Читать книгу "Семь футов под килькой"

– Думаешь? – усомнилась я.

– Думаю, тут немного другое. – Игорь тоже проявил здоровый цинизм. – Ольга Петровна смекнула, что ее любимый муж увивается за женой Покровского не от великого чувства, а ради рецептика. И рассудила вполне здраво: будет у ее Витеньки тот рецепт – не нужна ему станет мадам Покровская, их роман закончится и блудный Афанасьев вернется в лоно семьи.

– А вот это уже похоже на правду, – кивнула я. – Но ты рецептик не узнал, ведь так?

– Не узнал, – согласился сыщик. – Но деньги за заказ взял вперед. И теперь, когда рассекречивать чудо-варенье уже нет смысла – моя заказчица умерла, ей все рецепты как мертвому припарки, – я оказался в сложной этической ситуации. Вернуть Афанасьевой деньги невозможно, оставить их себе просто так я тоже не вправе. Вывод: надо все-таки отработать гонорар…

– Найдя убийцу Афанасьевой! – с энтузиазмом подхватила догадливая и сообразительная я. – Ну, что ж, теперь понятно, почему ты здесь, с нами.

– А вот скажи… – начал было Петрик, но тут зазвенел мой мобильный.

Все выжидательно замолчали. Я выхватила телефон из кармана, прижала к уху, послушала и деловито сказала:

– Добро. Принято, – и снова спрятала аппарат. Обведя взглядом присутствующих, не обойдя и осьминога, я скомандовала: – Едем, пора! Миша, остановись на ближайшей заправке.

– Да у меня полный бак, – заворчал Караваев, поворачивая ключ в замке зажигания. – Или кому-то в туалет приспичило? Так тут кусты прекрасные, зачем на заправку…

Я жарко задышала.

Петрик, ощутив приближение грозы, подался вперед и громким шепотом урезонил Караваева:

– С ума сошел – с Генералюссимусом спорить?! Делай, как сказано, и все останутся живы!

Караваев молча придавил педаль газа. Рояльный Игорь покосился на меня с опасливым интересом. Петрик погладил мое плечо мягким осьминожьим щупальцем и ласково заворковал:

– Спокойствие, бусинка, только спокойствие!

Я проглотила сформировавшийся в горле файербол и нарочито ровно поинтересовалась:

– Где пакет осьминожий?

– У меня! – Эмма на переднем сиденье поднял, как школьник, правую руку. А потом и левую – уже с пакетом.

– Держи. – Я передала ему осьминога Мадженту и детально проинструктировала: – Мы останавливаемся, ты выходишь и легко, непринужденно отдаешь пакет с игрушкой Артему – водителю белого «мерина»-«ешки».

– А как он выглядит? – спросил дотошный Эмма.

– «Мерседес-Бенц» E-класса? – влез умник Караваев. – Похож на «Мини-Майбах»: вытянутый капот, в задних стойках окошко характерной формы, общая длина седана…

– Он рыжий! – рявкнула я, прекрасно понимая, что Эмма спрашивал про внешность водителя, а не автомобиля. – Рыжий, рыжий, конопатый, убил дедушку лопатой!

– Не злите вы Люсю, а то она тоже убьет дедушку! – быстро сказал Петрик.

– Я, по-твоему, такой старый? – обиделся Караваев.

Умный все-таки. Сразу понял, кого злая Люся грохнет первым.

– Не старый, а выдержанный, как хороший коньяк, – польстил Караваеву дипломатичный Петрик.

– Вернусь домой – напьюсь, – убежденно молвил мой любимый и нажал на тормоз. – Заправка! Приехали.

– Белый «мерин» у второй колонки слева, – подсказал Игорь, посмотрев в окошко.

– Эмма, пошел! – скомандовала я.

Братец послушно вылез из машины и направился к белому «Мерседесу». Максимально легко и непринужденно – рассеянно поглядывая по сторонам, насвистывая и помахивая пакетом.

– Переигрывает, – вздохнул Петрик.

Наш юный артист меж тем отыграл непринужденность и принялся изображать непосредственность, весьма бесцеремонно и на редкость последовательно влипая лицом в стекла белой машины. Начал он с окошка с водительской стороны, перешел к лобовому стеклу и двинулся дальше по часовой стрелке.

– Что он делает? – не поняла я.

