в старой шубейке. Голова повязана суконным, в бело-синюю клетку, платком. Подошла, остановилась.

– А куда ж ты, дачушка, на ночь глядючи?

– Проведать отца с матерью. Одни они.

– И я вот одна. А была семейка – любо-дорого. Все хозяйство разорили, разгромили, детки по свету растерялись. А сам-то, хозяин наш, где-то в сибирских краях загинул. Вот и блуждаю я по свету одна-одинешенька.

– А где ночуешь?

– Где ночка прихватит. Старуха внимательно оглядела мою продрогшую фигуру с головы до ног, обутых в ботинки – к ним совсем недавно были прикручены коньки – спросила:

– Скубентка? – Обе молчим.

– Ты не побрезгуй, у меня ноне удачный денек, ради прихода Нового года надавали люди добрые, просили помолиться за муки их родненьких. Помолись и ты. – И она взяла из моих рук портфельчик да стала в него накладывать разную, хоть и скудную, снедь. – Вот так, дачушечка. А идзешь на праздник к отцу с матерью без гостинца. Я знаю, на гуте больно худо.

– А как вас зовут, добрая душа?

– Усем баю – Арина Радивоноуна, своего именья не называю. А ты нагни-ко свою головушку. – Она прислонила свою лодонь на мою вязаную шапчонку, что-то пробормотала: – Ну, с Богом, девица-краса. Воуки будут выть, не слухай, по сторонам не оглядывайся. А теперя прытенько к старикам, рады будуть.

– Арина Родионовна! Низкий поклон вам за все, даст Бог, вы найдете своих детей.

– Не-а. Не найду. Деток моих заставила власть отречься от нас, своих батькоу, бо мы ураги народа. Бяжи с Богом, бяжи к своим батькем, да николи не чурайся их. Николи!

Она повернулась спиной и пошла, помогая своим шажкам увесистым кием.

Я бежала заснеженным лесом, темной ночью «быстрее лани, быстрей чем заяц от орла…» Возможно, я слышала и волчий вой, возможно, я видела и одинокого, выгнанного из стаи старого волка, и он сидел на дороге, но я как очумелая мчалась вперед к поселку, чтоб встретить новый, самый памятный год, в самый последний раз с дорогими, замученными жизнью моими родителями.