Читать книгу "Под знаком OST. Книга 1"

А в это время Лиля в своей школе, в актовом зале, украшенном гирляндами, флагами и шарами, сдавала важный в своей жизни экзамен, она решила вступить в комсомол. Николай Гусев, комсорг из местного центрального Комитета Коммунистического Союза Молодежи, расположенного рядом со школой, пришел специально на заседание местной комсомольской ячейки, чтобы внимательно выслушать заявления всех желающих и принять в комсомол всех страждущих. Слушая заготовленную заранее речь Лили, он смотрел в заклеенное крест накрест окно, наблюдая за разгрузкой мешков с песком. Москву активно бомбили. Мешки с песком, которыми заваливали окна школы, помогали сохранить стекла. В пространной речи Лили наступила пауза. Гусев обернулся. Комиссия, сидевшая за столом, зевала.

Лиля, нарядная, в бантах и белом фартуке, молчала, потупив взгляд. -Рудина. Продолжайте, мы Вас слушаем.

– Еще за 2 года мы выпустили более 10 стенгазет. Дали три концерта

в военном госпитале, в младших классах провели минуты организованного смеха.

– Смеялись?

– Да…

– М-да. Юмор-это хорошо. Хорошо.

– Кстати, а кто дал характеристику Рудиной?

Гусев обращается к комсомольскому активу. Актив мрачно молчит, пока руку не поднимает Мура Типанова:

– Я и учительница математики Симонова.

Гусев нависает над хрупкой Мурой за столом. Листает досье Лили Рудиной. Мура бледнеет:

– Мура, вы ведь подруги с Рудиной? (неожиданно очень строго)

А как Вы размышляли? Чем вы руководствовались, когда давали ей характеристику для вступления в комсомол?

У Муры начинают «бегать» глаза, она бледнеет еще больше. Николай Гусев разворачивается к Лиле. У Лили заметно дрожит подбородок. Гусев продолжает разглагольствовать, заметно повышая голос: -Лилия, скажите правду, Ваш отец отбывает наказание, как враг народа? Это-правда?

Мура бледнеет, смотрит пристально на Лилю.

– Да. Лиля, как ты могла? (Гусеву) Товарищ Гусев, я ничего не знала (хлюпает носом)

У Лили наворачиваются слезы.

– Но, это же ошибка.

– Ошибка? То есть Вы считаете, что наши советские органы ошибаются в таких вопросах?

Гусев начинает нервно ходить по залу, жестикулируя.

– Враг рвется к Москве! Эвакуация полным ходом, а Вы врете! Малодушничаете! Скрываете от товарищей правду…

– Это-ошибка, папа хороший, он профессор, доктор наук. Это недоразумение. Понимаете?

Лиля выскакивает из зала, хлопнув дверью. Бежит по лестнице вниз, выскакивает на улицу, направляясь к автобусной остановке пригородных автобусов. Утирая слезы, Лиля долго ждет общественный транспорт, чтобы запрыгнув внутрь, уехать подальше от неприятного разговора. Ей кажется, что весь мир: Гусев, подруга Мура и все-все друзья из школы мгновенно отвернулись от нее, узнав о неприятном известии: аресте отца.

Враг народа, предатель-эти страшные слова звучали в ее ушах эхом. Как забыть и как смыть позор, Лиля и вовсе не знала, однако дома, а жила семья Рудиных до сих пор на подмосковной даче, Лилю ждал еще один неприятный сюрприз. Когда девушка сняла пальто и боты, она увидела за столом в гостиной пухлого мальчика и его маму: разодетую даму в меховой пелерине. Это были сын и жена Седова, коллеги профессора Рудина по институту, того самого зама декана Рудина, который то же был рецензентом диссертации ученика Андрея Михайловича: Сергея Пожарского. Пухлый сын Седова ел конфеты: -Семочка, пей чай, кушай конфеты, не стесняйся.

Мадам Седова вела себя очень развязано. Лиле хотелось ей нагрубить, однако в этот момент вошла бабушка Ираида Васильевна

с вареньем в руках:

– У меня еще и варенье есть… Замечательно… Моя фамилия: Седова. Я-жена профессора Седова. Меня зовут: Нина Владимировна. И я хочу осмотреть дом.

– Здравствуйте.

Лиля хмуро садится за стол, наливает себе чай, ест конфеты вместе

с 8-летним Семеном. Мадам Седова тем временем встает, подходит

к пианино в гостиной, открывает его. Делает несколько аккордов:

– Здравствуйте! Ой, Семен, пианино. Иди, поиграй, детка.

