Читать книгу "Под знаком OST. Книга 1"

себе воды местного водопровода, который размещался на

улице для удобства тех, кто любил с утра быстро умыться и

почистить зубы. Но тут же в дверях он столкнулся с бывшей знакомой из вагона. Не смотря на вялый окрик конвоира, девушки не смогли

сдержать эмоции и бросились друг к другу на шею.

– Живая! Сонька, боже мой…

Девушки вошли в барак в обнимку. Солдат хмыкнул, на территорию

женской половины заходить патрульным строго воспрещалось, однако он

увидел надзирательницу в форме и с дубинкой в руках и помахал ей

рукой. Впрочем к нему быстро подошел его приятель, тот самый, первый

конвоир, который благополучно сдал аусвайс Наты в комендатуру и

позвал его ужинать.

– Эй, Аксель, ты на ужине был? Нет! Ну и как, вкусно? Да…!

Солдаты, забыв о Нате, двинулись в сторону столовой, где кормили

всех: остовцев, и надзирателей, а на Наташу с Соней Мальцевой

набросилась местная надзирательница с палкой.

– Чего встала? Пошла, пошла! (девушкам) Вот новенькую Вам привели.

Соня машет Наташе рукой, чтобы она устраивалась с ней поближе.

Вчера одну из остовок перевели в больничный лазарет и койка: нары

освободились. Надзирательница достает из шкафчика комлект-белья и

дает его Наташе, чтобы та застелила себе постель:

– Иду. Спасибо! Давай.

Наташа, улыбаясь Соне, застилает свою постель рядом. А тем временем

у стола начинается неприятная потасовка. Ирина: рослая, деревенская

девушка, главная в бараке, устроила драку с щуплой остовкой из-за

куска сахара, который выдавался девушкам после ужина. Ирина самолично занималась распределением сахара и была дико недовольна, что он попал в руке обычной работнице и та решила распределять все сама. Надзирательница пытается остановить их драку.

– Ты чего мне дала?

– Что могла, то и дала.

– У ну-ка тихо!

– Знаешь, ты сама ешь то, что мне дала! Поняла?

– Руки убери…

– Я тебе ща уберу.

– Так в чем дело?

Драка разгорается серьезная, девушки дубасят друг друга по

голове, выдирая волосы клочьями. Надзирательница с трудом

прекращает потасовку, ударяя Ирине и второй щуплой остовке по

голове дубинкой. Раскрасневшаяся Ирина хлопается на нары рядом

с Соней и Наташей. Видит, как девушка застилает себе новую

кровать, рассматривает ее холенное лицо, тонкие руки.

Девушка явно городская, ее клетчатое фирменное платье выдает Нату.

Остовки на химзаводе носили серые мышиные платья и такие же серые

халаты с синими нашивками OST. Красивые клетчатые платья с белыми

воротничками носила только немецкая прислуга. Ната явно

прислуживала фашистам, работая в квартирах или в домах у бауэров.

У Ирины этот тип остовок вызывал стойкую неприязнь, ее саму не

брали в хорошие дома, максимум на что она могла претендовать-это

работа у баэура в поле. Языка немецкого она не знала, а вот

здоровьем отличались отменным. Впрочем это была мечта самой

Ирины, но она сразу попала на завод. И мечтать о хорошей и сытной

жизни на задворках немецкого крестьянского дома или немецкой

квартиры могла только во сне.

– Это кто? Опять к нам?

Остовки шептались между собой, обсуждая вид Наташи, громко и

по-хамски вела себя лишь Ирина.

– Смотри, смотри, еще новенькая…

– И так полно людей! Обалдели просто…

– Вечно нам паек урезают, когда новенькие приходят…

– А ты здесь не она! Поняла? (Ирине)

– Почему новенькая к нам?

– А ну цыть!

Надзирательница кивает Наташе, которая уже расстелила свою кровать

и стала разбирать свой чемоданчик, надевая новые

шерстяные чулки. Она выходит из барака. Ирина, увидев, что надзора

больше нет, встает со своей кровати и подходит близко к Нате.

– Значит так, фифа! Опоздаешь завтра на перекличку, накажут всех, а

потом получишь от меня лично по шее. Ясно?

– А можно без угроз? По-человечески?

– Ты чего? Умная что ли?

– Ты по-хорошему объясни, я пойму!