– Пытается в салон заглянуть, – любезно ответил все еще живой Караваев. – А стекла-то тонированные!

Обойдя чужую машину по кругу, Эмма оглянулся на нашу, развел руками и почесал в затылке – изобразил недоумение. Потом талантливо сыграл мгновенное озарение: вспыхнул радостью, замер, вздернул указательный палец – «Эврика», мол! – и с ускорением устремился в магазин при заправке.

– Я точно кого-то убью, – простонала я.

– Да не спеши, это всегда успеется. – Петрик похлопал меня по руке.

Эмма скрылся за дверью и через несколько секунд опять появился на пороге – с торжествующей улыбкой и без пакета. Ничуть не сомневаясь, что публика следит за ним неотрывно, он победно вскинул над головой руки, сложенные в замок, и в этой горделивой позе замер на крыльце, как на пьедестале.

Из магазина еще кто-то вышел, и распахнувшаяся дверь бесцеремонно смела красующегося братца со ступеньки. В понимании младого артиста это, видимо, оказалось равнозначно сигналу «Занавес!» – Эмма наконец закончил мини-цикл театральных импровизаций, сделал нормальное лицо и спокойно вернулся в машину.

– Осьминог сдан – осьминог принят! – бухнувшись на сиденье, козырнул мне братец.

– А это что было? – Я кивнула на белый «мерс».

– Сам не понял. – Эмма пожал плечами и пристегнулся. – В машине сидел пассажир, но я его не разглядел, хоть и старался. А рыжего я в магазине нашел. Ну, гоним дальше?

– За белой машиной, но не прямо на хвосте, а в некотором отдалении, – проинструктировала я Караваева.

Придерживаясь хвоста белого «мерина», мы доехали до жилища Афанасьева.

– Ниче так домик, – с ноткой зависти молвил Эмма, оглядев двухэтажный особнячок за кирпичным забором.

– Ниче особенного, – отозвался Караваев и пытливо посмотрел на меня в зеркальце – приглянулся ли мне чужой особнячок? – Мы, если захотим, тоже можем построить…

– Мы не хотим, – решительно отказалась я. – Нам и в родной «Баварии» неплохо живется.

Пусть Караваев не думает, что наше бурное примирение, самопроизвольно приключившееся прошлой ночью, напрочь стерло все мои сомнения и склонило меня к замужеству. Нет уж, так просто я не сдамся! Пусть любимый еще постарается, проявит фантазию… И не только в процессе бурного примирения…

Я отвлеклась и не заметила, как белый «Мерседес» закатился в открывшиеся перед ним ворота. Нам, конечно, пришлось проехать мимо: нас тут не ждали. Но мы укатились совсем недалеко – за угол, откуда хорошо виднелись окна на боковой стороне дома. Одно из них уже было желтым, два соседних осветились на наших глазах.

– Покажи план, – потребовал Петрик.

Я поерзала – втроем с плечистыми парнями на заднем диванчике было тесновато – и вытянула из заднего кармана джинсов бумажную салфетку с небрежной схемой.

– Как курица лапой чертила, – покритиковал Караваев. Он перегнулся к нам с переднего сиденья и навис грибочком, но все равно нечетко видел изображение.

– Ну, знаешь, Мишель, салфетка – не ватман, и карандаш для глаз – не рейсфедер, – укоротил его Петрик и легонько, чтобы не продырявить, потыкал ноготком в пересечение линий. – Тут спальня Афанасьева?

– Она самая, – подтвердила я, вглядевшись в пометки на полях небрежного чертежа.

Ну нет у водителя Артема инженерного образования и навыков начертательной геометрии! Зато у него память хорошая, и свою выгоду он прекрасно понимает, так что мне не пришлось его долго уговаривать. Другой на его месте только покрутил бы пальцем у виска… Караваев, кстати, и на своем покрутил. Но понял, что я настроена серьезно, и сдался.

Схему на салфетке Артем начертил прямо в баре, откуда я не вышла после встречи с бывшей коллегой. А зачем мне было его покидать? Полуподвальные «Лоскуты» с большим запасом разнообразных напитков и закуски – считай, отлично оборудованный бункер, чем не штаб для Генералюссимуса? Сидя за стойкой, я с присущим мне размахом организовала всю операцию.

