Читать книгу "Семь футов под килькой"

Бобров приподнял брови – тоже черные, четкие, вразлет.

– Сначала шел за нами, хоронясь в кустах, а потом, когда я повернулась, чтобы выяснить, кто это и почему за нами следит, побежал обратно, – рассказала я.

– То есть вы этого подозрительного человека не видели?

– Но точно знаем, что на нем был экологичный черный трикотаж, натуральный хлопок без примеси эластана! – вмешался Петрик.

– Мы нашли в кустах обрывок ткани, он зацепился за колючки, – объяснила я.

– Если нужно, я готов передать вам этот ценный вещдок, – великодушно предложил Петрик. – Я его дома оставил, но мы можем встретиться вечером, и я…

– Спасибо, пока не надо, – непробиваемый Бобров отказался и от вещдока, и от вечерней встречи. Он встал. – Если еще что-то вспомните…

– Позвоним вам! – с готовностью кивнул Петрик.

– Стойте! – до меня вдруг дошло, что мы с другом упустили что-то важное. – А к чему были эти расспросы? Вы же сказали, что Афанасьева уже нашлась?

– Да, в парковом пруду. Мертвой. – Опер пару секунд созерцал наши вытянувшиеся лица, потом удовлетворенно кивнул: – Всего доброго, – и удалился.

Я тяжело бухнулась на стул и обмахнулась первой попавшейся бумажкой.

– Ничего себе! У нас труп!

– Давай ты не будешь так сильно переживать и портить документы финансовой отчетности. – Петрик забрал у меня слегка помятый счет. – В конце концов, кто нам эта Афанасьева? Не родственница, не подруга. Мы даже познакомиться с ней толком не успели.

– Но она из «Дорис»! Член нашего клуба!

– Она едва успела в него вступить…

– …Как стала трупом! Какая нехорошая последовательность!

– Люся, «после» не значит «вследствие»!

– Тут ты прав. – Я сбавила обороты. – И все же, все же… Не нравится мне все это… Еще и Доронина куда-то пропала…

– Давай ей звонить, – предложил дружище, и затем мы битый час поочередно набирали номер Доры.

Повезло, как ни странно, мне. Вообще-то я не особо везучая, даже в лотерею никогда не выигрываю. Но тут подфартило – когда я уже не надеялась, что Дора ответит, гудки в трубке вдруг сменил недовольный голос:

– Ну?

– Иди ты… на войну! – спонтанно срифмовала я, чудом удержавшись в рамках цензуры. – Михалыч, ты где? Мы тебе звоним, звоним…

– Где, где… в Караганде! Что за паника?

– Дора, к нам приходили из полиции! Вернее, к тебе. В смысле, в офис. Хотели поговорить с тобой, расспрашивали про Афанасьеву…

– Бли-и-ин! Ну что за… Вот принесло вас в офис, когда не надо! Выходной же, сидели бы дома! И что вы там наболтали полиции?

– Что Афанасьева на заседании клуба вела себя нормально, а потом мы по твоей просьбе ее искали. А еще Бобров…

– Каких еще бобров вы искали?!

Я отодвинула мобильный от уха и посмотрела на него в недоумении. Петрик пощелкал перед моим лицом пальцами, привлекая внимание, аккуратно забрал у меня аппарат, включил громкую связь и мягко сказал в трубку:

– Дарлинг, Бобров – это фамилия опера, который к нам приходил. Он сказал нам, что Афанасьеву нашли еще вчера. В пруду. Ты знала?

В трубке установилась тишина.

– Федор Михалыч, нам нужны объяснения! – сунувшись к аппарату, потребовала я.

– Ага, как же, сейчас! Это не телефонный разговор.

– Так напиши сообщение в мессенджере!

– Спятила? – Дора помычала, как будто у нее зубы заболели, явно что-то решая, а потом заговорила деловито и четко: – Ладно, слушай сюда. Пообщайся пока с Кокошниковым. Прикинь, каковы наши риски, и подумай, что можно сделать. Пришел твой час, Суворова! Это пока все инструкции, остальное при встрече.

– А когда… – Я не успела договорить – в трубке раздались гудки.

– Какая прелестная фамилия – Кокошников! – восхитился Петрик. – Кто это? Так и вижу доброго молодца древнерусского фольклорного типажа. Он бел, румян…

– Губами червлен, бровьми союзен, – пробормотала я. – Не знаю я никакого Кокошникова…

«Дзынь!» – звякнула эсэмэска.

