Текст книги "Мастер убийств"
![](/books_files/covers/thumbs_240/master-ubiystv-3824.jpg)
Автор книги: Дэниел Сильва
Жанр: Зарубежные детективы, Зарубежная литература
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 29 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Ишервуд прошел на задний двор и двинулся вдоль дома, проверяя, все ли окна закрыты. Зря старался. Оставлять окна открытыми было совершенно не в стиле Габриеля.
Сделав круг и вернувшись ко входной двери, он пересек аллею в обратном направлении и пошел на пирс. По небу от моря к заливу двигались тяжелые свинцовые тучи. Полновесная дождевая капля, ударив по лбу, скатилась по переносице за оправу очков. Ишервуд снял их; пейзаж расплылся, потерял былую четкость очертаний. Выудив из кармана носовой платок, Ишервуд вытер лицо, после чего снова надел очки.
Когда окружающий мир снова оказался в фокусе, Ишервуд увидел на расстоянии нескольких футов от себя юного аборигена. Он возник совершенно неожиданно, как если бы материализовался из воздуха. У Ишервуда никогда не было детей, поэтому определить возраст ребенка ему было затруднительно. Лет одиннадцать-двенадцать, наконец решил он, приняв во внимание прыщики на лице парня.
– Чего это вы тут вынюхиваете? – мрачно осведомился парнишка.
– Во-первых, я ничего не вынюхиваю, а во-вторых, кто ты такой?
– Я-то? Пиил. А вы кто?
– Друг человека, который здесь живет. Меня зовут Джулиан.
Ишервуд протянул парнишке руку, но тот остался на месте. Взгляд у него был настороженный, а тело напряжено, как если бы он готовился в любой момент задать стрекача.
– Он никогда не упоминал о друге по имени Джулиан.
– Он много чего не упоминает.
– Что вы хотите?
– Поговорить с ним.
– Его нет.
– Я это уже понял. Ты не знаешь, где он?
– Он мне не говорил.
– Может, скажешь, когда он вернется?
– Об этом он мне тоже не сказал.
Пошел дождь, усиливаясь с каждой минутой. Парень остался недвижим. Ишервуд опустил руку и повернулся, чтобы взглянуть на домик.
– Ты знаешь, чем он зарабатывает себе на жизнь?
Пиил кивнул.
– А еще кто-нибудь в деревне об этом знает?
Пиил отрицательно покачал головой.
– Он работает на меня, – печально сказал Ишервуд, словно исповедуясь в каком-нибудь неправедном деянии. – Я владелец картины, которую он реставрирует.
– Какой картины? Рембрандта или Вичеллио?
Ишервуд улыбнулся и сказал:
– Вичеллио, мой друг.
– Красивая картина.
– Это точно.
Некоторое время они стояли бок о бок, не обращая внимания на хлеставший с неба дождь. Ишервуд подумал, что в этом мальчишке-часовом есть нечто от него самого. Еще одна душа, потерпевшая кораблекрушение, попав под воздействие ауры Габриеля и молчаливо взывая к нему о помощи.
– Кто его увез? – поколебавшись, спросил Ишервуд.
– Лысый человек, который ходит как солдат. Вы его знаете?
– К сожалению, знаю. – Ишервуд улыбнулся Пиилу и спросил: – Ты голоден?
Пиил кивнул.
– В деревне есть местечко, где можно выпить чаю и поесть пирожных?
– Там еще продается колбасный фарш, – сказал Пиил. – Вам колбасный фарш нравится?
– До сих пор не пробовал, но это никогда не поздно. Кстати, тебе нужно спрашивать разрешение у родителей, если ты хочешь отлучиться?
Пиил покачал головой.
– Отец с нами не живет, а матери наплевать.
* * *
Ари Шамрон прилетел в Тель-Авив поздно вечером. Рами уже его ждал. Когда Шамрон спустился по трапу, шеф охраны провел его через зал в специальную комнату, зарезервированную службой для своих агентов и гостей. Как только они вошли, Шамрон снял цивильный костюм и переоделся в кожаную куртку и брюки цвета хаки, которые привез с собой Рами.
– Премьер-министр хочет видеть вас, босс, – сказал Рами. – Сейчас же.
И это у него называется не вмешиваться в мои планы, подумал Шамрон и вздохнул.
Они сели в автомобиль и поехали по змеившейся среди холмов ленте шоссе в сторону Иерусалима. По дороге Шамрон просматривал документы, накопившиеся за время его отсутствия.