Сначала позвонила Дорониной и наконец спросила ее, кто такой Кокошников и чего ему было нужно.

– Кокошников-то? Он секретарь-референт Афанасьева, – объяснила Дора. – Хотел узнать, не жаловалась ли нам покойница на неверного мужа, и договориться, чтобы мы не сообщали об этом полиции. Типа, его шефа под монастырь не подводить.

Не то чтобы эта информация была важна, но кое-что она проясняла: Афанасьев боялся, что его заподозрят в убийстве супруги. Ага, на воре шапка горит!

Закончив разговор с Дорониной, я позвонила Артему и условилась с ним о срочной встрече в тех же «Лоскутах».

Потом связалась с Саней Зориным, которого недавно упоминала Галка, и договорилась, что он быстренько выполнит мой небольшой и несложный заказ.

Потом высвистала Петрика и отправила его с ответственным спецзаданием в «Детский мир».

Караваев прибыл сам, без звонка. В смысле, это не я его оповестила, а Петрик. И тут как раз подъехал Артем, так что при нашем с ним разговоре любимый присутствовал. После чего, собственно, и решил, что ему непременно нужно принять участие в предстоящей операции.

– Это спальня хозяина, это – хозяйки, – объяснила я участникам малого военного совета в Филях.

Фили из BMW получились так себе – деревенская избушка все же попросторнее была, – но мои офицеры не жаловались. Теснились, жадно глядя на карту.

– А вот это – зверинец.

– Ммм? – удивился Караваев.

– Комната, которую Ольга Петровна специально отвела для своей коллекции розовых мягких зверюшек, – объяснила я. – Она рядом со спальней хозяйки, слева от нее. А справа – спальня хозяина. Расстояние небольшое, ему должно быть прекрасно слышно…

– Люся, загорелись все три окна, так и должно быть? – Эмма кивнул на стену дома. – Что, если в спальне покойницы тоже кто-то есть?

– Да что ты, кто захочет ночевать в спальне покойницы?! – ужаснулся нежный Петрик.

– Любовница? – предположил Караваев.

И, поймав мой взгляд с прищуром, добавил с осуждением:

– Беспринципная тварь!

– Не думаю, что Афанасьев успел завести еще одну любовницу. А его штатная подруга точно не здесь, у Покровских сегодня семейный выход в кино, – сказал Петрик.

– Откуда ты знаешь? – удивилась я.

– Ах, не спрашивай! – Дружище слегка покраснел и заправил за ухо непослушный локон.

– Да ладно?! – Я заглянула ему в лицо. – Это то, что я думаю?

– Тсс! Пощебечем позже!

– А давайте вернемся к делу? – надулся Караваев. Не нравится ему, что у нас с Петриком секретики. – Прошу заметить, одно из двух окон уже погасло и…

В этот момент за углом слабо скрипнуло – открылась калитка в заборе. Мы замерли, Караваев спешно погасил свет в машине.

Через несколько секунд кто-то вышел из-за угла и деликатно постучал костяшками пальцев в окно с моей стороны. Я спешно опустила стекло.

– Ваш засадный полк на месте, – склонившись к окошку, негромко доложил Артем. – Я положил эту жуть поближе к двери, как просили.

– Афанасьев не удивился? – спросила я.

– Чему? Покойница Ольга Петровна купила такую странную игрушку и забыла ее в машине? Нет, он вообще не высокого мнения о вкусе супруги и давно махнул рукой на все ее закидоны. Чем бы, как говорится, дитя ни тешилось… Ну, я пошел – за мной уже такси подъехало.

Мы подождали, прислушиваясь, пока уедет вызванная Артемом машина. Еще немного посидели в тишине, нарушаемой только пением ночной птички и далеким лаем собак в чужих дворах, а потом Игорь почему-то шепотом спросил:

– Начинаем?

– Вот не терпится тебе, – тоже шепотом заворчал Караваев.

Кажется, ему было завидно, что пульт у Игоря, но как иначе? Техподдержку обеспечил именно Рояльный, ему и управлять высокотехнологичным процессом.

– Подождем, пока у Афанасьева в спальне погаснет свет, – решила я.