– А? По-хорошему? Счас объясню…

Однако новой драки не случается. Соня гладит Ирину по

руке, успокаивая. Кладет ей сахар в карман. Это-взятка. Ирина

залезает в карман своей кофты, находит сладкое и отходит подальше

от нар.

– Я ей все объясню… (Нате) ты как здесь оказалась?

Ирина хмыкает, грызет сахар, ворчит себе под нос, укладываясь на

свое место. Однако недовольных в бараке оказывается много. Он явно

переполнен, некоторые девушки спят вдвоем на одной кровати. То, что новенькой выделили целое новое место, вызвало у остовок

недовольство.

– И чего нам в барак пихают и пихают?

– У нас еще ничего! Вот во втором бараке вот уже по четыре на нарах спят!

А тем временем Наташа, которая выгрузила все свои вещи на свою

кровать, и устроившись, наконец-то рассматривает саму Соню.

Мальцева, которая сразу попала на химзавод, очень похудела и

осунулась.

– Боже мой, да неважно, как я оказалась здесь! Ты чего худая такая?

Болеешь, что ли?

– Да, ерунда какая… тебя-то кто так? (показывает на синяк под

глазам и кровоподтек у губ)

– Не важно! Боже мой, Соня, я думала, что не увижу тебя никогда.

Родная моя, родненькая…

Наташа порывисто обнимает Соню. Всплывает в памяти испуганные

глаза расстрелянной остовки. Девушка даже зажмуривается от страха.

– А куда ты попала после сортировочного? Я думала тебя расстреляли.

Наташа не успевает ответить. Ирина, которая уже вальяжно

расположилась на своей полке рядом с соседкой Валентиной,

неожиданно громко заявляет.

– Мальцева, ты ей объясни правила. Я из-за нее завтра

на плацу мерзнуть не хочу! (пихает соседку в бок) Валька,

подвинься, чего разлеглась?

– Ир, ты же старшая, ты не знаешь, не слышала, норму нам завтра

увеличат?

– Девочки, давайте спать…

– Спать, спать! Тихо всем, оглашенные.

Девушки оказываются в кромешной тьме. Многие ворчат, но

нечего делать-надо спать, так как завтра бараку 5 встать ровно

в 6—00. Соня залезает на кровать с Наташей, прижимается

к ней, начинает тихо объяснять правила распорядка дня в трудовом

лагере.

– Я тебе все объясню. Здесь главное-порядок. А это твои нары?

– Да! Моя соседка сегодня полы моет в комендатуре и придет под утро,

так что лучше я с тобой полежу. Вообщем, слушай сюда! (шепчет на

ухо) Сушилки в бараке нет. Так что свое пальто клади под подушку.

К утру нагреется. Ох, Наташа (обнимает ее крепко) живая, господи

Тяжело здесь наверное, Сонь!

– Нет! Главное первую неделю продержаться. Потом привыкнешь.

– Ну, стихи пишешь?

– Редко! Когда вспоминаю родных!

– Знаешь, я только сейчас поняла, что у меня никогда не было

подруг. Только сестры.

– А у меня никогда не было сестер. Мама говорила, был бы у тебя

отец жив, были бы у тебя братики и сестренки.

– А отец твой? Умер? Погиб?

– Да! В финскую войну. А мама в августе,41-го. После бомбежки!

(ворочается) Давай спать! Здесь рано будят!

Девушки еще долго шепчутся в тишине, засыпают лишь под утро и

всего-то на час. Подъем в бараке ровно в 5 утра. В 6 утра нужно

было быть на химическом заводе у станка, а ведь нужно еще

причесаться, почистить зубы и одеться, да и успеть поесть.

Еду с утра раздавали прямо в цеху завода, есть надо было быстро и так же быстро приступать к работе.

Надзирательница уже включила свет, тусклая лампочка под потолком еле освещала помещение, бросая жалкий свет на нары, на которых лежали девушки, укрывшиеся одеялом. Ната с удивлением обнаружила, что у многих остовок нет обуви. На ногах некоторых она обнаружила деревянные колодки (сабо),которые стучали по полу так сильно, что будили всех, кто еще старался не просыпаться.

– Работаем, не спим! Что вы как сонные мухи? Двигаемся, двигаемся!

– Ну, все! Пошли. Ната, давай, давай, еду дают. Успеть бы, а то не

хватит.

– Ага, есть охота. Живот подводит.

– А, ну, быстро встали! Кто не успеет, тот есть не будет. Давай, давай, шевелитесь, шевелитесь…

Женщина бежала по бараку и поднимала остальных пленниц.

