Текст книги "Последние дни Нового Парижа"
![](/books_files/covers/thumbs_240/poslednie-dni-novogo-parizha-174765.jpg)
Автор книги: Чайна Мьевиль
Жанр: Историческая фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 11 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
Глава вторая
1941
На площади Феликса Баре появился мужчина в шляпе-хомбурге. Он все еще не привык к качеству шума: нормирование бензина вынуждало все новых владельцев автомобилей воздерживаться от выездов, и потому в этом современном городе раздавался только шум тележных колес и цокот копыт.
Город-порт, средоточие кипучей преступной деятельности, обитель изгнанников, сгусток беженцев, выдоенный досуха и избитый. 1941 год, «Франция для французов».
Вариан Фрай, мужчина тридцати четырех лет, худой, с плотно сжатыми от внимания и сосредоточенности губами, выглядел тем, кем был на самом деле: человеком, который кое-что знал. Он прищурился на очередь у дверей конторы. Он уже привык к ужасной надежде, которая овладела этими толпами.
Переулки шумели, бары были достаточно полны. Люди орали на множестве языков. Горы по-прежнему наблюдали за происходящим, а поздняя весна радовала теплом. На расстоянии нескольких кварталов колыхалось море. «Мне бы посидеть на набережной, – подумал Фрай. – Разуться, закатать брючины». Можно еще побросать камешки в маленькие волны, чтобы распугать рыбу. «Я непременно должен спихнуть туфли в воду».
Он видел повсюду людей, которые торговали визами, информацией, ложью. Марсель наполнился до краев.
На дверях булочной висел широко распространенный знак «Entreprise Française», с портретом мрачного маршала. Фрай снял очки, словно не позволяя себе видеть такое варварство.
– Мисью! Мисью!
Через площадь к нему бежал молодой человек в дешевом костюме. Лицо у него было детское, но усатое, а брови выглядели такими изогнутыми, словно он их выщипывал, хотя волосы не демонстрировали следов особого ухода.
– Мисью! – снова крикнул он.
– Могу я вам чем-нибудь помочь? – спросил Фрай по-английски.
Незнакомец остановился неподалеку и внезапно напустил на себя загадочный вид. Он пробормотал что-то, но Фрай толком не расслышал. «Ото, адони»[13]13
OTO – аббревиатура Ordo Templi Orientis, Adonai – одно из имен бога в эзотерических традициях.
[Закрыть], что-то в этом духе.
– Я такой же француз, как и вы, – сказал Фрай. – Это вообще по-французски? Пожалуйста, перестаньте мучить бедный язык.
Его собеседник моргнул.
– Простите… Я думал… Я ошибся. Вы американец?
– Вы же видели меня в консульстве, – заметил Фрай.
– Точно.
От возбуждения мужчина почти что перепрыгивал с одной ноги на другую. Он бросил взгляд на солнце, которое выглядело нарисованным на бумаге, и сказал:
– Происходит что-то неправильное.
Фрай вздрогнул: он думал о том же.
– Мистер?..
– Джек Парсонс.
– На минуточку угомоним свои сомнения, мистер Парсонс, я рискну предположить, что вы просто наивны. – Или перед ним какой-то жутко некомпетентный шпион? Ловкач из тех, кого британцы называют «деловарами»? – Приставать к кому-то на улицах Марселя в такое время…
– О Боже, мне очень жаль. – Парсонс выглядел искренним. На вид ему было не больше двадцати трех лет. – Вот в чем дело, – быстро продолжил он. – Я только что был там и вдруг увидел, как вы продефилировали мимо всей этой проклятой очереди. Понимаете, я ведь путешествую! Но здесь мне рассмеялись в лицо. Велели убираться обратно в Штаты.
– Да как вы вообще сюда попали?
Взгляд Парсонса перебежал к булочной.
– «Французское предприятие»? – спросил он. – Так это переводится? А каким еще оно может быть?
– Знак информирует, что предприятие не еврейское, – сообщил Фрай. Ну неужели Парсонс и впрямь так простодушен? В тенях у подножия ближайшей стены, с подветренной стороны, лежала кипа газет на немецком. – На Бингхэма работаете?