Седова подводит упирающегося отпрыска к пианино, тот пытается играть «Собачий вальс», а она вместе с бабушкой Ираидой уходят в коридор, чтобы начать осмотр дома. Лиля, зло посмотрев им вслед, подбегает к пианино и резко захлопывает крышку. Семен начинает хныкать, девочка чуть не повредила ему пальцы. Лиля сует ему в руку пряник, Семен, откусив большой кусок, успакаивается, а Лиля выскакивает на лестницу дома, поднимается наверх, слыша дотошные вопросы Седовой. Очевидно, что бабушка Ираида показывает профессорской жене дом:

– А Вы что? Еще не знаете? Вам не сообщили? Но Ваш дом теперь собственность Академии наук, и по решению академжилкомиссии он передан моему мужу для обеспечения его научных занятий.

По этому я хочу его осмотреть. Мы собираемся в эвакуацию. Буквально на неделю. По этому я хочу приготовить дом к отъезду.

– А нам куда деваться?

– А это не мое дело.

Седова раскрывает подвал, видит корзины с яблоками, стеклянные банки с соленьями:

– Подождите, это дом нашего отца, он между прочим-академик.

– Извините, я конечно, извиняюсь, но Ваш отец давно не академик.

– Молчи, не надо..

Лиля резко разворачивается, садится за стол, пьет чай.

– Тебя разрешения не научили просить?

Семен в ее отсутствие опять открыл пианино. Вошедшая Седова зло смотрит на Лилю, гладит Семена по голове.

– Что Вам жалко что ли? Пусть ребенок играет.

– Это наше пианино.

– Кстати, о пианино. Его можно оставить. А мы, когда переедем Сема будет играть. Запишется в музыкальную школу, да, Семушка? (треплет его по голове) Ну, что же. Я теперь предлагаю осмотреть дом, чтобы все по описи было, да?

Лиля всплескивает руками, вскакивает из-за стола, Седова берет за руку Семена. Они встают и идут к выходу. Лиля бросается

к бабушке:

– Бабуль… Сколько пыли… ну, ничего, моя прислуга: Рина отскоблит. Видит мешки с яблоками в коридоре. Седова кивает на мешки:

– Это что такое?

– Яблоки.

– Яблоки с участка? Прекрасно.

Она откусывает от яблока.

Яблоко кислое, Седова кривится, кидает яблоко в жестяное ведро:

– Один мешок можете забрать с собой, второй придается оставить.

Это то же собственность академии наук. (хлопает Семена по спине) Семен, не горбясь.

Седова берет Семена за руку, они идут к выходу.

Лиля кидается вслед, преграждает ей дорогу:

– Вы очумели что ли? Лиля, что за выражение?

– Да мы эти яблони собственными руками сажали!

– Гуля! (Седовой) Извините!

Бабушка Ираида Васильевны сдерживает Лилины нападки.

Но та вырывается, практически выталкивая Седову за дверь, та визжит: -Да, у вас просто мещанско-уголовная среда! Отец-уголовник и она сама сама такая!

– Что?!

Бабушка Ираида еле сдерживает ее порыв:

– Семен, пошли отсюда. Пошли, пошли (хлопает его по спине)

Не горбись! Я сказала, что даю вам два дня на сборы!

(показывает два дня) Два дня!

– Я провожу Вас. Но Седова с сыном уже вышла, хлопнув дверью.

Бабушка Ираида заходит в комнату. Видит надутую Лилю, пьющую чай:

– Ты как себя ведешь?

– А они как себя ведут? Они нас грабить будут, а мы молчать должны? Спасибо, заходите еще! Крыса! Бабуль, надо что-то делать!

Надо бороться. У папы были друзья, давай найдем его друзей.

– Когда его арестовали, Леночка ходила… Просила подписать письмо в его защиту. Никто не подписал. Испугались, понимаешь?

Бабушка Ираида гладит ее по голове. Лиля плачет.

– Я не понимаю, я ничего не понимаю, ба…

– Мы переедем к Эммочке. Она нас на первое время приютит.

Лиля, лучше быть тем, кого гонят, чем наоборот.

– Да, ну тебя. Скажи, что мы еще радоваться должны.

– Скажу! Только ты этого не поймешь.

– Нет, уж щеку подставлять я не буду. Если уж им щеки подставлять, они расплодятся, потому что не кому в рожу кулаком дать.