– Пойдем опоздаем.

– Интересно, сколько хлеба сегодня дадут?

– Сколько не дадут, все съешь!

Надзирательница подгоняла остовок к выходу, легко ударяя их палкой

по спине. Женщины быстро выбегали во двор к водопроводным кранам,

открывали воду, чтобы помыть руки и почистить зубы.

Чистота была залогом Третьего Рейха. Раз в месяц проводилась дезинфекция и прожарка всей одежды в печах. Ежедневно они просто обязаны были умываться: утром и вечером. Для этого выдавались: кусок мыла и зубной порошок. Раз в неделю остовки обязаны были ходить

в местный душ и мыть голову, обрабатывая ее специальной смесью от вшей.

– Тут по одному быстро распределились…

– Я впереди стояла.

– Нет, я…

– Не ссорьтесь, девочки, всем достанется…

Надзирательница выдавала мыло каждое утро, доставая по кусочку из

большого мешка. В этот раз, из-за вновь прибывших в барак

пяти человек, расположенных по соседству с бараком Наты и Сони,

у водопровода образовалась толпа тех, кому кусок мыла выдавался

впервые.

– Следующий, следующий, следующий! На, держи так! Следующий и быстрее!

И лишь после того, как вся толпа остовок умылась, причесалась и

помыла руки, надзирательница, ударив в гонг, установленный тут же

у умывальников, пригласила всех получить утренний паек

еды:

– галеты (пачка соленного печенья),100 г масла, чай, разлитый в бадью, который разливала по кружкам местная повариха из остовок.

Девушки шептались.

– Пошли, сядем туда..

– Ага, на ящики.

Женщина примостились на ящики рядом с бараком, чтобы попить

бурду, которую сложно было назвать чаем, скорее «чефиром», очень сильно заваренным, не дающим уснуть на смене рабочим химзавода.

Ната, которая завтракала в трудовом лагере впервые, даже

поперхнулась, пробуя крепкий чаек трудового лагеря.

Однако Соня быстро протянула руку: ей нужно два куска сахара.

Шедшая мимо них Ирина, зло посмотрела на Соню и Наташу.

– Посторонись-ка!

– Что, как дохлые мухи?

– Нам. Нам, дайте сахару!

Не дам, может быть в обед!

Очередь к поварихе не редела вовсе. Однако галеты закончились, остатки чая уныло плескались на дне большого бака.

Пора было на работу. Вдалеке уныло заголосила сирена, возвещая начало рабочего дня.

– Пошли, на заводе уже ждут. И построение на плацу…

– А где? (видит, как соседка машет в сторону корпуса завода)

Ну, пошли!

Девушки бежали на плац перед заводом, выстраиваясь в колонну по два человека, в итоге огромная серая очередь образовалась на входе в первый цех химзавода. Уже через 15 минут все девушки работали у станков, насыпая порошок в снаряды. Работа была вредная и монотонная, девушки работали в респираторах и перчатках, однако вредная пыль от химического порошка проникала везде, раздражая слизистую рта, носа, ушей и глаз. К обеду глаза Наташи покраснели, нос чесался с непривычки, и она все время его почесывала. Соня посоветовала ей попросить специальные очки, чтобы глаза не чесались и дополнительную марлевую повязку, чтобы в рот не забивалась летящая пыль, однако надзирательница, зло посмотрев на Нату, решила ей ничего не давать. Ирина, бывалая остарбайтерша, поняв, что Наташа владеет немецким языком, решилась попросить ее об одной услуге. Ира воровала из рабочей столовой сырой картофель. Так как девушек обыскивали при входе в барак, то пронести могли внутрь либо случайно, либо с большими объянениями патрульной службе лагеря. Ирина решила испытать новенькую, кроме того она же решила проучить московскую «фифу», так она окрестила про себя Наташу и выставить ее «воровкой» в случае неудачи.

Увидев Нату и Соню, которые уже обедали, она вместо сахара отдала Рудиной четыре картофелины.

– Вот Вы где! Фифа, поможешь картошку пронести, еще две дам!

– Ната, не бери!

– Бери, бери, фифа!

Девушки только что съели суп из буряка, и, конечно, голодали. Наташа неожиданно для себя, окусила от картошки.

Суп был пустым, вегетарианским и не очень вкусным. Сырая

картошка, которую дала Ирина Нате, была тем более невкусная.

Наташа решила поделиться ей с Соней.

