Читать книгу "Под знаком OST. Книга 1"

Кабинет выглядит экзотично: книги в шкафах до потолка,

рога от оленя на стене, образцы экзотичных пресмыкающихся в формалине. Герр Эдвард Кернер уже с линейкой и штангенциркулем

в руках поджидает Нату у себя, еще минута и Ната стоит перед ним, вытянувшись по «стойке смирно»

– Стойте прямо. Смотрите в глаза. У Вас шведы были в семье?

Герр Кернер разводит зажимы штангенциркуля в разные стороны и подносит его прямо ко лбу Наты. Холодный металл касается лица Наташи, ее носа, ее шеи, ее рук. Ощущение неприятное. Герр Кернер измеряет параметры ее лица и заносит показания в табличку, которая открыта в его блокноте:

– Я не знаю, я русская…

– Такой нации не существует. Россия-это миф.

– Миф? Простите, но это ведь не так. Это-моя родина.

– Ваше место в Третьем Рейхе гораздо ниже, чем Вы привыкли думать. И смысл Вашего существования теперь в том, чтобы служить тем, кто выше Вас по разуму. Это я Вам объяснил суть учения великого Гитлера.

– Все люди равны.

Герр Кернер смотрит на Нату с интересом, немецкий язык вполне сносный.

– Вас спас от смерти мой сосед: офицер СС, герр Штерн (машет рукой.) Он крайне не равнодушен к славянкам, особенно к симпатичным славянкам. Мул, кстати, то же думает, что он-лошадь. И помните о том, что Вы – не член семьи. И, если я замечу, что вы обманываете, плохо выполняете свою работу, дурно влияете на ребенка, то я Вас отправлю обратно в трудовой лагерь, там Ваше место. Поняли меня?

Он говорил, а сам заносил механически параметры ее лица, которые он снял для своего антропологического исследования. Они были на столько интересны, что он просто замер от удивления, занося их в свою таблицу. Во истину череп новой прислуги по параметрам был равен черепу его помощницы, секретарю его лаборатории, и в чистоте арийской крови которой, он не сомневался ни на секунду. От куда у этой русской унтерменши (слово из оборота нацистов Третьего Рейха, означавшего «недочеловека», «полукровку») столь высокий лоб, длинная шея и голова, как у женской особи немецкого происхождения? Кернеру было очевидно: новая прислуга -умная, развитая, образованная.

– Да, я Вас поняла (глядя перед собой) Я могу идти?

– Идите…

Герр Кернер уже потерял к горничной интерес, он даже не заметил как она вышла из его кабинета. Однако именно мама профессора, занудливая и сварливая Кристен Кернер точно угадала характер новой горничной, даже не заглядывая в антропологическую таблицу. Умная-значит опасная, а значит может доставить неприятности. Кроме того опасную прислугу внедрил к ним в квартиру герр Штерн. Стукачество процветало в Третьем Рейхе, и «сватовство» персонала соседям по дому офицером СС имело двойной смысл. Впрочем, посмотрев на часы, Эдвард Кернер обнаруживает, что пора ехать в лабораторию антрополигии, а за одно, к доктору Рашеру.

Однако ни Ната, ни Филипп пока вовсе не догадывались о планах Эдварда Кернера. В обязанности русской прислуги входили услуги няни для маленького Кернера, а так же совместные развивающие игры.

Утро этого дня было отчасти разрушено приездом отца Филиппа, но после неприятного разговора с герром Кернером в его кабинете, Наташа тем ни менее, поднялась с горячей кружкой шоколода в детскую к сыну Кернеров и застала его за игрой в «солдатики».

Филиппу нужна была подружка для игр, однако дети в начале войны исчезли из дома, мальчик рос в одиночестве. Нате пришлось

присоединиться к его игре. Она играла за «черных», русских солдат. -Мой генерал! Русские там! За холмом. Огонь. Огонь.