Доронина прислала мне контакт И. М. Кокошникова.

– Хоть бы расшифровала это «И Эм», – посетовала я. – Как к человеку обращаться? Иван Михайлович? Игорь Максимович? Ипполит Матвеевич?

– Илья Муромец? – подсказал Петрик, все еще оставаясь в плену фольклорного образа.

– Очень странно звонить человеку, о котором не знаешь ничего, даже его имени, чтобы поговорить неизвестно о чем, – пожаловалась я, набирая присланный Дорой номер.

– Да! Слушаю! – как-то нервно отозвался И Эм Кокошников.

– Господин Кокошников, я по поводу клуба «Дорис»…

– Госпожа Доронина? Нам с вами больше не о чем говорить! – Мой собеседник отключился.

– Да уж, пообщались, – расстроился Петрик. – Ничего не прояснилось!

– Почему же, кое-что стало понятно, – не согласилась я и, отложив мобильник, левой рукой вытянула чистый лист бумаги из принтера, а правой – карандаш из стакана. – Первое: Кокошников принял меня за Дору, значит, он плохо знаком с ней, иначе не перепутал бы голоса. Второе: он сказал «нам с вами больше не о чем говорить», значит, какой-то разговор у них с Дорониной уже был, и Кокошников считает тему исчерпанной… Петя, у меня есть предположение. Может, Кокошников – это тот тип, который приходил к нам вчера? В сером костюме и черных туфлях?

– Не вижу, как это можно проверить. – Петрик задумался. – Хотя… Перешли-ка мне его контакт!

Я перебросила ему Дорину эсэмэску с номером телефона загадочного И Эм, и Петрик тут же послал на него вызов.

– И что ты ему скажешь?

Дружище приложил к губам ухоженный пальчик, призывая меня к молчанию, дождался проявления жизни в трубке и зажурчал подобострастно и льстиво:

– Салон-магазин деловой мужской одежды из Италии «Вечный Рим» сообщает о беспрецедентной скидке на костюмы коллекции осень-зима 2021-22-го и классическую демисезонную обувь, хотите получить приглашение на закрытую распродажу? – Он замолчал и улыбнулся, показал мне большой палец. – Прекрасно! Если вы сообщите ваши предпочтения и параметры, наши консультанты позаботятся о том, чтобы подготовить специально для вас расширенное предложение.

Петрик тоже взял карандаш, перевернул мою бумагу и что-то записал на обороте.

– Вуаля! – торжествующе объявил он, закончив разговор. – У него рост сто восемьдесят сэмэ, костюм желателен сорок восьмого размера, серого или синего цвета, туфли – сорок второго, черные или темно-коричневые. Все совпадает, похоже, этот Кокошников – действительно наш вчерашний гость. Я молодец?

– Ах, какой ты молодец, возьми с полки огурец, – ответила я одной из прибауток покойной прабабушки Зины. Она лихо рифмовала все, даже свои нотации, современные рэперы обзавидовались бы. – Что ж, если вчера к нам приходил Кокошников, то у меня есть одна идея…

Я тоже взяла мобильник, нашла в списке контактов нужный и позвонила.

– Суворова! Люсюсь наш незабвенный! – преувеличенно радостно загорланил мужской голос в трубке.

Он был бы приятным, если бы не это дурацкое «Люсюсь». Когда меня так называют, я чувствую себя опущенной ниже уровня моря.

– Олежа, не говори обо мне как о дохлой рыбе!

В трубке захохотали:

– Ну ты же смылась от нас! Была – и сплыла!

– Я не смылась, меня уволили, как и всех остальных. И я не сплыла, а устроилась на другую работу.

– Как и все остальные, – уже спокойнее согласился Олежа – мой бывший коллега по медиахолдингу. – И чего ты звонишь? Надеюсь, не хочешь стребовать с меня должок? Подумаешь, какая-то пара тысяч, для тебя с твоей новой работой это наверняка сущие пустяки, тогда как у нас на информационном фронте и такая мелочь может спасти умирающего бойца.

– Не похож ты на умирающего. Голос крепкий, радостный…

– А так? – Олежек в трубке застонал, захрипел и затих.