Лиля побежала рыдать на второй этаж. Бабушка Ираида Васильевна села за стол, и пригорюнилась.

На другое утро Николай Гусев рассматривал зареванное лицо Лили. Лиля явилась в райком комсомола рано утром. Она решила записаться добровольцам на войну, ждала, когда Гусев появится

в коридоре:

– Рудина? Здрасте. А Вы что здесь делаете?

– А где у Вас добровольцев на фронт записывают?

– Что? Ну-ка пойдем. Какой фронт, дура?

– А что мне делать? Я для Вашего общества не гожусь! Людей с чистой совестью и правильными родственниками.

В кабинет заглядывает комсомолец. Он берет свернутую карту со шкафа.

– Здрасте!

– Здрасте! Беседуете?

– Ага, об устройстве противогаза!

– Понятно.

Гусев, который все это время держал Лилю за руку и был к ней непозволительно близко, отдернул руку. Комсомолец хмыкнул и вышел. -Значит, слушай сюда. Слушай сюда. Дам тебе один совет. Я ведь все твое досье прочел, и всех твоих знаю: Риту, Наташу, маму Елену Сергеевну.

Уже через десять минут, Гусев шел с Лилей по улице от райкома комсомола к автобусной остановке. Он искоса смотрит на девушку и вкрадчиво ей втолковывал.

– Вот, что я тебе скажу, Лиля? (он вопросительно смотрит на девушку до тех пор пока она не кивает согласно) Ты пойми, в комсомоле сейчас самая продвинутая молодежь. Как ты будешь дальше жить без комсомола? И без коллектива? Я тебе помочь хочу! Напиши, значит,

в новой стенгазете правду! Отец мне идейно чужой, ты хочешь жить в советском обществе и вступить в комсомол.

Лиля вспоминала слова Гусева, трясясь в автобусе.

Комсорг проводил ее до автобусной остановке, и долго махал ей рукой, думая, что Лиля его видит. Однако девушка закрыла глаза, повторяя, как молитву слова, которые ей сказал Гусев:

– Я считаю, что родные у нас только те, кто является классово близким, мой отец-он мне был чужой.

Дома, в спальне: она долго рисовала газету на ватмане. Ватман был Риткин. Рита защищала свой диплом по хирургии и рисовала человека

в разрезе. Рисуя свое признание авкарелью на обратной стороне ватмана, выводя кисточкой на бумаге буквы, Лиля шептала слова про отца: «мой отец-он мне был идейно чужой». Газета получилась яркой.

На другой день, прикрепляя ее кнопками к стене в райкоме комсомола,

Лиля, дотрагиваясь до букв, поняла, что гуашь еще сырая.

Гуашь мажется, руки Лили пачкаются алой краской.

Еще десять минут и Лиля начинает выступать перед публикой. Собственно, публика все та же. Комитет комсомола во главе с Мурой Типановой, ее подругой. Они все внимательно слушают, о чем говорит Лиля:

– Я считаю, что родные у нас только те, кто является классово близким, мой отец-он мне был чужой. Я не хочу иметь такого отца. Сказав последние слова про отца, Лиля какое-то время чувствует пустоту. Пустоту в душе, ей страшно и противно, слезы наворачиваются на глаза, ком застревает в горле. Гусев с минуту смотрит на девушку, откашливается. Очевидно, что комитет комсомола не ожидал подобной смелости от будущей комсомолки:

– Ну, вот, товарищи, видите-девчонка осознала свои ошибки (подходит к Лиле) ну, что, Рудина?

Прикалывает комсомольский значок к фартуку Лили. Лиля хлюпает носом:

– Я тебя значком не поранил, кстати?

Гусев щелкает ее по носу, и через какое-то время он закрывает свой кабинет, находит Лилю между пролетами лестниц в школе. Она рыдает навзрыд, сморкаясь в платок и обнимая тубус с плакатом.

Гусев осторожно дотрагивается до ее руки, пытаясь успокоить Лилю. Мура, которая последняя спускается по лестнице, понимает, что застукала их в неловкой ситуации. Гусев отдергивает руку.

Через короткое время он оказывается с Лилей в парке. Они просто гуляют, Гусев же вкрадчиво рассказывает Лиле о себе:

– Я ведь, Лиля, из детдома. Ну, так вот, приводят меня к начальнику, ну в смысле, э-э-э, к товарищу Лопаткину. А он говорит, я тебя отпущу, Николай, но дай обещание, как бы тебе в жизни тяжело не было, чужого не брать! Вот так сказал директор детдома, когда я, бывший беспризорник, масло кусок стащил из столовой.