Из всех американских дипломатов в городе Бингхэм был единственным союзником Фрая. Остальные стремились сохранить теплые отношения с вишистским режимом. Они знали, что Фрай хотел бы вывезти из Франции всех беженцев до единого, всех антифашистов, всех евреев, всех профсоюзных деятелей, радикалов, писателей и мыслителей, вынужденных скрываться. Но ему приходилось выбирать. Его Чрезвычайный комитет спасения уделял особое внимание – к вящему стыду Фрая – деятелям искусства и интеллектуалам.
«Можно подумать, – не раз упрекал себя Фрай, – какой-нибудь пекарь, водопроводчик или воспитательница не заслуживали помощи».
– Я не знаю, кто такой Бингхэм, – сказал Парсонс. – Выслушайте меня. Ну так вот. Мне стало интересно, что за везунчик шествует мимо нас, а потом я увидел, что вы несете. Эти документы…
Фрай вытащил из портфеля краешек самиздатовского журнала, который прихватил с собой, чтобы почитать, если случится задержка. Это был маленький буклет, сшитый вручную.
– Вот эти? – Он вытащил журнал немного дальше. На обложке была изображена фигура странного вида, раскрашенная вручную. Имена: Эрнст, Массон, Ламба, Таннинг и другие.
– Верно! Я глазам своим не поверил! Мне надо с вами поговорить.
– А, так вы страстный любитель искусства? – сказал Фрай. – В этом все дело?
Марсель съедал простосердечных с потрохами. Отели «Бомпар», «Левант», «Атлантик» были лагерями интернирования, где из беженцев выжимали последние гроши. Легион ветеранов наводил ужас на евреев и коммунистов. Переулки принадлежали бандитам. «Этот Джек Парсонс, – подумал Фрай, – принесет неприятности, хочет он того или нет».
Фраю уже пришлось изгнать Мэри Джейн Голд из штаб-квартиры ЧКС на вилле Эйр-Бел, большом полуразрушенном доме недалеко от города. Он преодолел свой скептицизм по отношению к женщине, которую сначала считал скучающей богатой туристкой, но даже новообретенное уважение не помешало попросить ее уйти. Ее любовник сделался помехой. Раймон Куро по прозвищу Убийца – Мэри Джейн неубедительно настаивала, что все дело в затяжном убийстве английского языка, – был жестоким парнем, переполненным яростью дезертиром, который ненавидел почти всех друзей Мэри Джейн, был связан с преступным миром и уже один раз вломился в виллу, позже назвав это «розыгрышем», да и у самой Голд воровал. Она относилась к нему с терпением, приводящим в замешательство.
– Прояви сочувствие, Вариан, – сказал Фраю его друг Серж. – Знал бы ты меня в мои двадцать.
– Если Мэри Джейн обуяла nostalgie de la boue[14]14
Nostalgie de la boue – букв. «ностальгия по грязи» (фр.). Идиома, обозначающая стремление к деградации и моральному разложению.
[Закрыть], это ее проблемы, – ответил Фрай. – Но мы не можем рисковать, позволяя ему ошиваться поблизости.
Фрай понимал, что надо поскорей уйти от Парсонса, но юноша что-то пробормотал, и каким-то образом Фрай не двинулся с места. Парсонс жадно глядел на буклет, который он держал в руке. Настоящий знаток может пересечь океан, чтобы купить предмет искусства. И даже война его не остановит.
– Вам Пегги про нас рассказала?
– Кто такая Пегги? – спросил Парсонс. – Я хочу поговорить с вами про… нее.
И он указал пальцем на одно из имен на обложке.
Фрай проследил за его жестом.
– Итель Кохун?
– Да уж, такое имя забыть трудно.
– Вообще-то я ее не знаю, – сказал Фрай. – Я про нее не слышал. И у меня уж точно нет ее работ на продажу…
– А вот я про нее слышал, – возразил Парсонс. – И в жизни не ожидал увидеть здесь ее имя – да и любые другие знакомые имена. Вот почему я хочу с вами поговорить.
«Не обсуждайте ничего с теми, кого вы не знаете. Гестаповцы наблюдают, в городе люди из комиссии Кундта[15]15
Комиссия Кундта – подразделение гестапо, возглавляемое Эрнстом Кундтом, которое вело в оккупированной Франции поиски немецких «врагов государства» и политических беженцев, попавших в лагеря для интернированных, и занималось их отправкой обратно в Германию.
[Закрыть]». Но что-то было в голосе Парсонса…
Кафе «Пеликан» было набито битком. Беженцы, интеллигенция, толика марсельских отбросов.