– Фриц, не умирай! Давай нападай, нападай! Огонь!

Ната и Филипп хохочут. Игра забавная, и немцы в виде «белых» фигур явно проигрывают. Однако Наташа вспоминает, что ей еще нужно пропылесосить гостиную и комнату для гостей после завтрака. Фрау Кернер показала ей вчера чудо техники: старый, серебристый, ручной пылесос марки Siemens. И нужно еще почистить два огромных ковра. Ната ерошит волосы Филиппа и спускается вниз в гостиную.

– Ну, все, милый, одевайся и иди гулять на улицу, а мне надо идти… Однако, спустившись в гостиную, чтобы начать уборку, она застает фрау Кернер за пианино. Диана Кернер обожает музицировать. В это утро она аккомпанировала сама себе, чтобы исполнить балладу Шуберта. Увидев Нату с пылесосом в руках, она жестом приглашает ее подойти поближе.

– Ната, подойди ко мне. Герр Штерн мне сказал, что ты играешь на рояле.

– Да.

– Перестань убираться и садись за пианино.

– Я давно не играла.

Ната ставит пылесос на место, подходит к роялю, фрау Кернер освобождает ей место, она садится на круглый, крутящийся стул, смотрит в ноты. Делает первые аккорды, фрау Кернер откашливается. Ната уверенно начинает играть балладу по нотам, но сбивается. Сцена в парке ЦПКиО, когда она поет балладу Шуберта на немецком Мише, встает перед ее глазами. Она смотрит вперед, перестает играть, из задумчивого состояния ее выводит фрау Кернер.

– Проснись, Наташа! У меня метроном в руках!

Метроном мерно раскачивается взад и вперед, Наташа пытается попасть в такт, однако фрау Кернер начинает петь, а Ната неожиданно входит во вкус и забыв о том, что она в Германии, в чужом доме, спокойно подыгрывает Диане. Вскоре голос фрау Кернер уходит куда-то на задний план, Наташа почти не слышит ее. Ей грезится концерт в ее родном ГИТИСе, зрители в зале и она стоит на московской сцене. Грезы теплые, домашние, Ната плачет от счастья и жалости к себе самой. Увлеченные музыкой, женщины вовсе не замечают, что Филипп, одетый в пальто для прогулки и решивший попускать мыльные пузыри, вынул из ящика комода маленький кусочек мыла. Трубочка для пузырей в виде макаронной соломинки давно припасена, и он выходит на улицу с этими сокровищами в руках. Мать Филиппа, увлеченная пением, и даже Наташа, аккомпанирующая ей на рояле, не услышали скрипа входной двери. В реальность их вернул истошный крик Фрау Кристин Кернер. Именно она решила провести ревизию, заглянув в дальний ящик комода и не обнаружила в ящике нужного количества мыла:

– Диана! Диана!

Фрау Диана Кернер перестает играть, Ната встает из-за пианино, подходит к пылесосу. Жена профессора подходит к свекрови.

– Что опять стряслось?

– У нас в доме вор! Русская украла кусок мыла. Я на нее в гестапо

донесу.

– Откуда Вы взяли, что мыла не хватает?

– Было десять кусков. Я их посчитала. А теперь их только девять.

– Вы может быть сами это мыло куда-то спрятали? Мне надоело слушать эту ерунду.

– Это безобразие. Сын наведет порядок.

Фрау Кристин, скрипя инвалидной коляской,уезжает от буфета. Она ворчит себе под нос.

– Ну, как можно не заметить, что наглая русская еще и воровка?

А тем временем, герр Кернер на такси подъезжает

к лаборатории доктора Рашера. Ехать было почти шесть часов, герра Кернера укачало, он почти заснул. Лаборатория Рашера была закрытой и находилась в подвальном бункере. Доктор Рашер занимался изучением трупов из морга при ближайшем концлагере близ Кракова. Тема высокой степени секретности: замена органов. Многие заключенные имели здоровое сердце, печень, селезенку, яичники.