Ну, я дал зарок, дело мое закрыли, вот и ты не поверишь, что с тех пор я даже гребешка чужого с земли поднять не могу. Как отрезало!

Лиля внимательно смотрит на Гусева. Гусев-красивый мужчина.

У него мужественное лицо, легкая небритость, синие глаза ярко сверкают.

– Я понимаю.

Внезапно в Лилю попадает снежок. Снег выпал с утра, когда Лиля ехала в школу поступать в комсомол. Днем он растаял.

Но мальчишки, играющие у стены, кидают в нее снежками еще и еще.

– Лови! (кидает еще снежок) Вот тебе!

Гусев, Лиля и мальчики какое-то время играют в снежки. Лиля, которая только что хлюпала носом, оживляется. Румянец проступает на ее разгоряченных щеках. С нее слетает шапка

с длинными ушами. Гусев вновь надевает ее на Лилю. Девушка кажется ему очень трогательной:

– Шапку одень, одень шапку-простудишься. Эх! Что ты понимаешь? Москвичка! Ничего ты не понимаешь, у тебя еще «понималка»

не выросла (роется в кармане) Держи! Гусев протягивает ей железную банку с монпансье. Лиля открывает и видит разноцветную россыпь.

– Ух ты. Николай! Монпансье. Прям, как до войны…

Лиля краснеет. Она неожиданно называет Гусева по имени. Но Гусеву это даже нравится, он надевает шапку на голову Лили.

– Ничего, сейчас фашистов перебьем и накупим Вам, девчонкам, монпансье.

– Николай, а Вы меня считаете предательницей?

– Это не 5-минутный разговор. Пригласил бы я тебя на чай.

Только к чаю ничего нет. Короче, отец тебе классово чужой.

Неожиданно для Лили он крепко ее целует. Лиля целуется впервые. По этому зажмуривается от счастья.

А в это время, Рита и бабушка Ираида Васильевна уже собрали вещи на даче. Тюков и чемоданов много, однако почти все можно загрузить на тележки. Окна на террасу заколочены и закрыты большими тряпками. Рита тревожно смотрит вдаль, они с бабушкой присели на дорожку:

– Надо ехать.

– Надо что-то сделать, чтобы Леночка и Ната, когда вернулись могли нас найти.

– Адрес, да! Надо соседей предупредить, вообщем оставить Николаевским и Шихтам наш новый адрес.

Рита находит в выдвижном ящике чернильницу-невыливайку и ручку

с пером. Неожиданно входит Лиля. Она раскраснелась от мороза, глаза сияют. В руке-тубус. Ей хочется немедленно рассказать

о своем романе с Гусевым. Однако, увидев унылые лица бабушки и сестры, она осекается. Садится на чемодан:

– Николаевские в эвакуации. И Шихты то же. Я вчера узнала. Ты, Рита, со своей работой ничего не знаешь…

– Присядь на дорожку!

Рита встает, надевает теплое пальто, однако видит в углу большой Кремль, сделанный из спичек.

– Ой, это же папино. Чуть не забыли, давай возьму.

Рита кладет домик на тележку, вытаскивает ее из дома.

За ней выходит бабушка Ираида Васильевна в полушубке. Лиля гасит свет, грустно смотрит в окно, ведущее на террасу. Вздыхает, выходит вслед за бабушкой и сестрой.

В доме какое-то время темно, пока неожиданно внутри свет далекого прожектора освещает брошенное черное пианино на даче. Слышен нарастающий гул, заходящих на крутые виражи в небе, самолетов. Однако звук вскоре стихает, а вдалеке раздается канонада от падающих снарядов, атака идет минут 10. Затем все стихает. Бывший Дом Рудиных погружается в темноту.

А тем временем тетя Эмма уже открывала дверь своей московской квартиры, Эмма Ильинична жила в переулке на Мясницкой,

в старинном двухэтажном домике с круглым двором. Когда старинная подруга Ираида сообщила о выселении с академической дачи, она тут же предложила ей самой и ее внучкам свою жилплощадь.

Уже через минуту после того, как дверь была открыта, гости дружно снимали свои пальто:

– Бабуль, садись… Устала?