– Что вы знаете о сюрреализме?
Джек Парсонс почесал подбородок.
– Искусство, верно? Немногое. Она этим занимается? Я знаю про Кохун, э-э, в другом контексте. Послушайте, мистер Фрай. – Он подался вперед. – Меня не должно здесь быть. Я направляюсь в Прагу.
– Вы не сможете добраться до Праги, – возразил Фрай. – Я до сих пор не понимаю, как вы вообще добрались сюда.
– Я просто… шел своим путем. И мне нужно его продолжить. Я должен кое-что сделать. Эта чертова война. Как вы и сказали: в правильном контексте можно заставить слова делать все, что угодно.
«Я такое говорил?»
– Я всего лишь клерк…
– Полноте. Я знаю, что вы руководите этим комитетом. Чрезвычайным комитетом спасения. – Фрай быстро огляделся по сторонам, но Парсонса это не встревожило. – Там, в очереди, все об этом говорили. Я знаю, у вас есть место в пригороде и вы присматриваете за людьми, художниками, пытаетесь их вытащить…
– Тише, пожалуйста.
– Говорю начистоту, – забормотал Парсонс. – Мне надо в Прагу, потому что если я туда доберусь, то, по-моему, смогу заставить кое-какие слова сделать то, чего они обычно не делают. Но теперь все твердят, что я не сумею туда попасть. Вот стою я такой растерянный – и тут вижу вас, вижу этот журнал в вашем портфеле. Вот почему я за вами побежал. Потому что я не верю в совпадения.
Фрай улыбнулся.
– Один мой друг согласился бы с вами. Он называет такое «объективной случайностью».
– Хм, да? Видите ли, эта женщина на обложке вашего журнала связана именно с тем, что я пытаюсь сделать. Итель Кохун. – В его устах имя казалось колокольным звоном. – Какая между вами связь?
– Один из моих друзей знает ее. Вообще-то тот самый, кто разделяет вашу точку зрения относительно совпадений. Кажется, она навещала его в прошлом году, в Париже. Это он сделал брошюру. Кохун вроде бы художница и писательница. Я еще даже не прочитал это.
– Как зовут вашего друга? – спросил Парсонс. – Кто сделал это?
Фраю стоило больших усилий не ответить.
– Как вы познакомились с работами Кохун? – спросил он вместо этого.
– Мой, скажем так, наставник ее знал. И очень высоко о ней отзывался. Вот почему я так взбудоражен. Вот что мне интересно. Как я уже сказал, есть кое-что, чем я хотел бы заняться в Праге. Теперь я застрял тут. Но что, если это нормально? Человек, которого я очень уважаю, испытывает весьма большое уважение к Кохун. Так что, если она одна из этих сюр-реа-лис-тов, возможно, у них те же идеи, что и у него. И у меня. Так что, возможно, мне следует поговорить с ними. С вашими приятелями.
– Моего знакомого, который знает ее, зовут Андре, – сказал Фрай после долгого молчания.
– А моего – Алистер.
– Андре Бретон.
– Алистер Кроули.
Глава третья
1950
– Тибо, – позвала молодая разведчица. – Мне сообщили, где тебя искать. Мне сказали, что ты теперь здесь всем заправляешь. – Девушка выглядела обессиленной и перемазанной в грязи, но не раненой, и она улыбалась от осознания того, что ей удалось преодолеть опасные районы, чтобы разыскать его.
Тибо не услышал и не увидел, как она появилась возле двери погреба, в котором он работал, пока разведчица не позвала его по имени – достаточно мягко, чтобы не потревожить товарищей этажом выше. Завидев ее, он схватился за оружие, но девушка поцокала языком и покачала головой со свойским и высокомерным видом.
– Я из «Руки с пером», – продолжила она, и Тибо поверил. Поверил, потому что это в каком-то смысле было канонично, как новое прочтение старого стиха: она сумела попасть к его двери, будучи никем не замеченной. Он опустил винтовку.
Разведчица опять заговорила, не повышая голоса:
– Я проделала долгий путь по рю де Мартир, от восемнадцатого арондисмана, с Монмартра. Между восьмым и вами слишком много всякого дерьма. Я рада, что нашла тебя.
– Я ничем тут не заправляю.
– Хм. Сдается мне, это не так. В любом случае они хотели, чтобы я поговорила с тобой.
– Они?