– Воскресни, я не буду требовать вернуть долг, – успокоила я артиста. – Наоборот, подброшу тебе еще денежку, если ты кое-что для меня сделаешь.

– О? Я восстал и обратился в слух!

– Я сейчас тебе аудиозапись пришлю, она грязная – за помехами голосов не слышно. Если сможешь почистить так, чтобы получилось разобрать слова, я прощу тебе долг и еще приплачу за работу.

– Помехи какие? Механические? – Бывший коллега прекратил придуриваться и заговорил деловито.

Олежек классный звукарь, он после развала нашего холдинга работу даже не искал – за него три радиостанции дрались в кровь.

– Громкий хруст помятого-пожеванного конфетного фантика, – объяснила я.

– Кто-то жрал конфеты вместе с фантиками? – встревожился бывший коллега. – Люся, если твои дела настолько плохи, я могу поговорить с начальством, нам нужны ведущие эфира…

– Спасибо, Олежек. – Я почти растрогалась. – Нет, у меня все в порядке, во всяком случае я не голодаю. Сможешь глянуть мою звукозапись безотлагательно?

– В обед смогу. Присылай. Но за срочность оплата будет по повышенной ставке, согласна?

– Зря ты ему сказала, что не голодаешь, теперь придется раскошеливаться, – попенял мне Петрик, когда я закончила разговор с Олежеком и отправила ему вчерашнюю аудиозапись.

– Дора заплатит.

– Дора? Заплатит? Ха! Ты будто не знаешь, какая она скупердяйка. Нет, конечно, если ей убедительно обосновать необходимость затрат, она заплатит, но будет долго и нудно оплакивать каждый потраченный грош…

– Тогда я сама заплачу Олежеку. Думаю, это будет недорого, двух-трех тысяч хватит.

Я задумалась, припоминая, много ли осталось от моей зарплаты после вчерашнего похода по магазинам. Надо же еще за квартиру заплатить и на еду что-то оставить…

«Срочно нужна какая-нибудь шабашка! – встрепенулся мой внутренний голос. – Тем более сейчас и время на это есть: пока Доронина где-то пропадает, работы в клубе не будет, разве что по мелочи – постик-другой в «Инстаграме» тиснуть…»

– А что это мы тут сидим? – Петрик тоже сообразил, что в отсутствии начальницы в офисе делать нечего. – Пойдем гулять, смотри, какая погода хорошая. Прогулки на свежем воздухе очень улучшают цвет лица!

Мы взяли у соседей в кофейне по большому стакану латте навынос и устроились на лавочке в ближайшем сквере, любуясь фонтаном и цветущими яблонями.

Весна в этом году выдалась прохладная и дождливая, но наконец-то установилась та дивная пора, когда хочется с чувством воскликнуть: «Остановись, мгновенье, ты прекрасно!» Но делать это не имеет смысла, потому что и договорить не успеешь – наступит жаркое южное лето.

В наших широтах весна не задерживается, она ускоренно и досрочно сдает вахту следующему сезону. У нас даже туфли и тренчи носить некогда – можно на ходу переобуваться из ботильонов в босоножки.

– Зря я купила новые туфли, – посетовала я вслух. – Надо было босоножки брать.

– Босоножки ты тоже взяла, – напомнил Петрик.

– Всего одну пару! Надо бы две.

– Много чего надо бы, – согласился Петрик. – Где только денег взять на все… Слушай! – Дружище оживился, отставив стакан с кофе. – А как ты относишься к той лапше, которую вешает на уши доверчивым теткам наша милая Дора? Типа, если вам для счастья не хватает денег, просто пошлите соответствующий запрос мирозданию – и оно все решит?

– Я пробовала, – призналась я, – но нужно либо посылать по-другому, либо знать точный адрес мироздания… У меня не получается.

– Давай попробуем вместе, – предложил Петрик. – Типа, удвоим сигнал. Проверим силу коллективной молитвы! Поставь свой стакан, сядь поудобнее, глаза закрой… Представь кучу денег…

– Куча – это слишком расплывчато, давай конкретизируем, чтобы четко озадачить мироздание. Попросим пять тысяч, этого хватит и мне на босоножки, и тебе на что-нибудь.

– Какая же это куча – пять тысяч рублей? Очень мелкими купюрами, что ли? – выразил недовольство дружище, но настаивать на увеличении суммы не стал, поскольку речь шла всего лишь об эксперименте. – Хорошо, воображаем пятерку. Одной бумажкой. Три-четыре, начали!