Бабушка Ираида Васильевна села на стул за столом в гостиной,

Рита и Лиля стали заносить вещи, пока тетя Эмма наливала чай из чайника старинной подруге:

– Проходите (машет девочкам) Проходите. А вещей-то, а вещей.

Куда же я их всех распихаю?

– Совсем стеснили мы тебя, Эммочка!

– Молчи, дай поворчать! Так мне пилить некого. А сейчас я ух! (потирает руки)

Тетя Эмма смотрит, как девочки заносят вещи в комнату:

– Будешь сидеть и отдыхать! А сейчас будем соображать. Девочки, заносите вещи. Заносите сюда! (наливает чай бабушке Лиза) Сядь, я сейчас тебя чаем буду поить! Так давайте вот сюда пока сложите.

Девочки размещают вещи в квартире тети Эммы. Она показывает им комнату, в которой они будут жить:

– Так, ну где ты там? Лиля, Рита-вот в этой комнате мы можем бабушку поместить (вытаскивает ключи, открывая дальнюю комнату) комнаты сторожить… Сами соседи в эвакуацию уехали, а ключи мне.

Вот и пригодилось.

Девочки смотрят на комнату, заваленную всяким барахлом. Тетя Эмма снимает вещи с кровати:

– А вас куда не знаю. Там их вещи. Хлам! Все свалили, когда уезжали. Тетя Эмма ведет их в гостиную, усаживает за стол:

– Давайте так, девки, чаю попьете и (кивает на шкаф) двигайте шкаф туда, к стенке. Будет место для Вас на раскладушке. Заносите вещи сюда. Лиля отхлебывает чай, потом вскакивает и бежит в коридор за вещами. Заносит Кремль из спичек внутрь.

– О! Папины поделки. Помню, помню… Кремль из спичек.

Рита допивает чай и начинает затаскивать вещи вслед за Лилей. Но раскладывая тюки, она натыкается на тубус Лили. Рита достает из него плакат, нарисованной ее к защите диплома в мединституте, с интересом рассматривает рисунки на обратной стороне. Хмурится.

– (бабушке Ираиде) О, гляди, мужчина… В разрезе. Красота! Кто нарисовал? Рита или Лиля?

– Я, тетя Эмма!

Рита кивает, подтверждая что именно она рисовала человека

в разрезе, переворачивает газету и рассматривает признание, читает то, что нарисовано Лилей: «Отречение. Я, Лилия Рудина, письменно заявляю, что порвала со своим отцом, так как он мне идейно чужд» (Лиле) Лиля, ты отказалась от папы?

Лиля раскладывает вещи. Рита смотрит на комсомольский значок на ее школьном фартуке:

– Я не отказалась, я сделала вид.

– И в комсомол вступила.

– А что? Между прочим, в комсомол сейчас вступает вся передовая советская молодежь.

– А ты, значит, у нас-передовая!

Рита подходит к Лиле ближе. Смотрит на нее гневно, рвет газету на мелкие кусочки. Лиля охает:

– Ты кто такая?

– Сестра. Старшая. Неожиданно свет в гостиной мигает. Быстро, быстро, пока и вовсе не гаснет.

Тетя Эмма охает, включает радио, воткнув в розетку вилку на крученном проводе. По радио идет сводка:

«Воздушная тревога. Воздушная тревога.

Просьба покинуть помещение и проследовать в ближайшее бомбоубежище»

– О, господи, опять… Как надоело. Девочки, быстро, быстро… Ираидочка, пошли. Метро здесь близко, там бомбоубежище. Успеем!

Ираида Васильевна быстро поднимается, идет к выходу, накидывая опять полушубок. Девочки одеваются, идут за бабушками:

– Мешок с сухарями у меня всегда с собой. Быстро не успеем. Давай вперед.

За окном включается и начинает выть сирена. Очевидно, что надо торопиться

– Что же делать?

– Что делать? Скорее надо в метро и все!

Тетя Эмма выталкивает Ираиду Васильевну и девочек за дверь. Гасит свет, закрывая на замок. В квартире с окнами, заклеенными крест на крест, какое-то время темно. Пока неожиданно не начинается нарастающий звук заходящих на разворот самолетов. Еще через минуту раздается звенящий, тонкий звук летящего к земле снаряда. Близкий звук взрыва сотрясает стекла. Когда бомбежка прекращается, квартира тети Эммы погружается в полную темноту. Рита еще долго прислушивается к звукам летящих бомб в своем воображении, пока из состояния задумчивого транса ее не выводит голос медсестры Тани. Рита в госпитале, за столом, в комнате ординаторов. Таня пришла развешивать постиранные бинты и увидела, как новая врачиха делает эскизы, сидя за столом.