– Они знали, где тебя искать. Они – мы – в общем, нужно, чтобы ты присоединился к нам. К нашему плану.
Она выражалась расплывчато, с трудом скрывая волнение. Где-то у самой границы центральной части Парижа, контролируемой нацистами, собирались товарищи.
Тибо провел пальцем по карте в кармане.
– Да ладно, – сказал он, – я-то зачем им понадобился?
Когда в конце концов он сказал разведчице, что собирается защищать девятый арондисман, на ее лице отразилось потрясение.
Тибо сворачивает и разворачивает кнут, который отнял у нациста. Скручивает, плотно завертывая вокруг самого себя, чтобы получилась дубинка. Ею он хлопает по ладони.
– Такое не должно было случиться, – они не могут управлять манифами. Их вообще не должно здесь быть. Никто не заходит в глубь леса! – Он резко опускает взгляд на пижаму, которую носит поверх одежды и о которой Сэм ничего не говорит. Ему нужно собраться с мыслями. – В этих беспорядочных дебрях, – продолжает он, – обитают легендарные существа, прячутся в самой чаще.
– Деснос, – говорит Сэм. – И это не предупреждение. Это причина, по которой я туда отправилась.
– И оно того стоило? Удалось поглядеть на легендарных существ? – Своим вопросом, в котором слышны язвительные нотки, Тибо хочет поддеть новую знакомую, но она улыбается и показывает ему камеру.
В пустых классах полуразрушенного лицея Бюффон нет ничего, кроме пыли и птичьих трупов. Тибо направляет винтовку на Сэм. Она не пугается. Она опускает свои сумки на землю, как багаж на железнодорожной платформе.
– Послушай, американка. – Тибо пытается говорить грубо. – Я парижанин. Я из «Руки с пером». – «Лжец, – думает он. – Меня вообще не должно здесь быть». – Я сражался с демонами, манифами, нацистами, коллаборационистами и убивал их всех. – В его кармане – марсельская карта, секретная фишка бунтовщиков. – Почему они гнались за тобой? Я уже сказал, что думаю. Мне не случалось видеть ни таких волко-столиков, ни манифов, которые подчиняются нацистам.
– Нет? А как насчет «аэроживописи»?
Он моргает.
– Это почти не считается. – Настоящих фашистских манифов, вроде тех стремительных футуристических «самолетов», по-прежнему очень мало. – И они не подчиняются ни фашистам, ни кому-то еще, они просто… носятся туда-сюда.
– Фовисты? – спрашивает Сэм. – Ничтожная старая звезда?
На протяжении недолгого времени пастыри искусства из числа вишистов-кураторов «Молодой Франции» пытались приручить пестрых задавак, сошедших с полотен Дерена, а также рассеянный и меланхоличный сгусток серого света, соткавшийся из строк, написанных ярой поклонницей режима Виши[16]16
Речь о Гертруде Стайн.
[Закрыть]. Однако существа не поддавались контролю и не позволяли обвести себя вокруг пальца. Тибо уже давно ничего не слышал о грубо выписанных и ярких фовистских фигурах, но звезда, как предполагалось, все еще бродила по улицам ночами, излучая недоумение.
– Волко-столики – это сюрреализм! – взрывается Тибо. – Их нельзя сравнивать со стишком, который написала какая-то дура-американка, или с фовистскими каракулями, или с Дереновским дерьмом…
– Видала я вещи похуже, чем эти столики, подчиняющиеся приказам, – парирует Сэм. – Одну огромную вещь, выдранную из самой сердцевины искусства. Не обманывай себя, твердя, будто Рейху не суждено однажды постичь, как сотворенные образы проявляются в реальном мире.
Тибо прищуривается.
– Ошибаешься.
Сэм пожимает плечами.
– Если проявим все мои пленки, я тебе покажу.
– Откуда ты столько знаешь?
– Следователь из тебя так себе. Прыгаешь к новым вопросам, не давая мне ответить на старые. Ты хотел узнать, почему они за мной гнались, – или забыл?
– Ну так почему же?
– Хм, нет, давай и впрямь это пропустим. Я знаю все то, что знаю, потому что это моя работа. Я сюда попала несколько недель назад. Я из Нью-Йорка. Я фотограф и музейный смотритель.
– Ты проникла сквозь баррикады?! – потрясенно переспрашивает Тибо. – Из внешнего мира?