У доктора Рашера были весьма солидные клиенты.

Герр Кернер заезжал к нему не часто, и все больше за данными по своей диссертации по антропологии, так как не выносил вида трупов. Вот и в этот раз, он позвонил заранее. Пройдя охрану, герр Кернер зашел в подземный коридор и вскоре он наконец-то попадает внутрь лаборатории Рашера.

– Guten tаg, doktor Кerner! Здравствуйте, герр Кернер!

– Здравствуйте, доктор Рашер! Мы с Вами говорили по телефону.

Как я уже Вам говорил, для моей диссертации мне нужны надежные статические данные.

– Сколько Вам нужно скелетов для Ваших исследований?

– 100 еврейских скелетов,50 славянских и прочих.

Вы мне поможете?

Доктор Рашер проводит герра Кернера к цинковым ящикам с матерчатым верхом. Откидывает материю. Кернер морщится. В ящике труп молодой женщины. Рашер движется дальше, открывая еще и еще труп. Герр Кернер бледнеет, достает платок. Запах разлагающегося тела все-таки явственный. Доктор Рашер вставляет себе затычки в нос:

– Я читал Ваши работы, очень любопытно, хотя и спорно. Но помочь пытаюсь, один скелет взрослого у нас идет по 150 рейхсмарок. Взгляните-ка на этот: я попросил прислать мне шесть убитых в лагере еврейских девственниц, а вместо этого мне прислали 4 проституток, и двух русских девственниц из прислуги. Поразительно. -Моя русская то же девственница. Если судить по документам.

– Девственница? Давайте меняться. Давайте так: одна русская девственница на 30 еврейских скелетов (смотрит вопросительно) Позвоните в концлагерь сами! A русскую уморите голодом (хохочет) Герр Кернер жмет плечами, достает свою тетрадку, штангенциркуль. Начинает измерять лоб, нос, руки у трупов.

Рашер смотрит на него с интересом.

– Я Вам вот что предлагаю. Поработайте у нас прямо здесь

(машет в сторону трупов),материала достаточно. Хорошо?

Герр Кернер кивает, увлеченно продолжая заниматься своим делом. Работа нелегкая. Вид женских трупов удручает.

Герр Кернер вздрогнул, хотел ответить, однако вошла секретарша доктора Рашера, он взял себя в руки и начал диктовать секретарю доктора Рашера данные по трупам. Поздно ночью другого дня, когда вернувшись домой, герр Кернер застал всю семью в сборе, он хотел рассказать жене о Якобе из клиники по родам, однако после проведенного в лаборатории доктора Рашера времени у герра Kернера не было никакого желания общаться с женой и аппетита не было.

Фрау Кристен Кернер напротив была весьма довольна ужином, ела

с удовольствием. Однако появление Наты, которая поднялась из кухни за пустыми тарелками, вызвало у нее шквал эмоций.

– Прости, Эдвард! Я конечно старая и возможно многого не понимаю, но терпеть воровку в доме я не буду. Я уверена, что это русская украла мыло.

– Я мыло не воровала.

– Вас не спрашивали. Выйдите вон! Убирайтесь.

Ната краснеет, быстро собирает тарелки и ретируется.

Обвинение в воровстве в Третьем рейхе было равно приговору к расстрелу. Даже за маленький кусочек мыло могли дать срок и сослать в концлагерь: без права работы в арийских семьях.

Фрау Кернер, которой была симпатична русская, умеющая играть на пианино, говорящая на немецком языке, пыталась защищать Наташу.

– Эдвард, это всего лишь кусок мыла.

– Дело же не в количестве. Ты что думаешь, кто один кусок украл, тот не вор?

– Русские сначала нас будут обкрадывать, потом нас отравят, а нам все это надо терпеть?

– Да нас немецкие соседи действительно когда-нибудь отравят, и все из-за Ваших доносов.