– Нет, мы же не знаем, насколько крепко он спит! – резонно возразил Игорь, уже нажимая на кнопочки пульта. – Вдруг мужика и пушечным выстрелом не разбудишь…

– Артем говорил – Афанасьев спит плохо. Ему приходящая прислуга жаловалась, мол, хозяин ночью по дому слоняется, где попало пустые бутылки и сигаретные окурки бросает, – напомнила я.

– Страдает! – вздохнул жалостливый Петрик.

– От угрызений совести! – злорадно добавил – юность беспощадна! – мой братец и даже поклацал крепкими молодыми зубами, показывая, как именно угрызает Караваева бессонная совесть.

– Да тихо, вы! – шикнул на нас Рояльный.

Он дождался театральной паузы и торжественно придавил пальцем зеленую кнопочку на пульте. Я обратилась в слух. Остальные, судя по наступившей тишине, сделали то же самое, но ничего не услышали. Пришлось прибегнуть к помощи воображения.

Оно охотно нарисовало мне картину: вот Афанасьев, небритый и помятый, в несвежем домашнем халате, полулежит на подушках в своей спальне – замусоренной и неприбранной, несмотря на периодические старания приходящей прислуги. В одной руке у него початая бутылка виски, в другой – дымящийся окурок. Тусклый горячий огонек почти подобрался к пальцам, но Афанасьев этого не замечает – он страдает.

Я покосилась на Рояльного – тот потискал пульт, увеличивая громкость, – и снова вернулась в пропахший табаком, спиртным и неизбывным чувством тяжелой вины чертог Афанасьева.

Чу – что это?

– Витя! – ласково позвал женский голос. – Витенька мой!

Афанасьев уронил дотлевающий окурок, заворочался, выпростал из подушек одно ухо и прислушался.

– Витюша! Витенька!

Афанасьев сполз с кровати, поднялся, пошатываясь.

– Свет мигнул! – доложил Эмма, которому велено было присматривать за окнами.

Мое воображение мигом нарисовало едва не упавший торшер, который чуть не сбил дезориентированный Афанасьев.

– На паузу! – скомандовала я Игорю, и тот нажал на нужную кнопку.

В недрах чужого дома смолк разговаривающий ласковым голосом покойницы розовый осьминог.

– Включай снова, – велела я, выждав пять минут.

За это время Афанасьев успел пройтись по дому и вернуться к себе – свет у него в спальне опять мигнул. Надо бы хозяину переставить торшер, явно неудачно тот стоит, на торных тропах…

– Витя мой дорогой! – повторно завелся говорящий осьминог. – Витюшенька…

– Гаси! – опередил меня Караваев.

Ну вот, говорил, что мой план идиотский! А сам включился, увлекся – вместо Генералюссимуса командовать начал!

– Жаль, что там только имя на все лады повторяется, развернутого текста нет, – покритиковал наш юный драматический актер Эмма. – Было бы эффектнее с выразительным монологом, как в «Гамлете».

И сам выразительно продекламировал:

– Удушлив смрад злодейства моего. На мне печать древнейшего проклятья: убийство брата. Жаждою горю, Всем сердцем рвусь, но не могу молиться.

– Поправочка: не брата, а жены! – уточнил Караваев, очень точно попав в размер и ритм шекспировского стиха.

– Так, прекратили балаган! – приструнила их я. – Мы еще не закончили! Игорь, сколько еще?

– Вся аудиозапись – шесть минут, с длинными паузами можем еще раз десять включиться.

– То есть это надолго, – резюмировал Петрик, сполз на сиденье пониже, пристроил голову на мягком и закрыл глаза.

Я удивленно посмотрела на него.

– Что? – Дружище даже с закрытыми глазами уловил мои эмоции. – Я с вами не высплюсь, а мне надо завтра быть в хорошей форме.

– Особенный день? – Я сразу же сменила гнев на милость.

– А может, и ночь, – игриво ответил Петрик.

– Еще более особенная, чем эта? – съехидничал ревнивец и завистник Караваев.

На десять включений с интервалами в пять-десять минут ушло примерно полтора часа.

Петрик действительно умудрился задремать и сладко похрапывал, мечтательно улыбаясь. Караваев сердито сопел, беззвучно барабаня пальцами по рулю. Эмма вообще вышел из машины, сказав, что снаружи ему удобнее будет наблюдать за окнами. Судя по шорохам и тихому чавканью, он нашел поблизости что-то съедобное и беззастенчиво это уплетал. Только Игорь ответственно жал на кнопочки, безропотно подчиняясь моим тихим командам. Я даже не думала, что частные сыщики – такой похвально дисциплинированный народ!