Я вообразила пятитысячную купюру – красно-оранжевую, с изображением достопримечательностей города Хабаровска. Воображаемая денежная бумажка осенним листом падала с неба, кувыркаясь и поочередно показывая то лицевую сторону с памятником известному государственному деятелю графу Муравьеву-Амурскому, то оборотную – с изящным двухъярусным мостом. Я сосредоточилась, призывая дар небес лечь точно в ковшик моей протянутой ладони…

И тут зазвонил телефон. Я чертыхнулась, вытянула из кармана верещащий мобильник и раздраженно аллокнула в него.

– Люсь, привет, ты сейчас чем занимаешься? – спросил меня брат.

– Призываю деньги.

– И кару на голову того, кто этому помешал! – добавил Петрик, тоже очень сердитый.

– Так я не помешал, а наоборот! – непонятно чему обрадовался Эмма. – Люся, я тут подумал: не продать ли нам рояль?

– Какой еще рояль?

– Не еще, а уже! Тот, что мы нашли на свалке!

– Да кому он нужен? Без струн и части клавиш, в пятнах и со сломанной ногой… Это уже инструмент – бутафория…

– Ой, Люся, не скажи! – заспорил братец. – Какой-нибудь театр и от бутафорского рояля не откажется, немного подшаманить – и он прекрасно будет смотреться на сцене.

– И не забудьте о профессиональных фотографах! – встрепенулся Петрик. – Они же предлагают толстосумам пафосные фотосессии в дорогих интерьерах, так что с руками оторвут наш рояль!

– Наш? – чуточку скис Эмма в трубке. – То есть Петрик тоже претендует на долю? Тогда давайте определимся с ценой, я-то думал выставить рояль на «Авито» тысяч за пять…

Вжух! Я перенеслась в воображаемый мир и выхватила из воздуха красно-оранжевую купюру. Сработало!

– Минимум за семь пятьсот, – сказал Петрик, сделав наценку с учетом предстоящего дележа на троих.

А я подумала: странно, что Эмма не провернул эту коммерческую операцию в одиночку, – и проницательно спросила:

– Ты мне зачем позвонил? Тебе понадобились мое согласие и благословение?

– Мне понадобилась твоя помощь! Я сам не затащу эту гробину в именьице, придется и вам поработать грузчиками! Сможете подъехать поскорее? Я уже тут, на свалке, караулю наш рояль, чтобы его не свистнули. А то умных много…

– Жди, мы сейчас приедем! – пообещала я и, спрятав телефон, залпом допила остывший кофе.

Через полчаса мы с другом уже шагали по проселку, на ходу обсуждая варианты транспортировки инструмента в именьице. Я предлагала не выпендриваться и попросту перенести рояль на руках, а Петрик думал, что можно попробовать катить его, как тачку, на двух уцелевших ногах, оснащенных колесиками.

– Я погуглил: такой рояль, как наш, только целый, весит примерно триста кило, – рассуждал он, – а без начинки, я думаю, килограммов двести…

– Начинка! – Я остановилась и хлопнула себя по лбу.

– Комары? Уже? – встревожился Петрик и застегнул рубашку под горло.

– Не комары, – успокоила его я. – Просто я вспомнила про парня, который лежал в рояле. Ты не думаешь, что это из-за него за нами слежка?

– Не вижу серьезных оснований для подобного предположения. И слежки тоже не вижу! – Петрик демонстративно огляделся, покрутившись вокруг своей оси.

– Эй! Эй! Мы здесь! – Эмма на свалке, к которой мы уже приблизились, неправильно понял Петриково кружение и запрыгал, замахал руками, как Робинзон Крузо при виде паруса.

– Кто – мы? – уточнила я, подходя поближе. – В рояле еще кто-нибудь нашелся?

Мало ли что. Это ведь очень странный рояль. Может, он такой… рояль-самобранка. Как ни откроешь – там сюрприз.

– Я не проверял! – Эмма встревожился, приложился к роялю ухом, деликатно постучал костяшками пальцев и прислушался.

Я подергала крышку – она была все так же заколочена.

– В именьице посмотрим, в приватной обстановке, – решил за всех Петрик. – Ну-ка, беремся и пробуем эту гробину поднять… Ы-ы-ы… Нет, тяжеловато будет.