В созданной премьер-министром пестрой коалиции разразился очередной кризис. Чтобы добраться до офиса премьера, Шамрону пришлось миновать длинный коридор, заполненный переругивавшимися друг с другом политиками.
Отчет Шамрона о результатах поездки в Лондон премьер-министр слушал молча. Это был интриган по натуре. Он начинал свою карьеру в военной академии, где все дышало войной, а потом перешел в это осиное гнездо – в министерство иностранных дел. Когда ему пришло время вступить на политическую арену, это был уже законченный бюрократ, поднаторевший в искусстве предательства и закулисных махинаций. Он почти мгновенно поднялся к вершинам партийного руководства благодаря своему мощному интеллекту, полнейшей беспринципности и твердому убеждению, что цель оправдывает средства. В Шамроне он видел родственную душу – человека, который не остановится ни перед чем, если считает свое дело правым.
– У меня только одна проблема, – сказал Шамрон.
Премьер-министр поднял глаза к потолку. Его так и подмывало сказать, что ему нужны не проблемы, а решения, но он сдержался. Он знал, что Шамрон не одобряет людей, которые живут и действуют, опираясь на подобные расхожие максимы.
– И эта проблема – Бенджамин Стоун.
– Что с ним не так на этот раз?
– Его бизнес в плачевном состоянии. Он тянет денежки с Питера, чтобы расплатиться с Полом, и это вызывает у друзей Питера понятную озабоченность.
– Это может как-нибудь отразиться на нас?
– Если он пойдет на дно, не поднимая шума, мы лишимся только его денег. Но если он, начав пускать пузыри, напечатает какую-нибудь гадость в своей газетенке, мы можем оказаться в весьма двусмысленном положении. Боюсь, он слишком много знает.
– Бенджамин Стоун поднимает шум, даже когда ходит в сортир.
– Намек понял.
– Каково твое мнение о тех развеселых фильмах в стиле «домашнее видео» с его участием, которые сделали на бульваре Царя Давида в прошлом году?
– В свое время это казалось неплохой идеей. Но сейчас, похоже, к Стоуну, как постоянному источнику скандалов, уже попривыкли. По этой причине я сомневаюсь, что он будет сильно опечален, если широкая публика получит возможность взглянуть на то, как он общается с израильской проституткой.
– Моя проблема – препирающиеся за этой дверью политиканы, – сказал премьер-министр. – Так что с Бенджамином Стоуном придется разбираться тебе. Поступай с ним, как сочтешь нужным.
Часть вторая
Изыскания
Глава 11
До войны Морис Халеви считался одним из самых известных марсельских адвокатов. Он и его жена Рашель жили в большом старом доме на рю Сильва-бель в квартале Бьё-Квотр, где селились наиболее преуспевающие из обитавших в Марселе евреев. Супруги Халеви гордились тем, что были гражданами Франции, и считали себя в первую очередь французами, а евреями лишь постольку-поскольку. В самом деле, Морис Халеви настолько ассимилировался, что и в синагогу-то почти не ходил. Но когда пришли немцы, идиллическому существованию Халеви в Марселе пришел конец. В октябре 1940 года коллаборационистское правительство «Виши» опубликовало специальный еврейский статут – собрание эдиктов, превращавшее французских евреев в граждан второго сорта. В результате этого Морис Халеви был лишен права заниматься адвокатской деятельностью. Кроме того, он был обязан зарегистрироваться в полиции, а чуть позже они с женой были принуждены носить на одежде звезду Давида.
Положение еще больше ухудшилось в 1942 году, когда германская армия после высадки союзников в Северной Африке оккупировала территорию вишистской Франции. Французское Сопротивление нанесло по войскам захватчиков несколько болезненных ударов. Германская тайная полиция с помощью своих прислужников из полицейского аппарата «Виши» ответила на эти акции жестокими репрессиями. Морис не мог больше игнорировать нависавшую над семейством опасность, тем более что Рашель была беременна и мысль о том, что ребенка придется кормить и воспитывать среди ужасов оккупированного Марселя, сводила его с ума. На семейном совете было решено переехать в деревню. Собрав остатки сбережений, он снял коттедж в холмистой местности на небольшом удалении от Экс-эн-Прованса. В январе Рашель родила сына, которого они назвали Исааком.
