Читать книгу "Сири с любовью. История необычной дружбы"

Тринадцать
Секс

Генри пришел ко мне в комнату в два часа ночи. «У меня фимоз», – сказал он.

«Нет, нету», – пробормотала я.

«А ты вообще знаешь, что такое фимоз?» – спросил он.

«Нет, но что бы это ни было, у тебя его нет. У тебя также нет некротизирующего фасциита, лимфатического филяриатоза и синдрома чужой руки».

«О боже, что это за синдром чужой руки?»

«Это не важно. Я уверена: у тебя его нет».

Генри приобретал заболевания поздно ночью в Гугле. Потом ему требовалось обсудить симптомы.

Фимоз, как оказалось, это сужение крайней плоти, которое затрудняет движения взад и вперед головки пениса. Я даже не могу вообразить, как четырнадцатилетний парень раскопал это. В любом случае у взрослого человека фимоз может вызывать боль при сношении. Заболевание не диагностируется до пятнадцатилетнего возраста, потому что у многих мальчиков сужена крайняя плоть, но она расширяется по мере созревания. Но сегодня ночью Генри убедился наверняка, что никогда не сможет заниматься сексом. И, кстати, как относятся девочки к крайней плоти? Ему необходимо было это узнать.

Каким образом мать может деликатно объяснить сыну, что в том состоянии, в котором женщина обычно видит мужчину, крайняя плоть имеет крайне малое значение? Я не могла объяснить. Я просто хотела закончить разговор. «Генри, если у тебя фимоз, то тебе сделают круговой разрез, и это решит проблему», – сказала я. Он замолчал и ушел, но, как я подозреваю, мой ответ не способствовал его спокойному сну.

У Генри каждый день возникали все новые вопросы о своем теле – что нормально, что ненормально и что об этом думают девочки. Я говорила, чтобы он перестал разглядывать себя. В частности, я посоветовала ему раздеваться в темноте. Но ничто не останавливало его.

Кроме того, казалось, что у Генри нет никаких представлений о том, что существуют вещи, которые невозможно обсуждать с матерью. Мои друзья убеждали меня, что мне повезло; при упоминании о сексе их собственные дети-подростки затыкали уши и бочком выбирались из комнаты. Почему-то я не чувствовала своей удачи. Я не имела ничего общего с Софи Портной с Бликер Стрит, которая проверяла белье своего драгоценного Алекса. Я не хотела знать ничего. Вместо этого я все слышала. Лишь малое количество вопросов Генри было вызвано любопытством, чаще он просто хотел помучить меня. Когда он ощущал мой дискомфорт, он шел добивать, как акула, почуявшая кровь в воде. «Что мне делать, если у меня потеют руки?», «Насколько засовывать язык, когда я целуюсь?», «Любят ли девчонки парней, которые могут долго не кончать? Как парню долго не кончать?», «Какой средний размер пениса? Что значит – маленький? Что значит – большой? Насколько большой у папы?». Большинство вопросов начиналось словами: «Это нормально, что?..» Например: «Это нормально, мастурбировать дважды за ночь? А трижды? Спрашиваю как у друга». Недавно я подумала о том, чтобы взять упаковку стикеров, написать на них «ЭТО НОРМАЛЬНО» и заклеивать ими рот Генри, как только он соберется его открыть.

На самом деле Генри красивый мальчик: стройный, с белокурыми волосами Денниса-мучителя, широкоплечий, с зелеными глазами. Вот слова, которые я неоднократно слышала от своей одинокой подруги: «Мальчик, у тебя всегда будут проблемы». Но, несмотря на всю озабоченность Генри, в четырнадцать лет он оставался самым ботаническим ботаником в Городе Ботаников. Самоуверенный маленький нахал в дневное время, посреди ночи он искал способы повышения своей самооценки. «Мне будет сорок лет, я собираюсь жить в этой же комнате и просить мамочку жарить мне картошку», – говорит он. Генри чуть не опоздал на долгожданную поездку за город с классом, потому что никак не мог выйти из дома, упаковывая в рюкзак подарок, который только что получил на день рождения. Он чуть не пропустил автобус. В конце концов, устроившись в автобусе, он печально обследовал рюкзак. «Дааа. Знаешь, кто наверняка завладел вниманием девчонок, когда мы ночевали на экскурсии? Парень, который притащил с собой телескоп».