– Ага (грызет картошку) только потихоньку.

– Ешь, пока дают.

Соня и Ната быстро съели то, что им дала Ирина, и та дала им с собой еще по две картофелины.

Девушки решили отложить добычу на вечер, приступив опять изготовлению снарядов, казалось бы Наташа и Соня вовсе забыли о подаренной картошке, однако вечером, проходя досмотр патруля перед входом в бараки, девушки неожиданно вспомнили о запретном подарке. Соня, которая отлично знала правила, охнула и тут же выбросила свою картошку подальше, а вот Наташа сделать этого не успела. Соня махала ей руками, пытаясь предупредить об опасности, однако Наташа ничего не увидела. Ее прогоняли через строй солдат, делающих досмотр. Надзирательница подгоняла всех своей длинной палкой.

– Ну что? Плетемся? Шевелись! Давай, поживей! Давай, проходим, проходим! Пошла, давай пошла!

– Руки поднимай! Живей, как первый раз что ли?

– Руки, держи! Следующий, следующий.

– Подходим, подходим…

– Проверяйте тщательней! -А ну? Что еще? Пошла, еще, еще…

– Руки поднимай! (хлопает ее по карманам) О-па что-то есть!

– Да? Есть молодец!

– Картошка! Две штуки, пойдем, красавица!

– Ой, Соня! (Солдату1) Извините, я не знала!

– Руки поднимай! (хлопает по карманам) Оп-а, что-то есть по-моему!

– Картошка (лезет в карман) Две штуки! (Нате, на ломаном русском)

пойдем, красавица…

Солдат грубо хватает Наташу за рукав, толкает ее. Ната почти падает.

– Простите, я не знала, что нельзя проносить…

– Не знала?! За воровство здесь наказывают.

– Извините, я не знала.

Наташа плачет, умоляет ее отпустить. Девушки-остовки смотрят на нее с сочувствием. Соня кивает ей одобрительно, одна Ирина наблюдает со злорадством за происходящим. К Нате ближе подходит комендант, смотрит брезгливо, начинает командовать.

– Эй, привяжите ее к столбу! На сутки! Без еды и воды!

– Нет, нет! Пожалуйста, пожалуйста!

– Молчать!

Наташу тащат к столбу у бараков. Солдаты прикручивают ее за руки к деревянной колоде веревками. Остовцы ропщут, наказание для новенькой слишком жестокое. На Наташу вешают табличку: «Наказана за воровство!» По немецки и по польски.

Надзирательница подгоняет всех в бараки дубинкой.

– Ну, все что ли? А, ну, бегом! Иди, иди, шевелись…

– Видела? Девчонку задержали!

– Новенькая? Ох, придется ей несладко…

– Это-Ната! Моя подруга!

– Звери… Звери…

Ирина слышит, но сама злорадно хмыкает, саркастически смотрит на

то, как крутят веревками руки Наты и громко, чтобы все

слышали, вещает.

– Своровала? И как не стыдно, а еще советская девушка.

Соня смотрит на Ирину со злобой, однако понятно, что Наташа будет висеть на столбе сутки всем в надзидание.

Соня вздыхает и заходит внутрь барака. Ночью ей не спиться, она все время думает о Наташе. Как ей там? Одной на холоде, со связанными руками и ногами. Зима в трудовом лагере выдалась не такой уж лютой, однако ночью доходило до: – 10 по Цельсию. С трудом дождавшись утра, Соня вместе со всеми дождалась и построения на плацу.

Тревожно поглядывая в сторону Наташи, висящей на столбе, девушки озабоченно и тихо переговаривались.

– Смотри! Смотри.

– Бедненькая.

Соня шла в компании остальных остовок мимо Наташи. Девушка была в полуобморочном состоянии. Глаза закрыты, руки посинели. Соня подошла поближе к Наташе, посмотрела прямо на ее закрытые глаза.

– Наташа! Наташенька!

Однако за спиной тут же возникла Ирина. Она толкнула плечом Соню.

– Чего встала? Иди!

Соня вздохнула и пошла дальше: работать в химический цех. Девушки– остовки обходили ее с двух сторон, заходя на завод, часть из них шептались, проходя мимо. Многие рассматривали табличку: «Осуждена за воровство»

– Изверги. Ох, ох!

– Долго ей висеть?

– Не знаю! Жуть какая!

Комендант, который издали наблюдал за остовками, подошел к солдатам и приказал разогнать толпу.