– Да ладно. Есть способы. Сам знаешь. Ты не мог бы нацелить винтовку на что-то другое? Я-то думала, что у меня неплохо получается не попадаться никому на глаза. Но в восьмом арондисмане стало ясно, что те офицеры следили за мной. Вместе со своими… псами. Я отправилась на юг через Гран-Пале. Должно быть, они пошли по пятам.
Она хоть понимает, что говорит? Бульвар Осман, Елисейские поля и авеню Фридланд, Монтень и Георга V: все эти улицы, а также прилегающие к ним в шестнадцатом и семнадцатом арондисманах, расположенные вокруг Триумфальной арки, очерчивают нацистский редут.
Конечно, по всему городу есть и другие опорные пункты – например, изолированные силы в десятом, которые у него на глазах раскидала Вело, – отрезанные друг от друга или связанные охраняемыми маршрутами. Но штаб-квартира СС находится на авеню Ош, в отеле «Мажестик», – там высшее военное командование до сих пор пользуется жалкими остатками былой власти. На рю Лористон расположен центр Активной группы Гессе, «Карлинга» – вспомогательной силы, работающей на гестапо. Эти улицы патрулируют офицеры и самые надежные из их демонических союзников.
Вся зона находится в режиме строгой военной и демонической изоляции. Немногие парижские гражданские лица, оставшиеся внутри, служат ее микроэкономике. Если туда проникают манифы, их выгоняют или безжалостно убивают.
Изредка той или иной сопротивленческой группе удается пробраться внутрь, устроить рейд с целью грабежа, освобождения товарищей или зрелищной демонстрации силы. В последний раз такое случилось несколько лет назад, и повстанцы атаковали сам Париж.
Де Голль был предсказуемо ошеломлен изменившимся обликом Арки. Когда эхо взрыва улеглось, громадная конструкция преспокойно лежала на боку. Внутренняя часть ее каменного изгиба была влажной, по ней струилась невесть откуда берущаяся моча. Такой вот писсуар для великана.
Тибо и все члены «Руки с пером» пришли от него в восторг, а «Свободная Франция» сочла его гротескным. Они послали секретных агентов-подрывников, которые явились из тех же недр, где расположены камеры пыток, казармы и министерства, в которых захваченные чиновники составляют для фашистов странные планы. Когда наступил рассвет, солдаты «Свободной Франции» привели приказ в исполнение, и перевернутая Арка с грохотом, пламенем и дымом взорвалась, осыпав улицы дождем из щебня и мочи.
Камни так и лежат, где упали, но уже сухие. Де Голль заявил, что спасал честь Парижа.
Тибо знал, что это уловка, цель которой – отвлечь внимание от их предыдущей неудачи, нападения на Дранси, лагерь за пределами осажденной зоны и арондисманов старого города. Загадочное местечко, формой напоминающее подкову, дало отпор «Свободной Франции», к их вящему стыду.
А теперь какая-то туристка заявляет, будто вошла и вышла из контролируемой зоны.
– Я фотографировала.
– Что?
– Все. Последнее, что мне удалось увидеть, – это Пропагандастаффель. – Ведомство цензоров, где фашистские ставленники наблюдали за тем, что осталось от пропаганды и искусства в городе, где искусство вышло на охоту. Это серьезное достижение. Сэм открывает сумку и достает контейнер с плотно смотанной пленкой. – Я веду учет.
Она вручает ему пленку и кивает, подбадривая. Тибо чуть разматывает ее, глядит на свет – за окном горит уличный фонарь. Щурится, вглядываясь в крошечные изображения. Негативы перекрытых улиц. Танки у пирамиды в парке Монсо строем палят по огромной рыбе с серповидной головой, манифу Лама, который неистово трепыхается в воздухе. Колонна, напоминающая человека. Тибо присматривается. Это женщина из гальки великанских размеров лежит на траве, лениво погрузив ноги в воду.
Сэм открывает тетрадь и показывает страницы, исписанные аккуратным почерком по-английски.
– Книга, – говорит она. – «Последние дни Нового Парижа».
Он цепенеет и через некоторое время с усилием спрашивает:
– Что?
– Я здесь, чтобы все запечатлеть. – Она глядит на него с насмешкой. – Ты же не думаешь, что это будет длиться вечно, не так ли? Не будет. Не должно. Но когда все закончится, это все равно станет трагедией. Тебе не кажется, что этот город заслуживает того, чтобы его запомнили?