Спустя неделю немцы и вишисты вплотную приступили к «решению» еврейской проблемы в Марселе. Им понадобился месяц, чтобы разыскать Мориса и Рашель Халеви. В один февральский вечер у арендованного семейством домика появились два офицера СС в сопровождении группы местных жандармов. Они дали мадам и месье Халеви двадцать минут, чтобы собрать чемоданы, совокупный вес которых не должен был превышать шестидесяти фунтов. Немцы и жандармы ждали, когда они соберут вещи, сидя в гостиной. Неожиданно на пороге дома появилась жившая по соседству женщина.
– Меня зовут Анна Мария Делакруа, – сказала она. – Мадам и месье Халеви приглядывают за моим сыном, когда я хожу на рынок.
Жандармский сержант просмотрел находившиеся при нем документы. Согласно имевшимся в жандармерии данным, в коттедже проживали только два еврея – Морис и Рашель Халеви. Он позвал обоих Халеви и сказал:
– Эта женщина утверждает, что мальчик – ее сын. Верно?
– Так оно и есть, – сказал Морис, с силой стиснув руку жены, прежде чем она успела произнести хоть слово. – Мы просто присматриваем за ним в отсутствие матери.
Жандарм с подозрением посмотрел на Халеви, еще раз пролистал документы о регистрации, потом повернулся к женщине.
– Забирайте своего сына и немедленно уходите, – жестко произнес он. – Вообще-то вы не имели права доверять французского ребенка заботам этих грязных евреев, и мне следовало бы засадить вас за это в тюрьму, но на первый раз я вас прощаю.
Два месяца спустя Морис и Рашель Халеви были убиты в концентрационном лагере Собибор.
После освобождения Анна Мария Делакруа отправилась с Исааком в синагогу в Марселе и рассказала раввину о том, что произошло в Экс-ан-Провансе. Раввин предложил ей выбирать: или отдать ребенка на усыновление в еврейскую семью, или растить его самостоятельно. Анна Мария вернулась с ребенком в Экс, где воспитывала его как еврея вместе со своими детьми, воспитывавшимися в католической вере. В 1965 году Исаак Халеви женился на девушке из Нима по имени Дебора. Молодые переехали в Марсель и обосновались в принадлежавшем семейству Халеви доме на рю Сильвабель. Через три года у них родился первый и единственный ребенок – девочка, которую они назвали Сарой.
* * *
Париж
Мишель Дюваль был одним из самых модных фотографов Парижа. Дизайнеры и издатели журналов его обожали. Его работы были напитаны сексуальностью с пикантным привкусом опасности. Осознавая его достоинства как фотографа, Жаклин Делакруа тем не менее считала его свиньей. По ее мнению, подоплекой этой особой, свойственной только фотографиям Дюваля воинствующей эротичности являлось то обстоятельство, что он соблазнял и совращал всех своих фотомоделей. По этой причине работать на него ей отнюдь не улыбалось.
Выбравшись из таксомотора, она вошла в здание на рю Сен-Жак, где Мишель снимал апартаменты под студию. На верхнем этаже, где размещалась студия, уже толпились люди. Среди них находились специалист по гриму и макияжу, парикмахер, стилист и представитель модельного Дома Живанши. Мишель, взобравшись на стремянку, устанавливал свет. Он носил длинные, до плеч, светлые волосы, и с полным правом мог называться интересным мужчиной, хотя в его чертах и проглядывало нечто кошачье. На нем были черные кожаные брюки в обтяжку и широкий просторный пуловер. Когда Жаклин вошла в студию, фотограф сразу же ее заметил и подмигнул. В ответ она улыбнулась и произнесла:
– Рада видеть тебя, Мишель.
– Мы с тобой сегодня отлично поработаем. Я это чувствую.
– Очень на это надеюсь.
Жаклин прошла в гардеробную, разделась и, критически сощурив глаза, оглядела себя в зеркале. В физическом отношении она была безупречна – высокая, с тонкой талией, хорошей формы руками и ногами и светло-оливковой кожей. Груди у нее были не слишком велики и не слишком малы, твердые, округлые – короче, такие, какие надо. Жаклин в этом не сомневалась, так как ее бюст нравился фотографам и они не раз об этом говорили. Многие модели из-за проблем с фигурой ненавидели сниматься в рекламе белья, но к Жаклин это не относилось. Кроме того, в прошлом она получала множество предложений и ей всегда было из чего выбрать.