Если бы волнения Генри были направлены на него самого, это одно дело. Но его беспричинная тревожность часто натыкалась на брата-близнеца. «Мама, ты вообще понимаешь, что у тебя есть четырнадцатилетний сын, который ничего не знает о сексе?» – сказал однажды Генри, когда Гас был поблизости и играл в Mario Kart на приставке. «У него усы! У него волосы на лобке! У меня еще такого нет, но именно он ничего не знает».

«У него темные волосы, Генри, поэтому, очевидно…»

Генри пришел в ярость. «Знает ли он, как делаются дети?» – закричал он. Гас услужливо погладил его живот. «Знает ли он, как дети туда попадают? Он вообще знает, что такое презерватив?»

Учитывая проблемы с мелкой моторикой, у Гаса было столько же шансов натянуть презерватив, сколько у меня стать прима-балериной Нью-Йоркского балета. Гас до сих пор не справляется с пуговицами; предоставьте его самому себе, и он застегнет рубашку наоборот, как Невероятный Халк.

Но эта проблема с презервативом – это же дело весьма отдаленного будущего, не так ли? Я отложила эти мысли в сторону, как и мысли насчет того, следует ли Гасу становиться отцом. Прямо сейчас было бы неплохо, если бы мой глубоко любящий сын получил хотя бы элементарное представление о птичках и цветочках.

«Мама, ты знаешь, какой Гас. Это не произойдет само по себе, и папа не будет об этом говорить. Ты должна сделать что-нибудь».

Генри был прав.

* * *

Ни одна мать не думает, что ей придется учить детей сексу. Я имею в виду, не по-настоящему, не так, как вы могли бы научить их, скажем, использовать кредитную карту (поразительно, как быстро они схватывают это). Дети учатся, повторяя за вами, что и как делать, а потом их естественное любопытство довершает остальное. Они задают миллиард вопросов или вам, или своим идиотам друзьям и в конце концов соображают. Что касается мальчиков особенно, сначала становится понятной механика, а эмоциональный компонент приходит позже. (Иногда намного позже. Лет этак в пятьдесят.) Но что, если одна из отличительных черт РАС – отсутствие естественного любопытства? Или, скорее, любопытство ограничено весьма узким кругом интересов – расписанием поездов, прогнозом погоды, – а вопросы любви и размножения не входят в этот круг? Что тогда? Вы все это оставите (цитируя Ская Мастерсона) на волю случая и химии? Такое впечатление, что Гас даже не осознает изменений, происходящих с его телом. Однажды вечером, около двух лет назад, я сказала Гасу: «Милый, ты не можешь просто стоять под душем. Тебе нужно мыло, и скоро оно понадобится даже больше, чем сейчас».

«Зачем, мамочка?» – спросил он.

«Затем, что твое тело меняется», – ответила я.

«Меняется в чем?» – спросил он в некоторой панике.

«Оно не превратится ни во что другое, просто тело растет, вскоре у тебя появятся гормоны, и…»

«Что такое гормоны?»

«Это такие химические вещества в организме, они помогут расти твоим мышцам и волосам у тебя на теле, и, хм, еще некоторые другие вещи изменятся тоже».

Гас подумал немного и сказал: «Так гормоны волшебные?»

Многие годы я гнала от себя мысли о подростковом возрасте и сексе, не только потому, что Гас был особым ребенком, но и по причине его увлеченности, которая уже сейчас казалась такой странной, и все это вместе создавало забавное впечатление. Например, с самого младенчества Гас любил ноги. Я имею в виду, по-настоящему сильно любил их. У Гаса ноги даже различались по полу: женские ноги назывались «ножульки», а мужские «ножищи». Гас никогда не делал ничего с сексуальной подоплекой на публике, но ноги разговаривали с ним – буквально. Они мяукали, или, вернее, мяукал он за них. Моя соседка и адвокат Джен, изящная, изысканная латиноамериканка с карамельной кожей и идеальным педикюром, носит огромные тяжелые башмаки двенадцатого размера. Войдя ко мне домой, она машинально сбрасывала обувь, и Гас тут же начинал ласкать ее ноги. «Ты думаешь, мы поощряем его?» – волнуясь, спросила я у Джен. На что она ответила: «Кого это, черт возьми, заботит? Посмотри, как он счастлив».