Наконец запись подошла к концу, и очень вовремя: из окна хозяйской спальни, прямо сквозь брызнувшее фонтаном осколков стекло, со звоном вылетел какой-то снаряд.

– Бутылка из-под виски! – доложил примчавшийся с полей и огородов Эмма.

В одной руке у него была редиска, в другой – квадратная емкость с этикеткой Jack Daniel’s.

– С ума сошел, немытую редиску жрать?! – накинулась я на братца.

– А я ее влажными салфетками, они у меня антибактериальные!

– А желудок у тебя какой, бронебойный?!

– Так, Люся, Люся! У нас уже есть один пациент, совсем тяжелый! – остановил меня Караваев.

– Похоже, клиент созрел, – подтвердил невозмутимый Игорь и наконец убрал осминожий пульт в карман. – Ну? Что дальше?

– В атаку! – скомандовала я.

Петрик спал, и мы оставили его в машине. Выдвинулись боевой четверкой: я, Караваев, Рояльный и Эмма, с мажорным хрустом спешно дожевывающий редиску. Когда я оглядывалась на него, братец замирал с оттопыренной щекой, талантливо притворяясь, будто предательский звук не имеет к нему никакого отношения, но затем, едва я отворачивалась, хрустел еще энергичнее.

Даже невозмутимый Игорь не выдержал и придержал нас всех у калитки, обращаясь к Эмме:

– Давай-ка ты уже дожуешь, а потом мы приступим, а то как-то несолидно получается.

– Розовый осьминог задал тон, – съязвил Караваев, но послушно остановился, дожидаясь, пока смущенный общим вниманием и осуждением Эмма закончит внеплановую трапезу.

– Доел?

– Хрумпрхр… да!

– Двинулись.

Я толкнула калитку, которую Артем, уходя, не запер, и мы вошли во двор. Там Игорь с Караваевым неожиданно ловко обошли меня, и я – Генералюссимус! – вдруг оказалась в хвосте с Эммой. Восстановить правильный боевой порядок не удалось: эти двое, Караваев и Рояльный, начали действовать на редкость слаженно, понимая друг друга почти без слов.

– Первый пошел.

– Прикрываю.

Я вдруг заметила то, на что поначалу не обратила внимания: а мужики-то оделись в черное! Входная дверь дома, тоже незапертая, даже не скрипнула. Двое в черном беззвучно просочились внутрь и как будто растаяли там. Мы с Эммой остановились в легкой растерянности.

– А чем он его прикрывает? – задумчиво спросил братец.

Я не успела высказать предположение. Из дверного проема высунулась рука и сделала призывный жест.

– Нас зовут! – обрадовался Эмма.

Я выдохнула с облегчением: не бросили!

В прошлый раз, когда Караваеву довелось поиграть в спецназовца в моем присутствии, у меня была совсем не героическая роль жертвы, привязанной к стулу.

– Идем же! – Братец потянул меня за руку.

Мы вошли в дом. В просторном холле Караваев, которого я в потемках приняла было за декоративную скульптуру, махнул нам в сторону лестницы и предупредительно подсветил ступеньки. Мы поднялись на второй этаж – там ждал Рояльный, очень эффектный в черной маске спецназовца и с пистолетом. Свободной рукой он ловко, как сурдопереводчик в телевизоре, сделал серию жестов – смысла мы не уловили, но красоту исполнения оценили.

– Вот круть! – шепотом восхитился Эмма и обернулся ко мне: – А у тебя, случайно, нет запасного пистолета для меня?

У меня и для себя-то его не было, но льстило, что он считает сестру такой крутой – вооруженной до зубов.

Тут сзади бесшумно, – я аж вздрогнула, – подошел Караваев, избавив меня от необходимости разочаровывать юного падавана.

– Стоим, ждем, – прошептал он.

Мы постояли, подождали. Рояльный исчез, из комнаты дальше по коридору донеслись голоса, мягкий стук, шорохи. Потом опять появился Игорь и нормальным голосом сказал:

– Все, можно.

– Вперед. – Караваев подтолкнул меня, я – Эмму, и этаким паровозиком мы выкатились на сцену действий.