– А катить по дороге рояль не получится, у него ножки не достаточно широко расставлены, они не впишутся в колеи, – рассудила я.

– Вот потому-то я принес это! – Эмма указал на пестрое полотнище, брошенное к ногам рояля.

– Это же скатерть.

– Клеенчатая! То есть скользкая! И достаточно большая. – Братец засуетился, разворачивая просторную скатерть. – Теперь так: аккуратно, чтобы не уронить, переворачиваем инструмент, укладываем его крышкой вниз и тащим по травке к себе в именьице.

– Отличный план, – одобрила я.

– На раз – переворачиваем! На два – взяли! – командовал Эмма.

– Картина Репина «Бурлаки на Волге»! – поморщился Петрик, но тоже впрягся.

Скатерть оказалась прекрасным средством для транспортировки рояля! За четверть часа мы бодро, со свистом, переместились со свалки к именьицу. Там пришлось немного попыхтеть, потому что ворота уже сто лет не открывались и их створки снизу крепко оплели вьюнки. Но Эмма сбегал в сарайчик за тяпкой и лопатой, и мы справились – затащили скатерть с роялем во двор.

– Надо бы его перевернуть, – сказал эстет Петрик. – Сейчас у него вид не товарный.

Лежащий вверх ногами рояль на скатерке напоминал завидную добычу охотников – скажем, большого черного иберийского кабана. Даже очень большого. И весьма давно уже заваленного, а потому окоченевшего до деревянной твердости.

Мы перевернули его, поставив на ножки рядом с другим шедевром деревянного зодчества – будкой уличного туалета. Примчался Брэд Питт, залез под рояльное брюхо и радостно скалился оттуда, как типичный новосел.

– Если не продадим – оставим тут как оригинальную собачью конуру, – пошутила я.

Но уже через полчаса после того, как мы разместили на «Авито» предложение о продаже «старого концертного рояля, не подлежащего ремонту», объявился первый покупатель. Его встретил и принял Эмма – он по собственной инициативе взялся за новую для себя роль продажника. Мы с Петриком незаметно наблюдали за процессом с качельки в углу двора.

Мужчина в бейсболке с непроглядной трехдневной щетиной, приехавший на дорогом внедорожнике, из-за потрепанного внешнего вида инструмента вроде бы не смутился. Но сразу же попросил открыть крышку и, заглянув под нее (мы заранее позаботились вытащить гвозди), явно расстроился и от покупки отказался. Видно, все-таки надеялся, что инструмент можно будет починить и использовать по прямому назначению. А как его починишь, если невредимым остался только корпус?

Дождавшись, пока Эмма проводит несостоявшегося покупателя, мы сели пить чай с галетами, вареньем и тушенкой. У нас в именьице всегда есть стратегический запас готовых к употреблению продуктов длительного хранения – эту добрую традицию еще прабабушка Зина завела.

Ненасытный Эмма, слопав банку тушенки и вознамерившись перейти к десерту, принюхивался и оглядывался.

– Что ищешь? – спросила я.

– Булочки? – Братец с подозрением поглядел на меня. – Или вы их съели уже, а я и не заметил? Пахло же булочками – ванилью или корицей… – Он смешно зашевелил носом, вынюхивая соблазнительные ароматы.

Петрик не удержался – захохотал и замахал руками на Эмму-вынюхивателя, стирая салфеткой слезинку.

– Булочки… ха-ха-ха… бу-улочки… Я бы даже сказал – конкретные такие булки, размера икс-икс-эль, если не больше!

– Ты это о чем? – уточнила я, кроша галету в розетку с вареньем.

Не дожидаться же милостей, то есть булочек, от природы. Кто хочет десерт, должен сделать его себе сам!

– Ванилью пахло от сдобного толстячка, – объяснил дружище. – Я затрудняюсь определить парфюм, но это точно не «Спешл фо Джентльмен Ле Галион» – там ваниль исключительно в шлейфе и нет животной брутальности, только спокойная мужественность в стиле Пирса Броснана. Может, «Эскапад а Бизанс Олибр»? Там как раз есть такой сладковато-медовый гелиотроп с ванилью…

– То есть булочками пахло от того мужика? – догадался Эмма.

Он вздохнул и попытался стянуть у меня из-под руки розетку с самодельным десертом. Как же!