– Проходите, быстрей (солдатам) Чего они смотрят?

Она-воровка, так ей инадо!

Солдаты прикладами стали сгонять всех внутрь химзавода. Когда на плацу никого не осталось, к Наташе подошла надзирательница и, тыкая

в нее палкой, спросила.

– Ну что? Ты жива?!Ладно, пойдем! (развязывает веревки, высвобождая Наташу) Я тебя баланды дам! Пойдем, пойдем!

– Жива! Ох!

От суточного висения на столбе у девушки отнялись ноги, она делает два шага и садится на плацу. Надзирательница протягивает ей кружку с воодой, Наташа жадно пьет, и неожиданно теряет сознание. Надзирательница тащит ее тело прямо в барак. Еще через полчаса Наташа уже на нарах, она забылась сном. Ее руки синие от веревок, неловко свешиваются с кровати.

Глава 10. Квартира тети Эммы/ГОСПИТАЛЬ. Москва. СССР. Январь 1942.

Миша сидел за столом в гостиной и бренчал на гитаре. Рядом на диване была Лиля. Она слушала Мишины рулады и тихо засыпала, полулежа на столе. Бессонная ночь, да еще понервничала при побеге из госпиталя.

– Полюшко-поле! Да, полюшко, широко-поле! Едут по полю герои, едут Красной армии герои, девушки плачут. Девушкам сегодня грустно, ой, да, милый, мой уехал.

На последней фразе Лиля проснулась. Вспомнился Гусев, а ведь именно он ей оставил номер части и просил писать письма.

Лиля задумалась, она не отправила ему ни одного письма. Решение пришло тут же. Она вскочила, задев локтем Мишу.

– Прости! -Ничего

Лиля достала бумагу и конверт из комода. Задумалась, глядя на Мишу в отражении зеркала на комоде. Наташкин жених ей очень даже нравился. Она достала красную бабушкину помаду и намазала губы. Но Миша вовсе не обращал на нее внимания.

Лиля вздохнула: эх, пропадает молодость! Она села за стол и начала писать письмо Гусеву, описывая свою работу в госпитале. За этим занятием ее и застала тетя Эмма, которая пришла из магазина, где по карточкам можно было взяять продуктов, взглянув строго на Мишу, она вынула из авоськи: хлеб, масло, консервы.

В новом году появилась тушенка под ленд-лизу из самих Соединенных штатов Америки, и тетя Эмма стала считать, что жизнь в военной Москве начала налаживаться. Появление беглого Миши в ее квартире она восприняла настороженно, ведь больного (а тетя Эмма восприняла его именно так) нужно было кормить. А где взять для него паек? Только, если самим не доедать. Раздевшись, отправив консервы и масло в авоськи за форточку на крючок, чтобы не пропали, тетя Эмма решила спросить постояльца обо всем напрямую.

– И надолго к нам?

– Не надо спрашивать его ни о чем!

Лиля тут же нагрубила тете Эмме. Миша был в их квартире подпольно, Рита строго настрого запретила рассказывать бабушкам,

в чем же на самом было дело?

Фальшивые документы, которые Рита пыталась ему устроить, были ее и Лилиной тайной. В которую они решили никого не посвящать.

Бабушка Ираида, которая вошла в гостиную с супницей в руках, в которой был морковный суп, сделала строгие глаза и шикнула на тетю Эмму.

– Мы молчим, Лилечка! (наливая суп в тарелку) Эммочка, съешь суп! Устала ведь.

Тетя Эмма недовольно хмыкнула, однако есть действительно хотелось, она села за стол есть суп. Лиля же продолжала строчить письмо Гусеву. Бабушки уже доедали картошку, когда вдруг неожиданно в дверь позвонила Рита.

Свои ключи она отдала Лиле, по этому дверь ей открыла бабушка Ираида. Рита в пальто и платке прошла в гостиную. Увидев Мишу, она обрадовалась.

– Рита!

– Слава богу! Ой, слава богу! Вы здесь, я так переживала, волновалась. Ваши документы пришли с письмом. Из 217.

Тетя Эмма, которая ела суп, взглянув на Ритино просветленное лицо,

и на Мишу, который был явно взволнован, поняла, что не все так просто

с новым постояльцем.

– Здесь, здесь! (кивает на Лилю, показывая на накрашенные губы)

И Мэри Пикфорд здесь.

– Что с тобой?