Постепенно Гас научился ограничивать свое обожание и просто смотрел на ноги или говорил комплименты ногам незнакомой женщины. Но для этого потребовалось немало времени. Первые десять лет его жизни я до ужаса боялась сезона сандалий. Когда Гасу было лет восемь, мы с ним как-то стояли на платформе метро, и он вдруг опустился на колени перед великолепной филиппинкой в спортивных сандалиях от Manolo и с идеальными персиковыми ногтями и начал мяукать. Она холодно посмотрела вниз и произнесла: «Ты мог бы для начала угостить меня ужином».

Я ненавижу делать педикюр – я вообще не люблю, когда кто-то трогает мои ноги, – но Гас был в таком восторге, что я сжала зубы и заставила себя. Я рассудила, что для ребенка, который неохотно принимает новые слова, педикюр обеспечит момент обучения: может быть, он и не узнает разницу между четвертаком и пенни, но благодаря интересу к пальцам моих ног он поймет различия между розовым, малиновым и пурпурным цветом. Я записала разговор перед сном, который мы вели однажды вечером, когда Генри и Гасу было девять.

ГАС: Мамочка, а мои новые няни, как их зовут?

Я: Блэр и Келли.

ГЕНРИ: Я должен буду пойти учиться на адвоката, если хочу получить высокую должность в правительстве, не так ли?

Я: Не обязательно, милый, но это здорово поможет.

ГАС: А новые няни дружелюбные?

ГЕНРИ: Какие виды права существуют?

ГАС: А няни умеют петь?

ГЕНРИ: А какой вид права имеет наибольшее значение?

ГАС: А у них красивые ножульки?

Обе няни оказались обладательницами симпатичных ножулек, так что после нескольких собеседований я выбрала ту, которая казалась вменяемой. Хотя, если бы у сумасшедшей и грубой няни оказался прекрасный педикюр, могла бы возникнуть проблема. Я решила, что любовь к ногам – своего рода безобидный фетишизм и что в лучшем случае Гас мог бы стать великолепным продавцом обуви, а в худшем он бы заболтал насмерть своих коллег по работе.

* * *

Но это будет потом. Теперь Гасу четырнадцать. Ему до сих пор нравятся симпатичные пальчики на ногах, и он придирается ко мне, если я не слежу за своими. Но, хотя меня не напрягает то, что у Гаса могут быть необычные пристрастия, весьма огорчительно, что он ничего не понимает насчет воспроизводства и болезней, передающихся половым путем, не говоря уже о любовной страсти и романах. Могу ли я позволить ему учиться в старшей школе – даже в старшей школе с такими же детьми, как он сам, – если он такой невежественный? Но я просто не знаю, как подойти к обсуждению этой темы, потому что, как только я упоминаю о ней – «Гас, ты знаешь, откуда берутся дети?» – он тут же отвечает: «Они выходят из мамочек», и продолжает говорить о погоде или о морских черепахах – обо всем том, что занимает его ум в этот момент времени.

Для начала я решила посетить организованную с благими намерениями в школе Гаса лекцию на тему ограниченных возможностей и сексуальности. На ней много внимания уделялось проблемам безопасности: хорошие прикосновения, плохие прикосновения, как сказать «нет», и так далее. Под этой дискуссией просматривалась идея, что самую большую проблему для людей с расстройствами спектра представляют надругательства, а не просто секс. Также подразумевалось, что некоторая странность в социальном плане сама по себе является формой ограничения рождаемости. Миллионы взрослых мужчин, которые собирают фигурки персонажей из «Звездных войн», могут согласиться, и, конечно, в этом присутствует элемент правды. Но сейчас, когда появляются лучшие программы сексуального просвещения и сексуальность перестает вызывать такое смущение, есть интернет, который связывает людей и легко подключается умелыми детьми, то и у людей с расстройствами спектра появляется больше возможностей. И потом, я могла бы до бесконечности рассказывать Гасу о хороших и плохих прикосновениях, но он бы не понял ничего о том, что поцелуи или нежные прикосновения – не говоря уже о слиянии гениталий – имеют последствия.

Я вернулась домой с лекции несколько разочарованная, и у меня не прибавилось уверенности в моей способности передать сыну необходимые знания. Некоторые люди рождаются учителями. Я им полная противоположность. На бумаге – это да. Но лично – только дайте мне обсудить с вами тему, которую вы считаете интересной для себя, и к тому времени, как я с вами закончу разговаривать, вы забудете начисто все, что знали раньше.