– Все, хватит. Неужели нельзя сдерживаться при ребенке?

– Уже и дома не отдохнуть. Мне все это надоело. Пойдем, Филипп!

Он берет Филиппа за руку и ведет его в свой кабинет. После неприятной работы в лаборатории Рашера, он заехал в антикварную лавку в Кракове. Герр Кернер собирал старинные вещи, в этот раз он приглядел серебряные доспехи рыцарского ордена для Филиппа. Впереди была рождественская елка, и наряд рыцаря был крайне необходим. Поставив сына перед собой, герр Кернер строго спросил

– Ты хорошо себя вел?

– Да, я хорошо себя вел.

Герр Кернер достает из праздничной коробки рыцарские доспехи. Надевает на Филиппа. Мальчик смотрится очень трогательно. Герр Кернер вручает ему меч.

– Ну, посмотри что это?

– Ой, доспехи.

– Давай становись. Давай закрепим доспехи. Смирно, мой мальчик! Герр Кернер касается мечом плеча Филиппа, а затем кладет его прямо на руки мальчика:

– Вот твой меч, Филипп первый!

Филипп держит меч в руках с минуту, потом неожиданно снимает рыцарский шлем с перьями, подходит ближе к герру Кернера и неожиданно начинает хлюпать носом. Герр Кернер смотрит на сына удивленно.

– Папа, пожалуйста, прости меня. Это я взял мыло.

Филипп начинает громко рыдать. Герр Кернер прижимает сына к себе, гладит по голове, успокаивая. Филипп рыдает, уткнувшись в плечо.

Глава 6. Подмосковье. Линия фронта. Декабрь 1941.

Миша спал в стоге сена. Ему снилась Ната, их прогулки по парку Горького, фонтан, дача в Подмосковье, мирная жизнь. Во сне вкусно пахло борщом и пирожками и просыпаться вовсе не хотелось. Однако громкий разговор, шедших мимо стога сена рядового Вани Панченко и медсестры Нюры Сидоровой его окончательно разбудил.

– Вань, а какие у меня глаза?

– Глаза? Ну, я же тебе говорил…

– Красивые глаза…

Миша окончательно проснулся, сделал в стоге сена маленькую

дырочку. И первое, что он увидел, было голубое небо.

Белые облачка барашками плыли по нему. Миша осторожно выглянул.

По тропинке к стогу сена шли в обнимку медсестра и рядовой

в военной форме.

– А ты еще раз скажи? Ну язык-то не отвалится.

Медсестра Нюра кокетливо стащила с себя пилотку и растрепала свои волосы. Ваня с чувством ее поцеловал. Нюра, раскинув руки, упала на

стог сена, но тут же вскочила с визгом, почувствовал под сеном живого человека. Из сена и в правду выглянул Миша с поднятыми руками. Глянув на его грязную морду и волосы, из которых торчала солома, Нюра просто заорала.

– Ой, ой…

– Руки вверх!

Рядовой Панченко наводит на Мишу винтовку. Миша поднимает руки

вверх.

– Тихо, тихо… Я-свой! Ты что?… Я-свой!

– Вверх руки!

Миша с поднятыми руками вылезает из стога. Нюра визжит и прячется

за спину Вани Панченко. Миша в телогрейке, в шапке красноармейца.

Однако ни кокарды, ни погон на форме Миши нет и выглядит он крайне

подозрительно.

– Свой. Ребята, я же свой.

Ваня Панченко передергивает затвор на винтовке, Миша поднимается с

колен.

– Иди давай, иди.

– Ребят, я и в правду свой.

– Иди ты!

Панченко толкает Мишу в спину дулом винтовки. Миша, спотыкаясь, идет вперед. Нюра семенит рядом. Так они втроем пересекают поле, холм, и вскоре оказываются вблизи блиндажа, в котором находится штаб полка Панченко. Мимо Вани, ведущего под конвоем Мишу, бегут двое солдат с ящиком снарядов. Нюра смотрит на них удивленно,

очевидно, что полк готовится к атаке немцев.