Тибо разворачивает еще несколько кадров и нервничает от того, что видит места, в которых в родном городе ни разу не бывал. Но он покидает этот город. Такой огромный. Целый мир. Неужели этому миру когда-то и впрямь придет конец?
Он внимательно рассматривает то, что она показывает, – материалы для панегирика. Это его родные места.
– Проявлять пленку здесь трудновато, – говорит Сэм. – У меня закончились химикаты. Остальное подождет, пока я отсюда не выберусь.
На негативах солдаты и демоны, пулеметные точки, ряды машин, нацистская зона. Все это – эмбрионы книги. Первый и последний рассказ о путешествии по Парижу после С-взрыва.
– Это нам понадобится, – говорит Сэм, – когда все будет кончено.
Он рассматривает крошечные кабинеты со свастиками на стенах, где столы ломятся от бумаг. Крупные планы документов. Как она попала внутрь?
А вот дворец Гарнье, чьи лестницы – кости динозавров. Он прищуривается. Ле-Шабане, чьи стены растворились, и мерцающий свет льется сквозь смолу, затвердевшую вокруг подвешенных в воздухе женщин и мужчин, роскоши развевающихся тканей и позолоченных финтифлюшек внутри. Марионетка из растительных волокон и цветов, чье лицо отдаленно напоминает человеческое, прорастает сквозь бульвар Эдгара Кинэ. Тибо хмурится при виде руки и лежащего поверх останков белой статуи разбитого человеческого лица футов шести-семи высотой, на котором еще можно разглядеть суровое выражение. Столбы каменной пыли.
Потом в кадре мелькает чей-то серый бок. Изгиб поверхности размером с дом. Тибо моргает и говорит:
– Это же Целебес.
Сэм отнимает у него пленку.
– Хватит.
– Но это он. Ты видела Целебеса!
Самый знаменитый маниф Парижа, слон Целебес. Похожий на серую кастрюлю размером со склад, несущий на спине паланкин из геометрических фигур, покачивающий украшенным бычьими рогами хоботом, похожим на небольшой поезд.
– Не знаю, – отвечает она. – Я видела… что-то. Оно было очень проворным. Я сфотографировала его и удрала. Это длилось всего мгновение.
– Так ты здесь, чтобы… фотографировать? – наконец-то произносит Тибо, и кажется, что он насмехается. Как будто сам только что не глазел на негативы. Он бросает тоскливый взгляд на пленку в ее руках. – И эти фотографии потом попадут в книгу?
![](i_003.jpg)
Солнце над Парижем – не кольцо с пустой серединой, черное, излучающее мрачный свет. Не окруженный лучами расплывчатый оттиск огромной монеты на небе из смятой бумаги. Сегодня оно выглядит обычным.
Тибо и Сэм торят путь через пятнадцатый арондисман. Сэм говорит, что никогда не бывала на этих улицах, но идет уверенно, сверяясь с книгами. При звуках стрельбы, отсветах демонического пламени или причудливом стуке манифовых копыт они прячутся. Они проходят через сходящиеся железнодорожные пути. Тибо, сам не понимая причины, позволяет ей вести.
Где-то внизу раздаются звуки. В тени под мостом висит черный дым и обесцвечивает землю. Сэм пристально смотрит. Тибо наблюдает за тем, как дым движется. Облако смещается против ветра. Принимает разные формы.
Из облака то и дело выглядывают дымные твари, фюмажи[17]17
Фюмаж – сюрреалистическая техника рисования при помощи копоти свечи или керосиновой лампы.
[Закрыть]. Они беззвучно препираются над трупом мужчины: срывают с него одежду, пачкают сажей и поднимают над землей, вырывая друг у друга.
Потом замирают. Бросают мертвеца. Медленно поднимают дымные головы, глядят на Тибо и Сэм. Он видит на безглазых лицах манифов неуверенность. Видит, как они ее преодолевают, как что-то меняется, и больше тварей ничто не удерживает.
– Бежим, – говорит он.
Сэм возится с камерой на бегу. Тибо пытается протестовать, пытается заставить ее бежать быстрее, тянется к камере, но фотограф бьет его по руке с поразительной силой. Когда они вваливаются в четырнадцатый арондисман, в воздухе что-то меняется. Сэм теперь позади, и когда Тибо оборачивается, он видит, что она упала на колени от внезапного ветра. Одной рукой она держит камеру, другой – держится за землю.