– Что это Вы там рисуете?

Рита вздрагивает, из ее рук выпадает простой карандаш. Она задумалась, пока рисовала эскиз строения тела человека. Вопрос Тани вывел ее из оцепенения.

– Строение бедра, у меня в институте четверка была… по анатомии человеческого тела.

Рита продолжает сосредоточенно рисовать, Таня отходит к тазику с мокрыми бинтами:

– А нарисуйте мое бедро! У меня то же бедро ничего себе. Крутые, мы с Вами в коридоре повесим. Пусть бойцы изучают.

– Таня!

– Я, Маргарита Андреевна, когда к ним в палату вхожу, красивая,

с прической, вся такая довоенная, они даже стонут меньше, я своей внешностью можно сказать боевой дух поднимаю. И приближаю нашу Победу!

– Ну, хватит, Таня!

Рита встает, подходит к зеркалу на стене, смотрится в зеркало, надевая шапочку.

– Ну, Вы прям как не врач, а институтка, но Вы мне этим очень нравитесь.

– Обидно, я ведь оперировать могу.

– А вместо этого.

Рита вздыхает, смотрясь в зеркало. Внезапно вбегает Люба, дежурная медсестра:

– Маргарита Андреевна, Антонов требует. Срочно!

Люба и Рита выбегают в коридор. Таня пожимает плечами, продолжая стирку бинтов в тазике:

– Раненного привезли минометчики. Мина в животе. Не разорвавшаяся. У Антонины истерика.

Люба ведет Риту наверх в операционную. Они проходят кровати

с лежащими на них раненными. В операционной: Антонина, ассистирующая Антонову. Она отказывается участвовать в опасной операции:

– Я-медсестра, а не сапер! У меня трое детей по лавкам.

Вы их кормить будете, если мы взлетим наверх?

Антонина выбегает из операционной. Рита надевает маску, поправляет шапочку, подходит к операционному столу, на котором лежит раненный боец Маркин с торчащей миной из живота:

– Наркодозатор Антонина уже в штаны наложили. Приказывать не имею права.

– Надо наркоз, три новокаина…

Люба слышит, подбегает к столу, набирает в шприц новокаин. Протягивает шприц Рите, которая уже склонилась над раненным, лежащим без сознания.

– Хотели работать, получайте! Он рассматривает так же рану с торчащим снарядом, склоняясь все ниже над пациентом.

– Как патруль мог его пропустить? Не могу понять. Через всю Москву!

В госпиталь, в центр города. С миной!

У Любы от ужаса округляются глаза. Она охает:

– Саперы должны приехать, я вызывал. Но они пока приедут, у нас этот минометчик или концы отдаст, или…

– Наркоз! Люба, еще! И скальпель.

Люба протягивает шприц с новокаинам Рите. Рита вводит наркоз. Антонов медленно вынимает мину из раны. Мина идет наружу медленно, цепляясь металлическими крыльями:

– Или мы взлетим тут вместе с ним, к едрени матери.

– Надо рассечением.

– Вот дивчина. Скала!

Рита берет щипцами мину, медленно идет к выходу, Люба вжимается

в стену:

– Продолжайте, Петр Иванович! Я отнесу ее на задний двор.

Рита выбегает из операционной. Антонов склоняется над Маркиным.

– Ну, что? Братец, ты на нее теперь молится должен, если бы не она, мы с тобой на твоей мине прямиком в райские гущи…

Рита бросает мину в ящик с песком. Через короткое время раздается короткий и глухой взрыв. Антонов вздрагивает, отходит от пациента. Смотрит на Риту в окно, заклеенного крест накрест, когда она возвращается в операционную, Антонов уже курит у открытой форточки. Рядом с ним на подоконнике-гранённый стакан со спиртом.

Увидев Риту, он быстро выпивает стакан.

– Работы теперь у тебя будет-взвоешь!

– Не взвою…

Рита разворачивается и выходит. Антонов продолжает выпивать. Вечером, когда Рита идет домой в квартиру тети Эммы, она почти улыбается. В ее руках-молитвенник. Она, периодически посматривая

в него, молится.

– Отче наш! Иже еси на небесах! Да светится имя твое. Да придет царствие твое. Господи боже, милостивый! Благодарю тебя, господи!

Странная девушка, которая шепчет молитву, вызывает удивление патруля.