Жаклин перевела взгляд на лицо. Вьющиеся, ниспадавшие на плечи иссиня-черные волосы, темные глаза и точеный, чуть длинноватый нос. Зеркало отражало широкие скулы, угловатый подбородок, яркие полные губы. Она гордилась тем, что скальпель хирурга-пластика никогда не касался ее лица. Наклонившись ближе, она коснулась кончиками пальцев кожи под глазами. То, что она видела и осязала, ей не понравилось. Набрякшая кожа в подглазьях свидетельствовала о том, что время не щадит даже манекенщиц и годы начинают брать свое. Раньше она считала, что у нее глаза, как у ребенка. Но это уже в прошлом. Теперь у нее глаза хорошо пожившей и много повидавшей тридцатитрехлетней женщины.
«Ты по-прежнему красива, Жаклин, – сказала она себе, – но факты – упрямая вещь. Ты начинаешь стареть».
Натянув на себя просторную белую робу, она прошла в примыкавшую к гардеробной комнату и уселась на стул. Появился специалист по макияжу и начал наносить ей на щеки тон. Жаклин наблюдала в зеркале за тем, как ее лицо постепенно менялось, обретая черты нового, незнакомого ей человека. Интересно, задалась вопросом Жаклин, что сказал бы дедушка, если бы все это увидел.
Возможно, ему стало бы стыдно…
Когда гример и стилист закончили свою работу, Жаклин еще раз пристально на себя посмотрела. Если бы не мужество, которое выказали три замечательных человека – бабушка, дедушка и Анна Мария Делакруа, – ее, Жаклин, сейчас бы здесь не было.
«Но посмотри, в кого ты с годами превратилась, – неожиданно воззвал к ней внутренний голос. – Ты стала дорогой эксклюзивной вешалкой для одежды».
Она поднялась с места и вернулась в гардеробную. Там ее дожидалось черное, без поддерживающих лямок на плечах, вечернее платье. Она скинула робу и натянула платье на обнаженное тело. Потом глянула на себя в зеркало. Сногсшибательно.
В дверь постучали.
– Мишель готов и ждет вас, мисс Делакруа.
– Скажите Мишелю, что я буду через минуту.
Мисс Делакруа…
Хотя прошло уже много лет, она никак не могла привыкнуть к тому, что ее называют «мисс Делакруа». Ее агент, Марсель Ламбер, был тем самым человеком, с чьей подачи она изменила имя. «Сара Халеви звучит слишком… короче, ты понимаешь, что я хочу сказать. Только не настаивай, чтобы я произнес это во всеуслышание. Это глупо, вульгарно, но таковы законы мира моды». Подчас, когда ее называли этим французским именем, у нее на коже выступали мурашки. Когда она узнала, что произошло с ее дедушкой и бабушкой во времена оккупации, какое-то время ее снедало чувство ненависти и подозрительности по отношению к французам. Когда она видела на улице пожилого мужчину, то невольно задавалась вопросом, не был ли он охранником в одном из центров «временного содержания евреев» в годы войны, не служил ли в жандармах, помогавших немцам преследовать евреев. Кто знает, вдруг этот человек был тем самым чиновником, который ставил печати под смертными приговорами? Или просто молча наблюдал за происходящим и ничего не делал? Иногда она испытывала удовлетворение при мысли о том, что ей удалось обмануть мир французской моды. Она представляла себе, сколь бурной была бы реакция всех этих самодовольных людей, узнай они только, что знаменитая французская модель Жаклин Делакруа является на деле еврейкой, чьи родственники были умерщвлены в газовой камере концентрационного лагеря Собибор. В определенном смысле Жаклин, олицетворяя собой красоту и женственность Франции, мстила этой стране за то, что она не смогла защитить людей, принадлежавших к ее народу.
Еще раз оглядев себя в зеркале, она приоткрыла пухлые губы, опустила подбородок к груди и блеснула угольно-черными глазами.
Теперь она была готова.
* * *
Они проработали тридцать минут без перерыва. За это время Жаклин несколько раз меняла позы. Сначала она сидела, выгнувшись, на деревянном стуле, потом на полу, опираясь на руки, подняв голову и прикрыв глаза. После этого она фотографировалась стоя, положив руки на талию и устремив свой гипнотический взгляд прямо в объектив. Судя по всему, Мишелю нравилось то, что представало перед ним на дисплее камеры, так как он без устали щелкал затвором, останавливаясь лишь на несколько секунд, чтобы вставить новую пленку, после чего возобновлял съемку. Жаклин работала в этом бизнесе уже довольно давно, поэтому, когда фотограф менял кассету, позволяла себе перевести дух, не дожидаясь дополнительных указаний.