Фюмажи поднялись. Они на мосту. Тибо смотрит на них, и его пульс ускоряется. Они движутся, то сливаясь, то распадаясь, словно клубящийся сгусток грязных пятен. Они тянутся к Сэм, они ее достанут.
Прежде чем Тибо успевает сделать шаг в их сторону, чтобы попытаться их опять отпугнуть, ветер усиливается. Шквал несется прямо на фюмажей, и они, невзирая на все усилия, начинают распадаться. Сгуститься не получается. Они пытаются задержаться, но ветер дует, не ослабевая, и существа растворяются в воздухе, разделяясь на клочья, и их дымные лица, разинувшие рот в беззвучном крике, уносит прочь.
Тибо закрывает ладонью глаза, пока ветер не стихает. В конце концов он поворачивается к Сэм и видит ее ничего не выражающее лицо.
– Удалось заснять?
Она смотрит непонимающе, и он указывает на камеру. Сэм все еще держит ее перед собой.
– А-а. Наверное.
На улице Верцингеторига пахнет смолой. Сэм ведет Тибо к черной двери.
Тибо использует силу, которую дает ему пижама, чтобы разломать останки машины. Она настолько проржавела, что металл почти не издает звуков. Тибо складывает куски сзади. Сэм устанавливает штатив и камеру, наводит ее на дверь дома 54 по рю дю Шато. Грязные серые занавески закрывают окна.
– Итак, – говорит Тибо. – Что здесь?
– У меня уже есть достаточно много манифов, – говорит Сэм. – Лошадиная голова. Каменная женщина, которую ты видел. Я была в Трокадеро. – Снесенный мюзик-холл восстановился на следующий день после С-взрыва. Там есть львы. Сэм описывает дальнейшее с растущим возбуждением. – Но мне нужно столько, сколько я сумею заснять. Все нужны! Если я права, сегодня ночью здесь появится на свет кое-что весьма необычное.
– Откуда ты это знаешь?
Она указывает на свои книги.
– Я читаю между строк.
В детстве, рассказывает Сэм, она хотела быть ведьмой. Все, о чем она говорит, вынуждает Тибо чувствовать себя неоперившимся юнцом. Он уверен, что она задается вопросом, отчего они еще не расстались.
Она хочет рассказать ему, как увлеклась искусством, которое сделало Париж тем, чем он является.
– Сперва были картинки с монстрами. Демоны и страшилища. Ведьмы, алхимия, магия. А потом произошел скачок – вот к этому. Я вряд ли первая, кто прошел таким путем. Взять хотя бы Зелигмана. Или Кохун. А Эрнст и де Гиври? Фламель и Бретон? Ты читал «Второй манифест». «Я требую от сюрреализма истинного и глубокого затмения оккультизма»[18]18
Перевод С. Исаева. Цит. по: Антология французского сюрреализма. 20-е годы. / Сост., пер. с фр., коммент. С. А. Исаева и Е. Д. Гальцовой. – М.: «ГИТИС», 1994. – С. 335.
[Закрыть].
– Он не это имел в виду, – запротестовал Тибо.
– Он сказал, что хочет найти философский камень!
– А еще – что хочет снова его потерять.
Они смотрят друг на друга. Сэм даже улыбается.
– От демонов до Босха и Дали, – говорит она. – От него ко всему этому. К манифестам. Именно поэтому я здесь.
Она колеблется, затем быстро продолжает:
– Когда после взрыва начала просачиваться информация – информация о самом взрыве! – мне пришлось сюда явиться. Ты просто не понимаешь, какие чувства я испытала, увидев те кадры.
– Нет. Мне как-то и в голову не пришло думать о чьих-то чувствах, пока я снимался в том кино.
– Я не пытаюсь намекнуть, что тебе пришлось легче, чем мне. – Она отворачивается и глядит на труп вороны. – Я была в галерее. – Голос звучит так, словно она пытается вспомнить сон. – Все орали при виде этих безумных, дерганых сцен из Парижа, при виде манифов. «Что это? Что это такое?» А я в точности знала что. Я знала стихи, картины – я знала, что вижу перед собой.
После взрыва музейные смотрители превратились в Вергилиев. Их монографии и каталоги стали путеводителями.
– С-взрыв, – медленно говорит Сэм, – случился по инструкции.
Она что-то находит в своем экземпляре «Сюрреализма на службе революции» и показывает Тибо открытую книгу.