– Куда бежим?

– Да Хлудов к ребятам послал. Говорят, снарядов просят.

Солдаты бегут по полю дальше, Ваня, Нюра и Миша прыгают в блиндаж.

У блиндажа-командир взвода: майор Хлудов и замполитрука: капитан Краснов. Краснов звонит по коммутатору в главный штаб. Связь очень плохая, и он все время орет

– Коммутатор! Коммутатор! (шлепает трубкой по рычагу телефона) Списки поступивших раненных…

– Пойду, покурю, капитан!

Краснов, продолжая названивать по переносному коммутатору, идет по вырытому окопу в сторону землянки связистов, накрытой брезентом. Хлудов скручивает самокрутку, высыпая табак из кисета и внезапно видит Мишу, которого ведет Панченко.

– Здравия желаю, товарищ майор! Это что за перепел такой?

– Конвоирую в штаб, пленный, от фрицев сбежал.

А может шпион от них засланный!

– Я же говорю, я из плена бежал.

– Молчать.

– Бред, да, это бред какой-то.

Товарищ майор, разрешите объяснить…

Однако Хлудов машет рукой в сторону землянки. Увидев Нюру, он и вовсе забыл про самокрутку, про то, что он в блиндаже.

– Рядовой Панченко, веди ты этого щегла к замполиту. Он разберется.

– Топай, там разберемся. Давай!

Миша хмыкает, пытается что-то сказать, но Панченко все же

сопровождает его в землянку к Краснову. Хлудов наконец-то подходит к Нюре ближе, хватает ее за талию, обнимает. Нюра визжит, неумело отпихивает Хлудова от себя. Хлудов чмокает ее в румяную щеку. -Нюра! Нюрочка! Дай, поцелую разок

Он лезет целоваться в губы, Нюра сопротивляется, но внимание командира взвода, майора Хлудова, ей явно льстит. Мимо них по окопубегут солдаты:

– Эх, табачка бы… Закурить бы!

– Есть, держи… (дает самокрутку) а чего так тихо?!

– Как бы не начали бомбить!

Солдаты бегут мимо землянки, выбираясь из окопа, и перемещаясь ко второму блиндажу в лесу. Нюра отталкивает Хлудова. Свидетели ее флирта с Хлудовым Нюре вовсе не нужны. Она поправляет пилотку, волосы. Идет по окопу в другую сторону от землянки.

– Эй, Нюра, куда идешь? В медсанчасть!

– Возьми меня (хохочет)

Нюра подкручивает ему у виска. Идет дальше, а в это время,

в штабе полка, расположенного под искусственной насыпью из бревен и земли, замполит Краснов допрашивал Мишу.

Ваня все еще держал его на прицеле своей винтовки.

– Я, рядовой Михаил Сергеев,217 стрелковая часть.

Готов вернуться в ряды Красной армии (оборачивается на Ваню) Да, опусти ты ружье!

– (без погон Мишу) Что за вид, рядовой Сергеев! Где документы?

Так я из плена бежал, какие документы? Так! Со слов рядового: Михаил Сергеев,217 часть (сверяет по графе в своем блокноте) В окружении значит попал. Где? Под Можайском.

Товарищ капитан, мне больше нечего сказать. Я хочу вернуться

в Красную армию. (запальчиво) Я хочу защищать Родину.

– (внезапно выходит из себя) А ты думал, я что? Расплачусь от радости? Посмотрите, кто вернулся! Сам рядовой-Михаил Сергеев! (встает, ходит мимо Миши) Родине бойцы нужны, Сергеев!

А не трусы бегущие с первого же поля боя. Это понятно?

– Товарищ Сталин ясно про таких, как ты сказал: «Паникеры и дезертиры!» Откуда мне знать, вдруг ты-немецкий шпион? А? Сергеев? Присвоил себя имя честного человека и хочешь пробраться в ряды Красной армии в диверсионных целях?