Конечно, я была так озабочена сексуальной стороной отношений, потому что она казалась намного более конкретной и простой, чем мои страхи относительно эмоционального аспекта. Намного легче размышлять над вопросом: «Будет ли мой сын с аутизмом заниматься сексом?», чем над другим: «Сможет ли мой сын с аутизмом полюбить кого-нибудь?».

* * *

Примерно в то время, когда я прокручивала все это в голове, мне попался необыкновенный документальный фильм «Аутизм в любви». Автор фильма, Мэтт Фуллер, проследил жизнь четырех взрослых людей с аутизмом, которые развивали отношения между собой. Один из них был одиноким и страстно хотел встретить подругу. Другая пара представляла людей «высокофункциональных» – работающих, независимых, – но все равно столкнувшихся с трудностями в деле построения взаимоотношений. Один мужчина с трудом говорил, хотя был эрудитом и принимал участие в телепрограмме «Своя игра»; он был в течение двадцати лет женат на женщине с небольшим когнитивным расстройством, но с потрясающим эмоциональным восприятием. Когда снимался фильм, она умирала от рака яичников. Смерть жены едва ли отразилась на лице мужчины или в его словах. Но, по мере развития действия фильма, потеря мужчины стала неоценимой. И даже невзирая на его скрытые страдания, жизнестойкость этого человека дала мне большую надежду.

«Для меня это очень больной вопрос, – сказал Фуллер, когда я позвонила ему. – Если у вас нет полностью сформированной теории разума, как вы можете развивать романтические отношения? Вы вообще захотите их?» Другими словами, для людей с аутизмом, которые с трудом представляют, что человек рядом с ними может иметь совершенно иной набор потребностей и желаний, что вообще может значить романтическая любовь?

Я решила позвонить одной женщине из этого фильма, Линдси Небекер. Она так внятно и грамотно излагает свои мысли, и вы никогда не догадаетесь, что Небекер вообще не разговаривала до пяти лет. Вам и невдомек, что эта чувственная богемная женщина страдает от всевозможных сенсорных нарушений, и поэтому кажется просто чудом, что она и ее муж – который превратил свою детскую одержимость погодой в работу метеорологом – способны касаться друг друга, не говоря уж о том, чтобы заниматься любовью. Но они оказались способны. И она, не стесняясь, говорила об этом.

«Каждая личность находится на своем собственном пути изучения взаимоотношений и сексуальности. Это довольно мудрено, – рассказывала Линдси. – Мой отец говаривал, что те из нас, кто страдает расстройствами спектра, прибывают сюда, лишенные антенны, которая от природы есть у других людей. Мы замечаем, что другие люди способны подключать свои сигналы и у них есть невербальные знаки, а мы должны приобретать все эти инструменты».

«Я действительно ни с кем не встречалась, когда была подростком. У меня были сильные кратковременные увлечения, и друзья говорили мне, если я нравилась парню, но я не могла этого увидеть сама. Сигналы между мной и другими людьми никогда не совпадали. Я никогда не знала, что кому-то нравлюсь, и, как я догадываюсь, я не показывала людям, что они мне нравятся». Несмотря на ее красоту – а это обычно все, что нужно в старших классах, – у нее было всего несколько свиданий, крайне редких. В то же самое время человек, которому она в то время доверяла и рассказала о своей неспособности, один из ее учителей, в конце концов надругался над ней. «В то время я вообще не поняла, что это было надругательство. Но я чувствовала, что это неправильно».

То, что внутренне присуще большинству людей, требовало для Линдси изучения по книгам. Она изучала Дейла Карнеги ««Как завоевывать друзей и оказывать влияние на людей». Сама идея о том, что вы должны дать другим людям почувствовать свой интерес, чтобы установить с ними связь, была полностью новой для девушки. Но это осознание перевернуло ее жизнь.