Уже не военных: оказывать нам вооруженное сопротивление было некому, – в комнате, заполненной мягкими игрушками всех оттенков розового, имелся всего один противник. Уже поверженный: веревка, которой он был прикручен к креслу, явно выдавала статус пленного. Я мысленно порадовалась, что на сей раз это не моя непочетная роль.

– Давай, Люся. Жги! – Караваев мягким шлепком по попе вывел меня на оперативный простор.

Устраивать сейчас разборки по поводу недопустимой фамильярности было не к месту, поэтому я только мысленно поставила себе галочку – надо будет поучить любимого хорошим манерам – и обратила суровый взор на нашего пленника.

Хм, а воображение мое не промахнулось! Хозяин дома был лохмат, помят, небрит и щеголял в полосатом махровом халате.

– Гражданин Афанасьев Виктор… – отчество я забыла. Это несколько подпортило официальную строгость запроса.

– Вы кто такие вообще? – вытаращился на меня гражданин.

– Мы те, кого вы ждали, – ответила я многозначительно и, поискав глазами, за неимением свободных посадочных мест села на спину розового мохнатого мамонта.

Ничего, удобный оказался.

– Ведь ждали же? – с высоты мамонта с нажимом спросила я. – Понимали, что за вами придут?

– Да не убивал я ее!

– О, вижу, вам понятна тема нашей беседы.

– Не убивал!

– Ой, да бросьте, Афанасьев, – усмехнулась я. – Зачем запираться? Ваша реакция и чувство вины выдают вас.

– Удушлив смрад злодейства твоего! – из-за наших с мамонтом спин подсказал Эмма, но на него кто-то шикнул, и продолжения монолога не последовало.

– Я виноват, не спорю. Очень виноват! – Афанасьев заговорил слезливо. Похоже, он был сильно нетрезв – не случайно та перелетная бутылка оказалась пустой. – Но я же не знал… Я не хотел…

– Давайте-ка по порядку, – на розового пони по соседству с моим верховым мамонтом опустился Рояльный. Пони крякнул и присел, скользя мягкими копытами по паркету. – Вы улетели в Москву и тайно вернулись, чтобы убить супругу.

– Нет! – Афанасьев дернулся, едва не подпрыгнув. – Я тайно вернулся, чтобы встретиться с другой женщиной.

– С любовницей, будем называть вещи своими именами, – строго сказала я. – Вы провели ночь с гражданкой Маргаритой Покровской. Видите, Афанасьев, мы все знаем.

– Наутро вы отправились в парк, чтобы убить там жену. – Рояльный неумолимо гнул свою линию.

– Да нет же!

– Вы были в парке! У нас есть доказательства! – Я продемонстрировала привязанному фото в телефоне, поднеся аппарат поближе к его лицу.

– В парке был, но никого не убивал! – заупрямился Афанасьев.

– Рассказывайте! – хмыкнула я.

И он начал рассказывать, торопливо и сбивчиво:

– Оля позвонила мне утром, сказала, что знает – я не в Москве, а с «этой женщиной». Она, мол, больше так не может, нам нужно поговорить, встретимся на нашем месте в час дня. «На нашем месте» – это, значит, в парке у пруда, мы там когда-то в первый раз поцеловались. – Афанасьев скривился. – Я понял, что Оля настроена серьезно, и пришел в тот чертов парк, к тому проклятому пруду…

Он замолчал, и в образовавшуюся паузу аккурат поместилась реплика Эммы:

– Пришел, увидел и убил!

– Да не убивал я ее! – Афанасьев застонал и замычал, как от боли, раскачиваясь вместе с мучительно скрипящим креслом. – Я пришел туда, как она хотела. Может, чуть опоздал, не знаю – не посмотрел на часы. Раздвинул ветки – там ивы огромные, – а она уже…

– Что – уже? – Я не выдержала очередной паузы. – Уже сама там топится?

– Зачем же топится? Стоит. – Афанасьев снова болезненно скривился. – В своем дурацком платье… Боже, как же я это все ненавижу! Розовые тряпки, сю-сю-сю, Витюша-тютюша… Нет, я хотел поговорить, – объясниться-то надо было, – но как увидел ее бронированную спину…

– Что он увидел? – спросил Рояльный почему-то у меня.

Я только плечами пожала.