– Девушка, остановитесь (просит) Пропуск!

Рита останавливается, вытаскивает свой пропуск для госпиталя.

– Вот..

– С кем это Вы, гражданочка, вслух говорили?

– С господам богом! У меня раненный выжил…

– Поздравляю! А с богом поаккуратней (протягивает пропуск)

У нас его давно отменили (патрулю) Идем, надо к утру район обойти…

Патруль разворачивается и уходит в ночь.

Снег быстро заметает их следы, а Рита, коротко смотря им вслед, молится, улыбается и растворяется в зимней темноте.

Глава 5. Третий рейх. Город Вольф. Германия. Декабрь 1941.

Раннее утро. Свет сочится сквозь жалюзи. Рядом с Натой звенит будильник. Ната вскакивает на кровати, трет глаза, быстро надевает клетчатое платье с белым воротником. Бежит к старинной, чугунной плите. Плиту еще надо раскочегарить. Усилиям Наты она «отвечает»

с трудом: уголь, загружаемый в жерло печи, разгорается не сразу.

И вскоре Ната, успевшая взболтать яйца, муку, воду в миске, печет блины на сковородке. По просьбе фрау Дианы Кернер Ната должна была подавать завтрак к 9 утра.

Однако блины горят. Ната чертыхается. А ведь еще нужно все это красиво разместить на сервировочный столик. Ната волнуется, все же первый рабочий день. Но наконец-то завтрак готов. Кофем уютно пахнет на кухне в подвале дома фрау Кернер.

Она садится в гремучий, пыльный, с сеткой рабицей подъёмный лифт, который везет ее из подвального помещения на первый этаж дома. Семья Кернеров не в полном составе. За столом нет герра Кернера и Филиппа, его еще надо разбудить. В гостиной, за красивым деревянным столом, накрытым белой скатертью, сидят: фрау Диана Кернер, жена профессора Кернера и фрау Кристен Кернер, мама герра Кернера. Ната ставит блины и розетку с вареньем на стол, начинает наливать кофе в чашки.

– Вы понимаете, что пять минут опоздания это проступок?

А 15 минут-это преступление? Вам это в Советах не объяснили? -Извините.

– Налей мне, пожалуйста, сначала кофе. И иди, разбуди моего внука! Ната наливает Фрау Кернер кофе из красивого серебренного чайника. Фрау Кристин Кернер, сидящая в инвалидном кресле, смотрит на нее сердито. Ей явно несимпатична русская прислуга.

Ната поднимается в детскую к Филиппу. Он еще нежится в кровати.

– Герр Кернер! Просыпайтесь. Пора!

Ната садится на кровать, легко хлопает по плечу Филиппа. Тот злится.

– Ты меня ударила, я все маме скажу!

Ната машет рукой, встает, включает радио в углу. По радио играют бравурные немецкие марши.

– Я думала немецкие мальчики храбрые, а они, если что маме жалуются! Вот русские мальчики никогда не жалуются.

Филипп ничего не понял, но быстро встал и побежал вниз прямо в пижаме. Ната убирает его кровать. Уже через десять минут младший Кернер сидел за общим столом. Когда Ната спустилась вниз, он начал строить Нате рожицы, пока она клала ему на тарелку блины.

– Мой мальчик, не горбись… (Нате) налей кофе фрау Кристин.

Фрау Кристен Кернер зло смотрит на Нату, которая наливает ей в чашку кофе. У старой фрау плохое настроение. Когда Ната ретируется из гостиной, она неожиданно задает вопрос.

– Ты слышала, что случилось с врачом нашего Филиппа? Якобом?

Его посадили. Посадило гестапо (пауза) Причина была в еврейских корнях Я вчера, узнав эту новость, порвала все свидетельства о рождении моего сына и твоего мужа, он рожден от немца, а я-его вдова.

– Простите, но я знала за кого выхожу замуж.

– Не болтай при русской прислуге! Она отлично знает немецкий.

– Я-немка! И не позволю здесь говорить о евреях. Поняла? (пробует кофе)

– Тьфу… Гадость. Следующий раз-ты проследишь

за кофе.