– «К вопросу о некоторых возможностях иррационального усовершенствования города», – читает он.
– У них были предположения, – говорит она.
Тибо это уже читал, давным-давно. Он читает снова: провокационные, некогда причудливые, а теперь правдивые описания Парижа, сделанные за годы до взрыва.
– Повезло, что ты услышал мои выстрелы, – говорит Сэм, когда он отодвигается. – Спасибо еще раз.
– Ты нашла в лесу призраков? – спрашивает Тибо. Ее спокойствие и энергичность выше его понимания. – Химически-синие, искривленные машины из ююбы и гнилой плоти?
– Да. И сфотографировала. Они будут в книге. Хочу руины. Солдат. Сопротивление. – Она фотографирует его, сидящего в пижаме.
– Не темновато?
– Не для этой камеры.
Тибо вздыхает, задумывается. Тяжелый, твердый переплет. Фотографии, панегирик, ночи и дни Парижа после взрыва… А кто напишет текст?
– Итак, нацисты увидели, как ты фотографируешь, и погнались за тобой со своими волко-столиками. Они приняли тебя за шпионку. Что такого ты сфотографировала?
Сэм рассматривает свою камеру.
– В основном мне нужны манифы, – говорит она. Тибо кажется, что в голосе звучит не только рвение, но и неприязнь. – Я не уйду, пока не запечатлею всех.
Они прислушиваются к крикам хищников и звукам, которые издает добыча, изумленная тем, что еще жива. Из-за остова машины выкатывается пернатый шар размером с кулак, взметнув облако пыли. Открывается. В центре у него единственный голубой глаз, который смотрит пристально.
Сэм смотрит в ответ.
– Оно ест, – говорит Тибо. – Они питаются тем, что видят. – Приятно сообщать ей то, чего она не знает. – Мы их ловим и раскармливаем, показывая яркие цвета, потом жарим. – Он вспоминает: мясо от обилия впечатлений делалось жирным. За первым существом выкатывается целая стайка. Сэм фотографирует, как они на нее смотрят.
Тибо решает остаться с ней ненадолго.
Налетают комары.
– Я слышала об одной вашей ячейке. Большой – может, даже главной. У них был план. Говорят, они попали в засаду.
Тибо молчит и не поднимает глаз. Он продолжает делить пищу. У него есть хлеб и копченое мясо. У Сэм есть шоколад, который, по ее словам, она выменяла у американского секретного агента, посланного сюда с заданием кого-то убить.
– Они все здесь, – говорит она, когда видит, на что он смотрит. – Это место ими кишит. Тут они предоставлены сами себе.
– Этот секретный агент не очень-то беспокоился о секретности.
Сэм смеется.
– Поначалу беспокоился. В конечном итоге они всегда обо всем рассказывают.
Когда немцы запечатали город, правительство США, как и все, выразило свое возмущение. И, как и другие правительства, почувствовало облегчение. Теперь можно было не беспокоиться, что манифы – или демоны, или те и другие разом – вырвутся за пределы Парижа.
– Но это невозможно удержать в одном городе, – объясняет Сэм. – В лучшем случае можно замедлить процесс. Начали происходить всякие вещи.
Она рассказывает ему о кампаниях в Северной Африке, о затянувшихся мучениях в Тихом океане, о Европе после дождя. Но Тибо больше всего интересует, что она может рассказать о Париже. Потому что, возможно, он смотрит на происходящее со слишком близкого расстояния и чего-то не видит. «Миссия бессмысленна».
Ближайший уличный фонарь разгорается ярче, потом гаснет. На подоконник приземляется животное: крылатая обезьяна с глазами совы. Она наблюдает за ними.
Откуда-то доносится громкий треск, и обезьяна мгновенно улетает. Здание стонет, как корпус корабля.
Что-то скрипит внутри, что-то постукивает и приближается. Что-то спускается за дверью.
– Сложи бумагу, – шепчет Сэм. – Сложи ее – и что может из этого получиться?
Тук-тук-тук. Звуки по ту сторону приближаются к ним. Царапанье и медленный-медленный щелчок замка. Дверь распахивается. Внутри темнее, чем на улице.
Тибо не дышит. Из тени что-то выходит, сделав осторожный, быстрый шаг.
Очень высокое, покачивающееся существо. Трехметрового роста. Выше. Оно моргает с нечеловеческой серьезностью.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?