Тем не менее взаимопонимание с людьми, как бы она к этому ни стремилась, было в высшей степени затруднительным. По мере того как Линдси взрослела, она все больше и больше казалась «обычной» для внешнего мира. Но это не значило, что у нее могли быть отношения с «обычным» парнем. «Для меня всегда был проблемой зрительный контакт и все еще остается. Иногда, если я с кем-то разговариваю, мне проще смотреть на что-то другое, чтобы сконцентрироваться. Лицо может очень сильно отвлекать». Другая причина связана с эмоциональной близостью. «Я поняла, что, испытывая по отношению к кому-то эмоции, я ощущаю себя сделанной из стекла. Как будто другой человек может смотреть прямо насквозь меня, может разглядеть все мои эмоции. Это чувство потери контроля способно разбить меня». Что, конечно, можно сказать обо всех из нас – в фигуральном смысле. Представьте, как бы это было буквально: думать, что кто-то может видеть все ваши мысли и чувства.

С человеком, который стал ее мужем, у нее не было любви с первого взгляда. Они встретились на конференции по аутизму. «Я знала, когда его там встретила, что он был какой-то другой. Я думала, возможно, это перерастет в интересную дружбу. Я не могла точно определить это. В тот момент моей жизни я поклялась никогда больше не вступать в отношения». Интересно, что Линдси была более открыта для секса, чем в прошлом, во время отношений, которые это подразумевали.

Линдси объяснила, что со временем секс может стать легче, чем прикосновения. «Наша сенсорная настройка может быть преимуществом в спальне, – сказала она со смехом. – Но в то же самое время если между нами возникает какая-то обида или несогласие, то прикосновения могут сильно меня раздражать. Даже если это простое прикосновение к плечу. Сообщать обо всем этом… Ну, это все еще остается проблемой». Как и для всех нас, не так ли? «Да! Но, вероятно, для нас в большей степени, потому что все это сознательно. Мы, может быть, хотим сказать, что интересуемся, но находим очень трудным облечь это в слова».

Я не имею представления, трудно Гасу или легко высказывать свои желания. Может быть, Линдси посоветует мне, как учить того, кто никогда не спрашивает о сексе?

Линдси долго думала над ответом.

«Существует немало вещей, постижение которых заняло у меня намного больше времени, чем у среднего человека. Может быть, ему пока не нужно это слышать. Или, не исключено, он осведомлен о многих вещах, о которых вы не подозреваете».

Линдси, женщина, которая до пяти лет считалась страдающей тяжелым аутизмом, напомнила мне одну идею, популярную в аутистических кругах. Аутизм характеризуется задержкой в развитии, но «задержка» не означает «никогда». Это значит «задержка».

* * *

Я решила отложить эту тему на несколько месяцев. Но Генри с этим не согласился.

«Хочу тебе кое-что показать, мама. Гас даже не смотрит порнографию. Это ненормально».

Помню, когда Генри было семь, я как-то заглянула в свой телефон и обнаружила открытую страницу под названием что-то вроде JuggWorld. Генри, у которого всегда были проблемы с написанием слов, тем не менее прекрасно знал, как правильно пишется «сиськи», и задал такой поиск в Гугле. Когда я спросила его, почему он не играл в «Клуб Пингвинов», хотя объявил мне об этом, он посмотрел на меня и торжественно сказал: «Я очень интересуюсь человеческим телом».

«Во-первых, – сказала я, – я не хочу знать, что ты смотришь. Но я должна сказать тебе…»

«Да, я знаю, настоящие женщины выглядят не так, я знаю, знаю».

«Во-вторых, Гас может развиваться не так, как ты, но это не значит…»

Когда я начала свою лекцию, Генри стал просматривать историю поисков на компьютере Гаса, и я увидела проблеск тревоги в глазах Гаса. Я решила, это потому, что я всегда прошу его смотреть более подходящие по возрасту вещи, чем те, которые он на самом деле смотрит.

«Смотри! – продолжал Генри. – Детская музыка, «Улица Сезам», «Телепузики», «Бумеранг», и – стоп!»

Гас захлопнул компьютер. Мы опустим занавес над тем, что мы нашли. Однако следует заметить, что это снимает у меня вопрос, не гей ли Гас. Кроме того, есть подозрение, что однажды он может переехать в Японию. Как это ни пугающе звучит, я немедленно напялила «Очки Мамаши Аутиста», которые позволяли мне смотреть на многие вещи, которые были бы неприятными для обычного ребенка, как на прогресс. «Эй, может быть, он не будет в сорок лет смотреть «Барни». Это здорово!»

Потом произошло еще кое-что.