Я шлепнула нахала по руке:

– Сам себе сделай сладкое!

– Не могу, печенья больше нет.

– Была же целая пачка!

Я посмотрела сначала на столе, потом под ним. Печенья уже не было. Брэда Питта тоже. Из-под рояля доносилось торопливое чавканье.

– Ну, если больше ничего не осталось, мы, пожалуй, пойдем, – вставая из-за стола, сказал Петрик, как Винни-Пух. – Мелкий, ты моешь посуду и ждешь других покупателей. А мы с Люсей идем на речку и будем там загарать, потому что скоро уже можно будет носить шорты, а у нас ноги бледные, как поганки.

До реки от именьица рукой подать, достаточно пересечь дорогу и пустошь, заросшую ивняком да осокой – и вот он, берег. Мы с другом устроились на мостках: я улеглась на принесенное с собой полотенце, а он просто встал – руки в боки, подбородок вверх – лицом в зенит и медленно крутился вправо-влево. Почему-то Петрик думает, что так он лучше загарает. Наверное, ассоциирует себя с курицей в гриле.

Солнышко припекало уже по-летнему, а комары за стремительной сменой сезонов не поспевали. И все было бы прекрасно, но журчание близкой воды неприятно напоминало об утонувшей Афанасьевой. Полежав некоторое время на спине, я перевернулась на живот, подперла подбородок кулаками и уставилась на Петрика.

– Что? – заволновался он. – Я уже красный? Сгораю?

– Не помню, чтобы ты когда-нибудь краснел, – сказала я честно, хотя и несколько о другом. – И в этой связи у меня вопрос: тебя совсем не волнует трагическая гибель Ольги Петровны?

– Кого? А-а-а… Дамы в розовом… Тебе как, честно ответить? Или так, чтобы ты не была шокирована?

– Понятно. Завидую твоей толстокожести. – Я снова перевернулась и села.

Совесть и интуиция, предчувствующая неприятности, пищали и кусались, вполне заменяя отсутствующих комаров. Я ассоциативно почесала пятую точку – неприятности почему-то вечно приходятся именно на нее – и потянулась к сброшенной одежде, чтобы достать из кармана мобильник.

Очень вовремя: в почту уже упало письмо от Олежека с коротким текстом «С тебя два косаря» и ссылкой на аудиофайл в облаке.

Я вывела громкость аппарата на максимум, прошла по ссылке и прослушала запись, над которой звукарь добросовестно поработал. Треск и грохот грозового конфетного фантика он убрал, и теперь стали слышны голоса Доры и ее собеседника. Правда, местами в беседе образовались дыры – очевидно, партию фантика пришлось выдирать с мясом.

Мы с Петриком очень постарались, чтобы заполнить неинформативные паузы.

– Ни при чем! – уверенно заявила Дора.

– Полиция с вами может не со… – возразил ее собеседник.

– «Не согласиться», – расшифровала я.

– Вы знали, чтольгапет… блюд… ха, налить…

– Он матерится и требует выпивку? – не понял Петрик. – А с виду приличный мужчина…

Я отмотала назад, еще раз прослушала этот фрагмент и догадалась:

– Нет, он спрашивает, знала ли Дора, что Ольга Петровна наблюдалась у психоаналитика!

Петрик над моим ухом присвистнул, а Дора в записи ответила:

– Я не вдова… а дробь!

– «Я не вдавалась в подробности», – перевела я для Петрика.

У него нет моего опыта борьбы с хрипатыми дешевыми диктофонами. Я-то, пока была газетным корреспондентом, навострилась расшифровывать аудиозаписи, сделанные бог знает в каких условиях.

– Вы луч, – убежденно сказал собеседник Дорониной.

– Света в темном царстве? – усомнился Петрик, прекрасно знающий Дору.

Я помотала головой:

– Слушай дальше!

– …мните… навам… зывал…

– Что мять? И кто взывал?

– Петь, ну все же понятно: «Вы лучше вспомните, что она вам рассказывала»!

– О чем?

– А я знаю? Слушай!

– …воосо! – Дора повысила голос.

– «Ничего особенного», – расшифровала я.

– А почему она тогда так нервничает?

– Мужик, похоже, настаивает, чтобы она подтвердила, будто Афанасьева была не в себе, – предположила я. – Помнишь, об этом и Бобров нас спрашивал – не вела ли себя дама в розовом как-то странно.