Она удивилась, когда фотограф неожиданно прервал сессию, отошел от камеры и в задумчивости провел рукой по волосам.
Обратившись к находившимся в студии людям, он скомандовал:
– Всем выйти. Мне необходима интимная обстановка.
«О Господи! Кажется, началось», – подумала Жаклин.
– Никак не пойму, что с тобой случилось, – сказал Мишель.
– Ничего со мной не случилось.
– Ничего? Но ты какая-то бесчувственная, Жаклин. Оттого и фотографии получаются плоские и невыразительные. С таким же успехом я мог бы фотографировать облаченный в платье манекен. Я просто не имею права передавать подобные бесцветные снимки представителю Дома Живанши. Впрочем, исходя из того, что о тебе болтают, ты тоже не можешь себе этого позволить.
– Что это, черт возьми, значит?
– Это значит, дорогая, что ты стареешь. Нынче никто не уверен в твоих способностях воспроизвести то, что требуется заказчику.
– Становись за камеру, и я покажу, что именно ему требуется.
– Я уже достаточно на тебя насмотрелся. Сегодня в тебе этого нет.
– Чушь собачья!
– Хочешь, я налью тебе выпить? Вполне возможно, бокал вина поможет тебе расслабиться.
– Я не хочу пить.
– Тогда, быть может, нюхнешь коки?
– Ты прекрасно знаешь, что я этим больше не занимаюсь.
– А вот я, представь себе, все еще нюхаю.
– Некоторые вещи в этом мире не меняются.
Мишель достал из нагрудного карманчика рубашки небольшую коробочку с кокаином. Жаклин уселась на стул и стала наблюдать за тем, как он рассыпал кокаин по стеклянной поверхности стола. Втянув в себя полоску белого порошка, он предложил Жаклин свернутую в трубочку банкноту достоинством в сто франков и указал на вторую полоску.
– Хочешь побыть сегодня плохой девочкой?
– Оставь это себе, Мишель. Меня это не интересует.
Он наклонился к столу, втянул в себя носом через трубочку вторую порцию, собрал остатки порошка пальцем и начал втирать кокаин в десны.
– Если выпивка или кока тебе не подходят, возможно, нам следует измыслить другой способ, чтобы разжечь в тебе пламя.
– К примеру? – спросила она, хотя отлично знала, что Мишель имеет в виду.
Он встал у нее за спиной и положил руки на обнаженные плечи.
– Может, тебе следует подумать о том, что при таком раскладе было бы неплохо трахнуться? – Его руки спустились с плеч и стали ласкать кожу у нее над грудями. – Надо же что-то сделать, чтобы освежить в твоем воображении идею чувственности.
Он прижался животом к ее спине, и она почувствовала, что у него начинается эрекция.
Вырвавшись из его хватки, она чуть проехала на стуле вперед.
– Я просто пытаюсь помочь тебе, Жаклин. Мне необходимо, чтобы эти фотографии были напитаны неподдельным чувством. Ты же не хочешь, чтобы твоя карьера рухнула, верно? И я этого не хочу. Так что мной в данном случае руководят исключительно альтруистические мотивы.
– А я и не знала, что ты у нас такой филантроп, Мишель.
Он рассмеялся.
– Пойдем со мной. Я тебе кое-что покажу. – Он взял ее за руку и рывком стащил со стула.
Выйдя из студии, они прошли до конца коридора и открыли дверь в комнату. Никакой мебели, кроме большой кровати, там не было. Мишель в мгновение ока стянул с себя свитер и рубашку и стал расстегивать брюки.
– Что это ты делаешь, хотела бы я знать? – спросила Жаклин.
– Тебе нужны хорошие фотографии, и мне нужны хорошие фотографии. Так что давай настроимся на чувственное восприятие действительности. Итак, снимай платье и приступим к процессу настройки.
– Пошел ты к такой-то матери, Мишель. Я немедленно отсюда ухожу.
– Не глупи, Жаклин. Лучше раздевайся и лезь в постель.
– Нет!
– Подумаешь, большое дело! Спала же ты с Робером Лебуше, чтобы он согласился задействовать тебя в рекламе купальных костюмов в Мюстике.