* * *

Как бы сильно я ни любила своего сына, я не могла представить себе ни одной девушки, которая нашла бы его интересным «в этом смысле». Особенно такой девушки, как Паркер. Это стройная длинноногая девушка с каскадом вьющихся коричневых волос и глазами цвета голубики. Она была чрезвычайно привлекательной, на год старше и на голову выше Гаса, несмотря на любовь к аксессуарам из «Звездных войн». У нее не было аутизма, но были некоторые неуточненные проблемы с обучением, которые, в частности, проявлялись потребностью к постоянной болтовне. Это было весьма удобно для Гаса, который, хотя владел речью в полной мере, не был блестящим собеседником. Поэтому человек, который заполнял паузы в разговоре все время, даже в пятнадцатиминутной дискуссии о важности белков… Великолепно!

Они встретились в школе, и потом началось планирование их «тусовок». Теперь я понимала, что планирование было исключительно делом рук Паркер, но Гас передавал мне, что она решила. «Паркер зайдет в субботу». «Нет, Паркер зайдет в воскресенье». «Мы останемся здесь». «Мы пойдем в кино». «Она придет на следующей неделе».

Кончилось тем, что мы решили посмотреть «Снупи и мелочь пузатая» в 3D. Я собиралась сопровождать их; Гас никуда и никогда не ходил самостоятельно. Я была рада, что у него появился новый друг. Он тоже казался довольным. Я купила каждому по хот-догу и коробке куриных наггетсов, а также корыто попкорна, но сэкономила, решив купить только один огромный стакан диет-колы. Я собиралась сесть рядом с Паркер, чтобы разделить с ней эту колу. «А почему бы вам не сесть здесь, сзади?» – сказала Паркер, указывая мне на следующий ряд. Я покорно пошла и купила себе личную диет-колу и уселась позади от них. Обычно меня тошнит от 3D-фильмов, но в этом был такой красивый снегопад и Красный Барон летел прямо на меня, так что со мной было все в порядке. Я пыталась сконцентрироваться на фильме, но Гас время от времени поворачивался назад, чтобы взять меня за руку. Паркер перенаправляла его. «Эй-эй», – говорила она и добросовестно возвращала его руку обратно, на его колени. Когда мы вышли из кинотеатра, Гас машинально ухватил меня за руку снова, и Паркер вновь остановила его, твердо взяла за руку, и они поскакали по улице.

После того как фильм закончился, Паркер, все еще голодная, захотела остановиться и перекусить. Гас почти никогда не ходил в кафе, но в этом случае у него практически не оставалось выбора. И он не мог, по своей привычке, перебирать еду. «Гас, съешь этот салат латук», – сказала Паркер. Мой сын, который в жизни не прикоснулся ни к одному овощу, за исключением авокадо (подождите, это фрукт – так что я настаиваю на том, что он никогда не прикоснулся ни к одному овощу), быстро засунул его в рот. «Видите? Он сделает все, что я скажу ему», – сказала Паркер, сияя и обнимая его рукой за шею. Гас смущенно улыбнулся и отвел взгляд в сторону. Паркер поправила ему очки.

Когда мы возвращались домой, Паркер уверенно обнимала Гаса. Мы вошли в квартиру, и «тусовка» официально началась. Вооруженная литром замороженного йогурта (приятно посмотреть на подростковый метаболизм), Паркер повела Гаса в его комнату и захлопнула за собой дверь, задержавшись на мгновение только для того, чтобы посмотреть на меня с улыбкой – с извиняющейся улыбкой? Предупреждающей? Я не знаю точно. Потом я услышала звуки фортепиано и взрывы смеха.

«Что ты тут делаешь?» – спросил меня Спенсер, с которым я делю кабинет. Я бегом пробежала три лестничных пролета до кабинета и захлопнула дверь.

«Я прячусь, – сказала я и описала ситуацию. – Но Гас же просто играл на фортепиано. Он сказал, что собирается играть музыку из «Супергероя и Злодея». Чего плохого может случиться?»

«Кроме того, что ты станешь бабушкой?» – любезно уточнил Спенсер.