Рита смотрит на накрашенный рот Лили, а затем, подойдя вплотную к столу видит ее блестящие глаза и непривычный румянец на щеках. Лиля решается отложить письмо к Гусеву и перестает писать. Встав из-за стола и проходя мимо Риты, она ощущает стойкий запах алкоголя.

– Ты что? Пила?

– Да, Антонов! (быстро объяснил все) начальник госпиталя заставил (садится за стол) Да, хорошо!

– Понятно, как Сергей Пожарский?

Бабушка Ираида смотрит на Риту удивленно, он впервые видит ее пьяной. Рита видит на столе графинчик с водкой и стопки. Миша и вправду выпивал вместе с бабушками вчера, когда приехал. Рита достает четвертую стопку из комода, ставя ее так же на стол.

– А давайте еще выпьем!

Миша удивленно смотрит на Риту, ее настрой ему непонятен.

Она в каком-то странном возбуждении, Эмма Ильинична даже ложку откладывает в сторону: Рита пьет водку?!

За столом возникает неловкая пауза, всем очевидно, что произошло что-то экстраординарное! Миша быстро разливает водку из графина по стопкам, все дружно чокаются и выпивают! Одна Лиля не пьет, водка ей вовсе не нравится.

– Рита, представляешь, я сегодня поймала какой-то грузовик, его на полдороги остановили, а там-патруль.

– И как Вы выкрутились?

– Да все обошлось…

– Рита, а что в госпитале? Как закончилась проверка? Что сказали?

Рита молчит, потом неожиданно еще наливает себе из графина и залпом выпивает. Эмма Ильинична даже крякает от неожиданности.

А вот бабушка Ираида озабоченно смотрит на Риту: ах, вот с чем

связан ночной приезд нового постояльца?

За столом опять возникает неловкая и длинная пауза. Все ждут, что же скажет Рита.

– Меня вызвали в НКВД к Пожарскому! Вы наверное его не помните, это-ученик моего папы.

Эмма Ильинична, Ираида Васильевна охают: конечно, они помнят Сергея Пожарского. А вот для Миши: это неприятный сюрприз, оказывается проверку проводил старый дачный знакомый, но почему же Лиля ничего ему не сказала по дороге?

– Оказалось, что он работает в органах.

– А может он поможет Мише документы сделать? Сомневаюсь…

Миша нервно опять хватается за графин, однако он-пустой.

– Так что написано в ответе о 217.

– Пропал без вести. Это значит-дезертир. Хлудов подтвердил, что Вы в 34 попали случайно.

– Да напиться бы!

Роется в своем вещмешке, находит спирт во фляжке. Наливает в рюмку себе и предлагают Рите.

– Давайте, жахнем, а? У меня спирт вот есть!

– Мужчина, пьющий спирт! Давно забытая песня!

Миша улыбается, наливает спирт из фляжки тете Эмме и бабушке Ираиде. Рита быстро выпивает свою порцию, морщится, затем встает, подходит к своей сумке и достает письмо, пришедшее из части. Лиля смотрит на сестру с удивлением, видно, что Рита очень взволнованна. Она протягивает конверт Мише. Тот быстро достает ответ: «Рядовой Сергеев Михаил, пропал без вести, в ноябре 1941,под Можайском» (кладет письмо на стол)

– Хм! Да. Понятно Ждать больше нечего. Меня нет!

– Надо идти признаваться! (вздыхает и берет гитару) Пойду и расскажу, как все было!

– А как все было? Хлудов утверждает, что Вы-дезертир, окруженец. Антонина уже сообщила куда следует! (допивает остатки спирта) Вас ищут.

– Рита, окруженец и дезертир не одно и тоже.

– Миша, для многих это одно и тоже!

– Ничего, дальше фронта не пошлют! Пойду и признаюсь.

Миша начинает беспечно играть на гитаре. Он ведет себя откровенно

беззаботно, изображая повышенное веселье.

Рита взвивается, беспечность Натиного жениха ее выводит из себя

моментально, она вскакивает со стула и начинает быстро ходить по

комнате. Бабушки смотрят на них удивленно.

– Миша! Вы что? Мальчик? Вы не понимаете с кем Вы имеете дело?

Вас отправят на лесоповал или расстреляют. И ни на какой фронт Вы

не попадете!

Рита опять садится за стол, допивает остатки спирта.

– Рита, то, что произошло со мной: недоразумение! Я просто попал на бюрократа из НКВД. Мне надо вместо Вас завтра на Лубянку!