Так ладно, некогда мне с тобой тут! Панченко, проводит этого типа,

будем отправлять его в военный лагерь. В зону, короче. Для таких же как он, трусов и окруженцев.

Краснов, выступая перед Мишей, все больше и больше повышал голос. Говорил громко, чтобы слышал не только дезертир Сергеев,

но и рядовой Панченко, однако его пламенную речь прервал звук,

заходящего на разворот «мессершмидта», готового сбросить бомбу на воинскую часть майора Хлудова. В окопе, где курил самокрутку сам майор, возникла небольшая паника. К Хлудову с телеграфной лентой в руках подбежал связист. Пришла срочная молния из главного штаба. Прежде чем отнести телеграмму в землянку, он решил посвятить в срочные сводки с военных полей майора.

– Товарищ майор, сводки пришли. Не ровен час немец ударит с правого фланга. Почему сейчас только сводки!

– Не могу знать, товарищ майор!

Звук мессершмидта, делающего вираж над блиндажом, все нарастает, очевидно, что вот-вот начнется «ковровая» бомбардировка.

– Мать твою (машет на землянку) побежали туда… (машет в другую сторону) а там надо выстроить оборону. Сейчас на тот фланг позвоним по коммутатору.

Хлудов вместе со связистом бежит к землянке, однако первый,

прицельно брошенный снаряд обрушивает стенку блиндажа, преграждая завалом переход на правый фланг, расположенной в окопе.

А в землянке тем временем, услышав звук начинающейся бомбежки, Миша решил действовать решительно. Слова политрука Краснова его не только сильно задели, они его явно оскорбили. Всплыл разговор с рядовым: Владимиром Сашиным, другом по несчастью, в плену у немцев: «Пусть сначала патронов настругают, умники! А то у самих жопа в тепле, а людей безоружных на смерть шлют! А потом еще приказы строчат: «Дезертиров и пленных расстреливать»Сам слышал»

Голос Сашина еще звучал в его ушах, когда Миша схватил Краснова за грудки.

– Это я-трус? Я-шпион? Да это ты, крыса штабная, тут бумажки перебираешь!

– Что?! Ну-ка руки убрал. Панченко, стреляй! Чего стоишь?

Стреляй, я тебе говорю.

Рядовой Панченко от наглости пленного «дезертира» (так он назвал про себя Мишу) просто ошалел. Он передернул затвор и навел винтовку на рядового. Однако драка не позволяла ему выполнить

инструкцию и выстрелить в Мишу, который орал на его политрука.

– А там люди без патронов воюют, с голыми руками

Родину защищают! С винтовкой одной на двоих!

Однако ответить Краснов на это явно вражеское заявление уже не

успеет. Снаряд, сброшенный мессершмидтом, прицельно попадает

в землянку, разрушая бревенчатые стенки и заваливая землей всех, кто в ней находился, включая Панченко, так и не успевшего

выстрелить.

В окопе рядом и вовсе паника. Лишившись укрытия,

солдаты метались по блиндажу, пытаясь найти укрытие от внезапно начавшейся бомбежки.

– Ребята, воздух! Воздух!

Хлудов понимал, что надо спасаться. Он взбирается на край окопа, вскидывает руку с пистолетом в руках, стреляет в воздух.

– Взвод! К бою, готовься!

Часть солдат ложится по краю окопа, и не смотря на взрывы падающих бомб, наводит винтовки на мнимого врага. Однако в атаку взвод Хлудова пойти так и не успел. Второй снаряд, сброшенный мессершмидтом, попал прицельно в самый центр окопа, разрушив тем самым и подход к землянке. Взрывная волна отбрасывает Хлудова, а осколки взорвавшегося снаряда попадают ему прямо в руку,

Хлудов кричит от боли, оглядываясь назад, он видит истекающего кровью рядового, ползущего к нему солдата, раненного осколком от разорвавшегося снаряда.