– Откуда, интересно знать, у тебя такие сведения?
– Он сам об этом рассказывал.
– Ты ублюдок – да и он тоже! Но я не какая-нибудь семнадцатилетняя девица, которая готова раздвигать ноги по той лишь причине, что ей нужны хорошие снимки, сделанные великим Мишелем Дювалем.
– Если ты отсюда уйдешь, на этом твоя карьера и закончится.
– Ну и наплевать.
Он указал ей на свою эрекцию:
– А с этим мне что делать – ты как думаешь?
* * *
Марсель Ламбер жил неподалеку – в Люксембургском квартале, на рю де Турнон. Жаклин требовалось время, чтобы привести чувства в порядок, и она отправилась к нему пешком, неторопливо шагая по узким улочкам Латинского квартала. Темнело; одно за другим вспыхивали окна кафе и бистро, в прохладном воздухе чувствовался запах сигаретного дыма и жарившегося на оливковом масле чеснока.
Двигаясь в сторону Люксембургского квартала, она думала о том, как быстро все свелось к такому вот концу: Мишелю Дювалю, стремившемуся посредством угроз склонить ее к быстрому сексу в перерыве между съемками. Несколько лет назад он вряд ли бы на такое отважился. Но сейчас, когда она находилась в критическом положении, он решил испытать ее на прочность.
Иногда она жалела, что вообще согласилась войти в этот бизнес. В детстве она мечтала стать балериной и даже училась в самой престижной балетной школе Марселя. Но случилось так, что в шестнадцать лет на нее положил глаз разъездной сотрудник парижского модельного агентства, который и передал ее имя и координаты Марселю Ламберу. Марсель договорился с ней о пробных съемках и пригласил к себе на квартиру, где обучал ее движениям и артистическим приемам, характерным для манекенщицы, а не для балерины. Фотографии, сделанные во время пробных съемок, оказались бесподобными. Она была чрезвычайно фотогенична и вся лучилась от присущей ей мягкой девичьей сексуальности. Марсель отправил фотографии по почте в несколько парижских модельных агентств. Имя и какие-либо сведения о девушке на оборотной стороне фотографий отсутствовали, зато в конверты были вложены его визитные карточки. Реакция последовала незамедлительно. В течение недели телефон в офисе Ламбера звонил, не переставая. Фотографы просто из кожи вон лезли, стремясь заполучить ее на фотосессию, а дизайнеры, все как один, изъявляли желание видеть ее на ближайших показах мод. Сведения о новой, чрезвычайно перспективной модели просочились даже за границу и дошли до Милана, а оттуда – до самого Нью-Йорка. Весь мир моды желал знать имя загадочной французской красавицы с детскими глазами и иссиня-черными волосами.
И вот на свет появилась Жаклин Делакруа.
Но сейчас все обстояло по-другому. С тех пор, как ей минуло двадцать шесть, престижную работу ей стали предлагать все реже; когда же ей стукнуло тридцать три, о такой работе оставалось только мечтать. Конечно, совсем без заказов она не осталась. В сезон ее по-прежнему приглашали на международные показы мод, но теперь она демонстрировала одежду дизайнеров классом пониже. Кроме того, она от случая к случаю рекламировала женское белье. «С грудью у тебя все в порядке, дорогая», – говаривал в таких случаях Марсель, но теперь ему приходилось принимать предложения совершенно иного свойства. Так, недавно она закончила сниматься в рекламировавшем одну германскую пивоварню видеоролике, где предстала в качестве привлекательной супруги некоего преуспевающего джентльмена средних лет.
Марсель предупреждал ее, что со временем все так и будет, и не раз говорил о необходимости экономии. Но Жаклин пропускала его слова мимо ушей – ей казалось, что деньги будут литься к ней рекой до скончания дней. Иногда она пыталась припомнить, куда и на что все эти деньги ушли. Конечно же, на одежду. На роскошные гостиничные номера в Париже и Нью-Йорке. На экстравагантные отпуска в компании с другими девушками на островах Карибского моря или южной части Тихого океана. На тонну кокаина, которую она успела втянуть в себя носом, прежде чем отказалась от этой привычки.
Мишель Дюваль прав в одном: ей действительно пришлось переспать с мужчиной – издателем журнала «Вог» Робером Лебуше, – чтобы получить хорошую работу. Видео– и фотосъемки в Мюстике, рекламировавшие купальные костюмы и летнюю одежду, были делом чрезвычайно престижным, которое могло все для нее изменить: дать ей необходимые средства для обретения финансовой стабильности, а также показать маловерам из мира моды, что ее еще рано списывать со счетов. Все это позволило бы ей продержаться на плаву еще год, а то и два. Но что дальше?