– А там Вам обязательно встретится умный, справедливый следователь.

Миша, наш отец (делает паузу) а на его лице всегда было написано ум

и порядочность. Они его не пожалели!

– Везде есть честные люди! Я в это верю.

– Непрошибаемый! Оголтелый романтизм! Миша, обещайте мне, что до завтра

Вы ничего не предпримите! Я прошу Вас…

– Только ради Вас…

– А сейчас давайте спать… (делает паузу) Держите! Еле спасла.

В ее в ординаторской забыли.

Миша берет в руки бумажную пластинку: « МИША+НАТА:1941» Комок

подкатывает к горло. Он гладит перфорацию, сдерживая слезы.

Рита встает, ей неловко видеть Мишино волнение, она подходит

к шкафу, достает белье для Миши. Лиля машет ему рукой и уходит

в другую комнату. Бабушка Ираида начинает собирать посуду со стола.

А вот тетя Эмма, допивая спирт из стопки с удовольствием, закусывает

огурцом. Очевидно, что все устали.

Еще через час в квартире устанавливается тишина. Миша лежал на диване, еще минут десять перебирал струны на гитаре в полной

темноте, мурлыча песенку. Вскоре и он заснул с бумажной пластинкой на груди, однако еще долго ему чудился голос Наты:

«Я люблю тебя, Миша и буду любить всю жизнь»

Рано утром Риту уже ждал Пожарский в своем кабинете на Лубянке.

На стене висел портрет Дзержинского, на столе стоял бюстик Сталина. Сергей крутил простой карандаш в своих руках и задавал прямые вопросы своей бывшей знакомой, заглядывая в телеграмму, пришедшую из 34 воинской части вчера.

– (читает) «Михаил Сергеев пропал в ноябре 41 года под Можайском, был арестован солдатами 34 в/ч» (смотрит на Риту) Кто же лежал тогда у Вас в госпитале? Дезертир? Или хуже-шпион?!

– Сергей! Я Вас не узнаю. Что все это значит?! (цитирует) «Дезертиры. Шпионы» Вы сами всегда смеялись над газетными перлами.

– Это война, Маргарита Андреевна! Тех кто был в плену, враг вербует на свою сторону. И мне уже не до смеха.

– Ну, хорошо! Я не думаю, что он был диверсант. Обычный солдат только без документов. Сильная контузия (с нажимом) Сергей, Вы мне не верите? Вы теперь обязаны всех подозревать?

Пожарский резко встает со стула. Слова Риты его сильно задели. По правилам он должен был задержать девушку и поместить ее в СИЗО. Однако, симпатия к ней и к ее отцу заставляла Пожарского вести себя нестандартно. Он отчаянно ей старался помочь.

– Если мне не изменяет память, у сестрицы Вашей Наташи был кавалер. А как его фамилия была?

Рита холодеет и резко бледнеет. Очевидно, что НКВД уже навело

справки и всем сказали правду, а может быть слежку устроили за ней, за Лилей, за Мишей. А может рядом с квартирой тети Эммы живет шпион, который подглядывает за теми, кто заходит в квартиру?

Мысли роились в голове. Надо было спасать положение.

– Сергеев. Но это совпадение. Это очень распространенная фамилия. -А имя как? То же совпадение? Удивительно.

– Знаете, Вы меня то же удивили! А если мне не изменяет память, Вы были любимым учеником отца. Вели жаркие дискуссии о свободе, о жажде жизни, а теперь я вижу Вас здесь (машет рукой) Когда же Вы успели сменить профессию?

– А я свою профессию не менял! Я всегда был сотрудником органов,

я им и остаюсь.

Пожарский подходит к Рите ближе, склоняется над ее ухом и шепчет.

– Я искренне хочу Вам помочь. Вы очень хороший и добрый человек.

А всякие мерзавцы пользуются Вашей добротой.

Пожарский отходит от нее подальше, смотрит в окно с решеткой.

– Я Вам очень благодарна, Сергей. Но, во-первых, я не боюсь.

Во-вторых, я иногда бываю очень злым человеком.

И я, правда, ничего не боюсь! (встает) Я могу быть свободна?! Меня раненные ждут. У меня сегодня пять операций и две сложные перевязки.

Пожарский с минуту смотрит на Риту, выписывает пропуск.

– Если Михаил Сергеев объявится, пожалуйста, дайте знать.

– Обязательно.