– Штуки на платье… Как их? Блестящие такие, колючие камешки…

– Стра-а-зы, – сквозь зевок донеслось от двери.

Все обернулись.

– Прошу прощения, я немного припозднился. – Петрик, лавируя между особо крупным игрушечным зверьем, прошел к нам и грациозно опустился на ослика. – Вы продолжайте, не отвлекайтесь. На платье были стразы…

– Точно, стразы-заразы! – Афанасьев принял подсказку. – Много, много страз – на спине, на плечах, на груди. Как кираса!

– Это очень интересно, что-то подобное было лет пять назад у Бальмейна, – оживленно защебетал Петрик. – Вообще-то в наши дни этот французский дом моды выделяется стилем милитари, но у него была такая необычная коллекция с темой ретрообмундирования: юбка в пол из белых перьев – и к ней дырчатая облегающая блуза с капюшоном из имитации листового золота, как пробитый доспех, потом нежное шифоновое платье цвета фуксия с обильной вышивкой стразами, напоминающей начищенную кирасу, и шляпкой-каской, сплошь из страз…

– Но каску я покупать отказался! – перебил его Афанасьев. – Нет, в самом деле, что за ужас – на вид башка и шея словно сияющими гвоздями утыканы, и за это надо восемь тысяч баксов заплатить?! Довольно того, что я за платье десятку отдал, только чтобы Оля отстала, не ныла, я этот ее жалобный тон не выношу… – Он осекся. – Не выносил.

– Вы купили жене то шикарное платье от Бальмейна?! – Петрик широко раскрыл глаза, взирая на Афанасьева с новым интересом.

Я пнула его ногой, чтобы помнил, с кем имеет дело. Предположительно – с убийцей той самой жены, которой было куплено то шикарное платье!

– И она носила его, не снимая, и в пир, и в мир, пока тетка в химчистке, благослови ее бог, не обработала эту розовую тряпку как-то неправильно, отчего стразы сами отваливаться стали, – кивком ответив на вопрос Петрика, договорил Афанасьев.

Я заметила, что он как-то приободрился. Хм, рано, рано. Мы еще не получили признательных показаний!

– Короче, – сказал Игорь. Про платья ему было неинтересно. Точно не противный! – Сунулись вы под иву, увидели спину в ненавистных стразах. И что? Толкнули жену в пруд?

– Да как же вам объяснить-то? – Афанасьев вздохнул, поискал глазами, остановил взгляд на Петрике как наиболее чутком и заговорил с надрывом: – Я увидел ее спину в тех самых стразах и понял: сейчас начнется. Картинные рыдания, заламывания рук: «я отдала тебе свои лучшие годы, а ты», «эти ивы – свидетели нашей давней любви», «поклянись мне прямо здесь, на священном для нас месте…» – вот это все. И так мне стало тошно! Я даже окликать ее не стал, просто повернулся и ушел. Поговорить и все выяснить и дома можно, в нормальной обстановке и за бутылочкой, сойдет за наркоз…

– Врет же, – сказал мне Рояльный, но тон его выдавал сомнения.

– Не верю! – с интонацией Станиславского поддержал его Эмма.

Я посмотрела на Караваева: он пожал плечами.

А Петрик вдруг сказал:

– И зря не верите. Это очень похоже на правду.

Бум! Что-то стукнуло в комнате за стеной. Я мигом вспомнила: в машине Артема был пассажир, значит, водитель привез в дом гостя, о котором мы напрочь забыли!

– Кто там?! – вскочил Караваев.

Игорь молча вышел из комнаты.

– Там? – У Афанасьева, похоже, тоже были провалы в памяти. – Там эта… как ее… вещи сестры разбирает.

– Заходим, не стесняемся, – крепко придерживая за плечо, Рояльный завел к нам женщину.

– Здравствуйте, Татьяна Петровна, – приветствовала я ее и поглядела на Петрика. – А то было платье от Баленсиаги? Уверен?

– Абсолютно.

И тогда я спросила сестру покойной:

– Зачем вы убили Ольгу Петровну, неуважаемая?

– Драсссь… – Вася с Федей при моем приближении отодвинули заграждение и поздоровались.

Надо же, запомнили меня! И узнали даже в новом наряде!