Она вошла в дом, где жил Марсель, села в лифт и поднялась на нужный этаж. Едва она успела постучать, как дверь распахнулась. За дверью стоял Марсель с приоткрывшимся от волнения ртом и широко раскрытыми глазами.
– Жаклин, моя кошечка! – вскричал он. – Скажи мне, что это неправда! Ты ведь не била Мишеля Дюваля коленом по яйцам, нет? Скажи мне скорей, что он все это выдумал.
– На самом деле, Марсель, я таки заехала ему разок – правда, не по яйцам, а по члену.
Марсель запрокинул голову и расхохотался.
– Уверен, что ты первая женщина, которая на такое отважилась. Думаю, это пойдет ему на пользу. Ведь он почти угробил Клодетт. Помнишь, как он с ней обошелся? Бедняжка… Такая красивая, такая талантливая…
Брезгливо поджав губы, Марсель пробормотал себе под нос некое чисто галльское ругательство в адрес Дюваля, потом взял Жаклин за руку и провел в квартиру. Минутой позже они уже сидели на диване и пили вино. Сквозь открытое окно в комнату доносился шум уличного движения. Прикурив сигарету, Марсель помахал в воздухе рукой, гася спичку, и сунул ее почерневший остов в пепельницу. Он носил потертые синие джинсы в обтяжку, черные мокасины и серую водолазку. Его редеющие седые волосы были коротко подстрижены. Недавно он сделал себе подтяжку, по причине чего его голубые глаза казались неестественно широко раскрытыми и даже выпученными, как если бы у него на лице застыло вечное выражение крайнего удивления. Жаклин подумала о добрых старых временах, когда она впервые пришла на квартиру к Марселю, который стал ее готовить к будущей жизни манекенщицы и фотомодели. С тех пор она бывала у Марселя множество раз и всегда чувствовала себя в этом месте комфортно и в полной безопасности.
– Ну расскажи, что произошло у тебя с Мишелем.
Жаклин описала Марселю съемочный день вплоть до мельчайших подробностей, ничего от своего агента не утаив. Между ними давно уже не было секретов. Когда она закончила свое повествование, Марсель сказал:
– Вообще-то не стоило бить его коленом в пах. Он угрожает подать на тебя в суд.
– Пусть попробует. Каждая девушка, которую он принуждал к вступлению в связь, выступит на процессе в мою пользу. Я его уничтожу.
– Несколько минут назад мне звонил Робер Лебуше. Он дал мне понять, что дело с Мюстиком может и не выгореть. Сказал, что ему не улыбается иметь дело с женщиной, которая избивает фотографов.
– Да, в этом бизнесе новости распространяются быстро.
– Так было всегда. Впрочем, я попробую уговорить Робера сменить гнев на милость, – сказал Марсель, секунду поколебался и добавил: – Это, конечно, в том случае, если ты по-прежнему хочешь с ним работать.
– Конечно, хочу.
– Ты в этом уверена, Жаклин? Как думаешь, есть в тебе то, что нужно для такой работы?
Она глотнула вина, положила голову Марселю на плечо и сказала:
– Если честно, я в этом не уверена.
– Сделай мне одолжение, дорогая. Поезжай к себе на юг и побудь дома несколько дней. Или съезди куда-нибудь за границу, как это раньше бывало. Короче говоря, смени обстановку и отдохни. Прочисти мозги. Основательно обо всем подумай. Я же тем временем попытаюсь все уладить с Робером. Но окончательное решение придется принимать тебе.
Она прикрыла глаза. Возможно, пока в ней еще осталось хоть немного достоинства, ей пора выйти из бизнеса.
– Ты прав, – согласилась она. – Несколько дней в деревне мне и впрямь не повредят. Но я хочу, чтобы ты немедленно перезвонил этому ублюдку Роберу Лебуше и потребовал от него, чтобы он сдержал свое обещание относительно съемок в Мюстике.
– А если переговоры с ним ни к чему не приведут?
– Тогда скажи ему, что я поступлю с ним, как с Мишелем Дювалем.
Марсель ухмыльнулся.
– Мне всегда нравился твой стиль, дорогая Жаклин.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?