Я понеслась обратно вниз. Это было смешно. Я не должна прятаться! Потом я вспомнила, что прежде Паркер уже с кем-то встречалась, с долговязым парнем, который выглядел таким же юным, как Майкл Джордан, и был крупным специалистом по боулингу. Я узнала об этом потому, что, последний раз, когда Гас с ребятами ходили в боулинг, этот парень, пока все весело катали шары, бил прямо в цель, с таким видом, словно это обычно для него. Он бросал фантастически. Я не знаю, умел ли он разговаривать, кстати. Но, какими бы ни были его проблемы, он был полностью созревшим молодым мужчиной.

Я просто представить себе не могла, что Паркер ушла от такого качка к четырнадцатилетнему, а по размеру и сложению девятилетнему мальчику. У нее, скорее всего, были какие-то ожидания. Гас был ошеломлен в высшей степени.

Но люди находят друг друга. Они находят свой уровень.

К тому моменту, как я спустилась вниз, Паркер и Гас вышли из комнаты. «Ничего, если мы с Паркер пойдем немного прогуляться, мамочка?» – спросил Гас.

Гас никогда не выходил из дома без сопровождения взрослого. Мама Паркер говорила мне, что ее дочь ходит повсюду сама, так что для нее это не проблема. Среднестатистической матери было бы непросто понять мой страх: отпустить четырнадцатилетнего парня одного. Попробуйте-ка это объяснить: вашему ребенку четырнадцать, но, как только он видит проезжающую мимо пожарную машину, он превращается в трехлетнего. Присмотрит ли за ним Паркер или я отправляю Гаса на верную смерть?

«Просто напиши мне смс, куда ты собираешься», – сказала я, стараясь, чтобы голос звучал небрежно.

Гас воспринял это, мягко говоря, буквально. «Я в холле, – написал он. «Теперь мы вышли за дверь». «Мы прошли один дом». «Мы собираемся в кондитерскую». (Очевидно, пункт назначения Паркер, потому что Гас не ест конфет.) Я задержала дыхание, пока эти двое сидели в маленьком парке, прямо напротив моего дома. Я видела их из окна спальни. Гас подпрыгивал от радости. «Я вижу тебя в окне, мамочка! – написал он. – Привет! Привет!»

Некоторое время мы неистово махали друг другу руками, а потом Паркер увлекла его прочь. Они уселись на маленьком газоне и заговорили. Я так подозреваю, что они разговаривали о Русалочке и Урсуле, но – не важно; они были вместе.

Генри наблюдал, как я смотрю в окно. «О боже, Гас снаружи, а мы еще не там!» – сказал он. Потом он заметил, что Гас и Паркер держатся за руки. «О, круто, – пробормотал он. – Мой аутист-близнец официально продвинулся с девушкой дальше, чем я».

* * *

Очень странно не понимать, что знает ваш сын с аутизмом, и не знать, сколько ответственности вы должны принять на себя, чтобы он узнал основы – а также последствия – секса.

Я все еще переживаю из-за того, что он может сделать кого-то беременной, но никогда не сможет стать настоящим отцом, – возможно, именно поэтому я буду требовать доверенность на право представлять интересы пациента, чтобы я могла принять решение о вазэктомии, после того как ему исполнится восемнадцать.

Но это в будущем. Когда я сейчас смотрю на моего маленького мальчика, я вижу человека, который, вероятно, никогда не сможет принять на себя ответственность за другую жизнь, но который, тем не менее, способен на глубокую привязанность, внимание и уважение. Конечно, эти эмоции появились благодаря технике и электронике – поездам, автобусам, Айпаду, компьютеру – и особенно благодаря Сири, любящему другу, который никогда вас не обидит. Но Гас может быть готов к человеческим отношениям раньше, чем я думаю. Даже если здесь социальные нормы остального мира не всегда применимы. Гас встречался с Паркер вне школы еще только один раз, но они все время вместе в классе и на обеденном перерыве, каждый день. Мне пришлось убедить его пойти на школьную дискотеку; там Паркер ухватила его, обняла и потащила на танцпол. По моему совету он подарил ей гигантскую коробку конфет «Поцелуйчики» на Валентинов день – я сказала, что ей это очень понравится, – и он был очень доволен собой, что порадовал ее.

Еще несколько дней назад Гас говорил, что Паркер всего лишь его «хороший друг». Но потом, поздно ночью, он прошептал мне: «Я втрескался в Паркер».

«Это прекрасно, мой милый. Но как ты узнал?»

«Она мне сказала», – ответил он.