– А! – До Петрика дошло. – Типа, та дама чокнулась и потому утопилась? Отличный вариант для полиции – оформить дело как самоубийство!

– Кокошников – а мы же предполагаем, что это он тут у нас, – постучала я по мобильнику с записью разговора, – на полицейского не был похож.

Мы помолчали, подумали и вернулись к прослушиванию записи. А там только хвостик остался:

– …ветую мол… – сказал мужчина.

– Советует Доре молчать, – предположила я.

– Или молиться! – округлил очи Петрик.

Он любит нагнетать и драматизировать.

– В любом случае ясно, что от Кокошникова, если это действительно он, можно ждать неприятностей, – заключила я.

– Неприятности – понятие растяжимое, – справедливо заметил Петрик. – У меня вчера на костюмных брюках затяжка образовалась – это неприятность. И Афанасьева утопла – это тоже для нас неприятность. А масштаб-то, на минуточку, разный!

– Знать бы, как она утопла, – задумалась я. – Сама по себе или кто-то помог? Крайне важный для нас вопрос.

– Почему? Какая нам разница?

– Ну, Петь, подумай сам: одно дело, если гибель тетеньки – случайность или работа убийцы. И в том и в другом случае мы – клуб «Дорис» – ни при чем. А вот если она сама пошла и утопилась, да еще сразу после нашего мероприятия, то тут впору задуматься: что за сомнительные рецепты счастья предлагает Феодора Батьковна, если ее новая последовательница отправилась не в светлое будущее, а прямиком на тот свет?

– Как жаль, что с нами нет Мишеля, – сказал дружище и покосился, проверяя, не произвело ли на меня упоминание Караваева тягостного впечатления. – С его связями он быстро прояснил бы ситуацию с нашей утопленницей.

Я кивнула, соглашаясь со сказанным. У Караваева множество навыков и знакомств, не совместимых, казалось бы, с мирным турбизнесом. Но он не всегда держал бюро путешествий. Когда-то мой любимый летал в загранку исключительно в составе очень специальных подразделений, потом имел дела с контрабандистами и таможенниками… Короче, у Караваева очень обширные и разнообразные связи.

И с некоторыми из своих добрых друзей под погонами он уже успел меня познакомить!

– А знаешь, что я сейчас сделаю? – Я открыла в телефоне список контактов. – Так, где он тут? Ага, вот! Я позвоню подполковнику Гусеву из ГУВД!

– Гусев, Гусев, – забормотал Петрик, безрадостно припоминая. – Это тот психованный качок с загорелой лысиной, с которым Мишель на охоту ходил? Они еще приперли целый мешок вонючих диких уток и ждали, что мы с тобой будем ощипывать и смолить их на нашей прелестной кухне?

– Он самый!

Гусев с его утками был совершенно незабываем. Когда Петрик собственной эпилированной грудью закрыл ему подступ к нашей газовой плите, подполковник хватался за отсутствующую кобуру с пистолетом, крича: «Уберите этого голубя, пока я и его не пристрелил!» Караваев тогда кое-как разрулил ситуацию, уговорив всех переместиться в именьице, чтобы обработать и зажарить их с подполковником добычу уже там. Утки, запеченные на углях, были очень даже недурны…

Я позвонила Гусеву на мобильный и, дождавшись бравого «Гусев, слушаю!», сказала:

– Здравствуйте, товарищ подполковник!

– А почему товарищ? Бери выше – друг! – весело загудел в трубке низкий голос. – Подруга моего кореша – моя подруга! И что ты выкаешь мне, Люсенька, когда мы с тобой, считай, уже пуд соли съели!

Да, уток я тогда пересолила, это правда. Но их все равно сожрали полностью, даже косточек не осталось. С нами же Брэд Питт был…

– Я, Вася, с просьбой звоню, – сказала я, перейдя на «ты» и дружески непринужденный тон. – Мне очень нужно знать подробности смерти одной гражданки, Ольги Петровны Афанасьевой. Она едва успела записаться в наш женский клуб – и вдруг погибла, утонув в парковом пруду.

– Ну а тебе-то что с того?

– Так ведь она была одна из нас! Из клуба «Дорис»!

– А это что, как боевое братство? – Гусев недоверчиво хохотнул.