Тем временем Ната вернулась в свой подвал и почти расплакалась. Опаздывать Ната не любила, но тон мамы хозяина дома, ее покоробил. Через час нужно было забрать пустую посуду из гостиной, и чтобы не опаздывать, Ната поставила старый будильник с циферблатом на:10—00. Руки еще дрожали, и чтобы как-то успокоиться, Ната села за кухонный стол и стала перебирать гречку, отделяя черные зерна от коричневых. Занятие было методичным, и вскоре она успокоилась. Время текло медленно, посмотрев в морозное окно, она увидела что окошко растаяло. И в нем был виден кусочек дома напротив и парк, чем-то напоминавший ЦПКиО Горького, в котором Ната последний раз встречалась с Мишей. Она прослезилась, машинально взяла со стола коробок спичек и стала крутить в руках, потом высыпала спички на гладкую, деревянную поверхность и выложила слово: Москва.

Задумалась, а потом начала складывать из спичек домик с крышей, окошками, похожий на тот, что был сломан в предбаннике душевой сортировочного лагеря под Щеценом. Звук подъезжающей машины вывел ее из задумчивого состояния. Приехал профессор Кернер. Фрау Кернер идет открывать дверь. На пороге был ее муж. Таксист вносит его саквояж. Ставит рядом, герр Кернер расплачивается.

– Поставьте вещи (протягивает деньги) Это для Вас.

– Спасибо, всего доброго…

Таксист ушел, а из другой комнаты выбежал Филипп, он бросается на шею к герру Кернеру. Эдвард Кернер подхватывает его на руки.

Сын демонстрирует ему выпавший зуб.

– Смотри у меня выпал зуб.

– Да, да… я вижу дырку.

Герр Кернер целует сына, ставит его на пол. Тот убегает. В дверном проеме показывается инвалидная коляска, в котором сидит фрау Кристин Кернер.

– Здравствуй, мой мальчик! Ты вернулся…

– Мама!

– Хорошо, что ты уже дома. Я все знаю про Якоба. Соседи рассказали. Диана была не в курсе, однако я ее поставила на место.

И объяснила, что гестапо может арестовать любого гражданина Третьего Рейха.

Герр Кернер целует мать, проходит в гостиную.

– Мама, я отлично знаю о своих корнях. Тружусь на рейх и советую тебе замолчать.

Однако фрау Кристин Кернер, скрипя колесами коляски, ехала за ним и методично втолковывала.

– Хочу сказать, что Диана привела русскую прислугу. Она теперь у нас убирается. И все потому чтобы она сама не хочет исполнить свои обязанности. Но самое страшное, что теперь русская занимается нашим мальчиком. Ты должен разобраться с этим сын.

– Разберусь обязательно! Дорогая, я скучал по тебе и сыну.

Через полчаса вся семья: фрау Кернер, герр Кернер и фрау Кристен Кернер пили чай в большой комнате для приема гостей, когда в нее ворвался сын Кернеров с домиком из спичек. Домик подарила ему Ната.

Филипп с детства любил заглядывать в подвал кухни к горничным. Только на его памяти в их семье менялась прислуга: толстая Брунгильда, немка из Бремена, худосочная полька Эдита из Лодзя, хохотушка Олеся, украинка из Львова. И вот теперь Ната. Тонкая русская, которая неплохо говорила по-немецки, ему сразу понравилась. Заглянув к ней на кухню, Филипп увидел маленький спичечный домик, который девушка смастерила своими руками и тут же стал умолять Нату подарить поделку. Получив домик в руки, Филипп побежал к родителям хвалиться подарком.

– Папа, смотри, это я от Наты получил подарок.

Филипп садится к отцу на колени. Тот внимательно рассматривает домик в руках у сына. Фрау Кристен Кернер подъезжает на инвалидной коляске поближе к герру Кернеру. Берет домик из рук Филиппа. Брезгливо его рассматривает.

– Какая гадость… Сын, ты должен запретить горничной дарить подарки моему внуку.

Однако именно эти слова слышит Ната, которая привезла на сервировочном столике чашки, тарелки, на них варенье, десерт на большом блюде и молоко в кувшине. Герр Кернер смотрит на русскую горничную с интересом. Ната заметно побледнела, по этому профессор Кернер моментально понял, что новая прислуга понимает немецкий язык и ей были неприятны замечания фрау Кристин Кернер.

Он осторожно спускает Филиппа со своих колен, встает из-за стола и машет Нате рукой.

– Идите за мной.

Ната торопливо ставит на маленький столик: вазочку с вареньем, тарелку с десертом, кувшин с молоком и идет в кабинет профессора, оставляя Кристин Кернер и Диану Кернер вместе с Филиппом пить чай с десертом; пока она заходит в кабинет к профессору антропологии.