Торопливо стуча каблуками, я взлетела по ступенькам к белокаменной беседке, там умерила шаг и на цыпочках пробралась внутрь под прикрытием парусящей занавески.

Доронина неодобрительно покосилась на меня, но руку с поднятым бокалом не опустила и прочувствованно договорила:

– За нашу дорогую подругу Ольгу! Царство небесное, и пусть земля ей будет пухом.

– Небесное… пухом… – эхом повторили дамы за столом, и я с ними – расторопный официант успел подать мне бокал.

– Удивительная история! – закусив конфеткой с блюда с табличкой «0 калорий», сказала одна из дам. – Я только теперь понимаю, как нам повезло, что мы нашли друг друга. Ведь ни полиция, ни родные – никто не постарался, и только замечательный клуб «Дорис»…

Доронина прижала руку к сердцу и раскланялась.

– Я только одного не поняла, – поставив пустой бокал, сказала другая дама. – Как все-таки вы поняли, что убийца – не муж, а сестра?

– Люся. – Доронина требовательно оглянулась на меня.

Я встала с ней рядом и объяснила:

– Все дело в платье. На нашем мероприятии в тот день Ольга была в платье цвета барби от Баленсиаги. А на условленном месте у пруда муж увидел ее в фуксии от Бальмейна. Мужчинам, вы понимаете, без разницы – Бальмейн, Баленсиага, фуксия или цвет барби, у них все просто: розовое платье – и точка. А это было совсем другое розовое платье, и надела его в тот день совсем другая женщина – сестра погибшей, которой Ольга регулярно отдавала свои поношенные вещи.

– Ах, боже мой! – всплеснула ручками в кольцах третья дама. – Выходит, муж ушел от пруда, как раз когда он был так нужен своей несчастной супруге! Ведь он же мог спасти ее, вытащить из воды!

– Сестра тоже могла, но не стала, – заметила первая дама, продолжая с удовольствием есть «некалорийные» конфеты.

– Но почему? Почему?! – заломила руки дама в кольцах.

Ей нравилось активно жестикулировать, сверкая бриллиантами.

– Ну, потому что сестры поссорились, – объяснила я. – Татьяне надоело слушать жалобы Ольги, и она посоветовала ей расстаться с неверным мужем. Мол, не сошелся свет клином на Витеньке, есть и другие мужики. И вообще, надо держаться своих – родной сестры, племянника. А Ольга в ответ наговорила Татьяне гадостей – мол, ты бы молчала насчет других мужиков, сама несчастная мать-одиночка, а еще советы даешь. И так они жарко спорили, что Ольга оступилась и упала в воду.

– Сама? – строго уточнила дама с конфетами.

– Сама, – подтвердила я. – Тут экспертиза подтверждает показания Татьяны Лариной. Она сестру в воду не толкала. Просто вытаскивать ее не стала, когда та не вынырнула.

– Должно быть, у нее был большой шок, – предположила дама в кольцах и ручками в бриллиантах показала размеры шока.

– И адвокат так говорит, – кивнула я. – Только шок у нее лишь вначале был, потом-то появился расчет. Смекнула Татьяна Петровна, что между ней и наследством погибшей сестры стоит один человек – муж покойной.

– А по закону убийца не может наследовать за своей жертвой, – подозрительно задумчиво сказала дама с конфетами.

– Вот Татьяна и попыталась выставить убийцей Ольги Виктора Афанасьева, – договорила я. – Она как раз увидела его в парке и даже смогла незаметно сфотографировать.

– И что с ней теперь будет? С Татьяной Лариной? – спросил кто-то.

– А это суд решит, – веско сказала Дора и потеснила меня боком, отодвигая в уголок. – Мы же с вами в финале этой поучительной истории приходим к пониманию великой ценности крепкой женской дружбы и настоящего товарищества, почти боевого братства, каким является наш клуб «Дорис»…

Уже не слушая, я прошмыгнула за занавеску, скинула туфли и уселась на травяном пригорке, жмурясь на солнышке. За спиной бубнили голоса, журчало вино, звякали бокалы… Я привалилась спиной к теплому стволу дерева и задремала.

– Вижу, была очередная бурная ночь, – разбудил меня голос Доры.

Она тоже скинула туфли, поддернула брюки, с подозрением поворошила густую траву и наконец опустилась на нее, с наслаждением вытянув ноги.