– Вот-вот, совсем как братство, только сестринство! Узнай подробности, а? Я на тайны следствия не покушаюсь, но что можно…

– Лады, копну. Мишане привет передавай. – Подполковник отключился.

– Узнает что-нибудь? – спросил Петрик.

– Будем надеяться.

Мы оделись, собрались, вернулись в именьице и успели как раз вовремя.

У распахнутых настежь ворот стоял фургон, в который два парня в рабочих комбинезонах грузили наш бутафорский рояль. За процессом присматривала строгая дама, похожая на цаплю – длинная и худая, вся в фирменном голубом дениме. Рядом с ней стоял, засунув руки в карманы и покачиваясь с пятки на носок, довольный Эмма.

– Ух ты! Это же Каргопольцева! – Петрик узнал даму. – Она известный ландшафтник, вела у нас семинар в Академии Флористики и Дизайна.

Мы подошли. Я – просто вежливо поздороваться, Петрик – сердечно приветствовать свою бывшую преподавательницу. Заодно поинтересовались тем, какое будущее ждет наш рояль.

– Блестящее, – уверенно напророчила Каргопольцева. – Мы отреставрируем корпус, заменим сломанную ножку и используем эту фактурную конструкцию для композиции из живых растений в зимнем саду. Получится очень органичный переход из оранжереи в музыкальный салон. Я только еще не придумала, что делать с клавиатурой…

– Уберите клавиши и посадите там низкую газонную травку или мох, – посоветовал Петрик.

– Неплохая идея. – Каргопольцева благосклонно улыбнулась своему бывшему студенту. – А вы, Петя, нынче чем занимаетесь? Работаете или в поиске?

Они заговорили на профессиональные темы, и мы с Эммой отошли в сторонку, чтобы не мешать.

– Семь пятьсот? – негромко спросила я брата, по его довольной физиономии догадавшись, что Каргопольцева за рояль уже расплатилась.

– Бери выше – девять! – порадовал меня братец. – Я поднял цену, когда увидел, сколько просмотров получило наше объявление за первый же час. Ты удивишься, но, оказывается, рынок подержанных роялей весьма перспективен.

– Ну, хоть какие-то хорошие новости.

Мы проводили Каргопольцеву с ее фургоном, честно поделили добычу и тут же скинулись, чтобы заказать пиццу и роллы с доставкой.

Возвращаться в город мы не захотели, решили заночевать в именьице – уж очень там было хорошо в гибридную весенне-летнюю пору.

Друг и товарищ подполковник Гусев позвонил мне без четверти восемь. И это воскресным утром! Когда вся страна в едином порыве давит ухом подушку!

– Ммм?

– Ты еще спишь, что ли? Так просыпайся и слушай, что у меня таки есть тебе рассказать, – сказал полковник с интонациями одесского еврея, чем-то очень довольного. – Я дико извиняюсь, если рано, но меня срочно вызвали в управление, а там я закручусь, замотаюсь и обо всем позабуду. Насчет утопленницы вашей…

– Молчите, поручик! Пусть Люся сначала включит громкую связь! – из-за занавески, отделяющей мой спальный закуток, высунулась голова чуткого Петрика.

– Это кто там? Голубь наш? – Голос в трубке посуровел. – Шлепни-ка его!

– За что?! – неприятно удивился Петрик.

– У меня нет пистолета, – пробормотала я, зевнув.

– Рукой шлепни! – потребовал подполковник.

– По попе? – удивление Петрика перестало быть неприятным.

– По губам! Чтобы гадости не говорил! «Поручик» – воинское звание младшего офицерского состава, соответствующее нашему лейтенанту, а мне полковника вот-вот должны дать! Тьфу ты, так и сглазить можно! – заволновался Гусев. – Короче, я чего хотел сказать… Отбой воздушной тревоги, расслабьтесь, все в порядке с этой вашей Афанасьевой…

– Как – в порядке? Она же утонула!

– Вот именно! Вердикт следствия – несчастный случай. Ну, или суицид, это тоже не исключено, но не убийство. Картина такая: гражданочка то ли прыгнула, то ли случайно упала в озеро, а его уже сто лет не чистили, и там на дне полно древесного мусора. Афанасьева ушла под воду, зацепилась пышным платьем за корягу, вынырнуть не смогла – и все, финита! Она ведь еще и пьяненькая была, так что ничего удивительного…