Рита берет свой пропуск и выходит из кабинета Пожарского. Сергей

долго еще крутит карандаш в своих руках, думая о том, как помочь

Рите. Очевидно, что она что-то знает, но скрывает. Он выглянул в окно, увидел Ритину фигурку в черном пальто и белой шали. Она быстро пошла в сторону госпиталя. Ему вспомнился Андрей Михайлович. И он поклялся помочь его дочери.

Уже через час Рита заходила в ординаторскую. Разговор с Сергеем ее явно расстроил, она была в задумчивости. Увидев Лилю, которая катала бинты, она даже вздрогнула от неожиданности. После вчерашнего вечера, она была вовсе не уверена, что сестра сможет встать рано утром и прийти на дежурство в госпиталь.

– Рита!

– Ты почему здесь?

– Рита, я тебя жду здесь, ну что?

– Все пропало! Пожарский-предатель. Это он сдал отца.

– Да ты что?

– Как он мог? Папа его так любил. Ради него пожертвовал всем!

– А Сергей?! Что он сказал про Мишу?

– Еще хуже. Сергей знает, что Миша-Наташин жених. Он так и сказал:

«У сестрицы Вашей кажется жених был» Лилька, они уже все знают…

– Подожди, он сказал «сестрицы»? Или назвал Наташино имя?

– Он сказал «сестрицы»?

– Ну,«сестрицей» могу быть и я!Я пойду к Пожарскому,

и скажу, что в госпитале был не Миша! Как бы буду его невестой…

– Нет никакой самодеятельности. Они сразу все поймут. Все! Иди

домой!

Рита уже в халате, спешит в хирургию. Дождавшись, когда она выйдет за

дверь, Лиля надувает губы, снимает белый халат и шапочку и выходит

из ординаторской. Через два часа она уже дома «строит глазки»

Мише, который томится в квартире тети Эммы.

На подоконнике он нашел большой Кремль из спичек и три домика

с крышами, когда Лиля вернулась из госпиталя, она наконец-то решился

спросить о своих находках.

– Лиля, я спросить хотел, кто эти домики делал?

– Папа!

– Да, Ваш отец был удивительный человек, знаешь, есть такие люди

рядом, с которыми невозможно быть глупыми или плохими. И они всех

делают талантливыми вокруг!

– Ты тоже талантливый.

Лиля слушала его в половину уха. Она достала зеркальце, строя себе

«рожи».

– Нет, я-наивный романтик. Мне пора измениться, я все

никак не могу! Знаешь, я до войны мечтал о городах

будущего. О городах, в которых энергию будут добывать солнечные

электростанции (вздыхает) такой вот дурак был!

– Миша, расскажи мне о солнечной электростанции!

То есть как я понимаю, ты каким-то образом будешь

ловить солнце!

Лиля словила солнечный зайчик в зеркальце, пустила его отражение

прямо в лицо Мише.

– Ага, зеркальцем! (кивает на зеркальце) Дай сюда! Сейчас я все покажу, все очень просто.

Лиля отдает Мише зеркальце в руки, а тот пододвигает к себе три

стеклянных стакана, которые он ставит один на другой.

Солнечный лучик красиво отражается в грани стекла трех стаканов, Миша внимательно смотрит на радугу, отражающуюся на лице Лили.

– Солнечная электростанция-это многократное усиление солнечного

луча. Самое главное: поймать солнце! (показывает как, крутя зеркало в

руках) Зеркалами, установленными в стеклянном коллекторе.

Солнечный зайчик, многократно усиленный, дает отблеск на лицо Лили.

У нее очень нежное лицо, две косички, карие глаза и вздернутый

нос. Она чрезвычайно красива и похожа на Наташу. Только глаза другие.

– Лиля, ты так на Наташу похожа! (показывает на стул) Знаешь, дай мою гимнастерку на стуле!

Лиля дает Мишину гимнастерку, он достает бумажную

пластинку, рассматривая надпись, гладит перфорацию на ней, говорит

скорее себе, а не Лиле.

– Перед отправкой на фронт мы хотели с Наташей записать

пластинку. Она записала, а на мне пленка закончилась.

Я думал, что ее (вздыхает) потерял. Но Рита нашла.

– Миша (берет пластинку из рук) можно я ее послушаю?

Я знаю у моей одноклассницы-есть проигрыватель

дома.

– Нет! Порвешь еще. Это у меня единственное, что осталось. От Наташки! (кладет пластинку в гимнастерку) У Вас на кухне курить можно?