– А, сволочи… (ползет) Прокопенко, держись..

А… (быстро дышит) умираю, братцы.

Рядом стонет все тот же Хлудов, рука повреждена и отчаянно болит.

Мессершмидт, качнув крыльями с фашистской свастикой,

улетает в поднебесье и скоро растворяется в серой дымке.

В землянке-полный развал. Миша, засыпанный землей, не сразу

приходит в себя. Взрывная волна оглушила и его. Открыв глаза,

он видит дым, струящийся по разрушенному блиндажу.

В руках и в ногах жуткая тяжесть, а в голове звучат

слова, сказанные ему Красновым: «Откуда мне знать, а вдруг ты-

немецкий шпион?»

Миша трогает свою грудь рукой, кости болят, сдавленные упавшим на него бревном, плечо саднит, так как в плече рана от осколка снаряда. Миша залезает под лацкан телогрейки и натыкается на что-то твердое. Трясущимися руками, осторожно, он достает мятую бумажную пластинку в крови с своими записанными последними словами, а так же ответом Наты. Разворачивает картонную бумагу и первое, что видит, своей рукой написанное посвящение Наташе: «1941.На память Мише от Наты» На глазах Мишы наворачиваются слезы, он проводит рукой по написанным обычными чернилами, строчкам.

Когда неожиданно перед ним возникает лицо Нюры.

– Эй, ты живой?

– Вот (с трудом) передайте, пожалуйста, девушке моей (хрипит) передай. «1941. Мише от Наты»

Миша теряет сознание, Нюра кричит бригаде медбратьев с носилкам: -Сюда! Бегите сюда. У меня раненный сознание потерял.

Уже через день грузовик с раненными бойцами прибыл в московский госпиталь к Петру Ивановичу Антонову. Разгрузкой, как обычно, руководит Антонина. Раненных огромное количество, часть передвигается на костылях.

– А-ну как, ребята. Давайте, кто ходячий, помогите.

Раненных заносят на носилках внутрь госпиталя. Кто-то стонет, кто-то, опираясь на костыли, заходит внутрь госпиталя. Суета, толкотня.

– Ой, братцы, тише… мочи нет. Ох, ох… осторожней.

– Сергеев, определи списки раненных. И ко мне.

Есть. Слушаюсь, начальник комвзвода. Тащите носилки сюда.

– Эй, ребята, помогите, братцы…

– Девчонки, родимые мои. Я сам, сам, ох…

– Что встала? Видишь тяжелый. Господи, господи… Сколько же Вас.

Медсестра вместе с солдатом берутся за ручки носилок, затаскивают

раненного внутрь госпиталя. Им на встречу, закутанная в пуховый

платок, выходит Рита. Видит раненного, коротко откидывает одеяло,

видит рану, охает. Рядом появляется Антонина. Рана кошмарная, и

даже она зажмуривается.

– Осколочное в бедро, в операционную. Ох, ребятишки вы наши.

Антонину неожиданно толкает Хлудов.

– Ты куда прешь?

– Да, подождите, доктор. Я из 34 мотострелковой,

майор Хлудов. У меня рука (показывает перебинтованную руку)

Полковник Тихонов просил, чтобы меня срочно прооперировали.

– В первую очередь, у нас идут тяжелораненые! И до полковника

Тихонова мне никакого дела нет. Не загораживайте проход.

– Ты у меня, сука, пожалеешь. Где начальник госпиталя?

Где?!Андреевна, да соперируй ты его, а то греха не оберешься!

– А этим что? Умирать?

К Рите подбегает сержант со списком раненных в руках.

Рита внимательно в него смотрит.

– Вот списки, как просили: Васильев, Иванов, Сергеев.

Рита невольно вздрагивает, когда слышит фамилию: Сергеев.

И именно в этот самый момент ее толкают двое солдат с носилками.

На носилках стонет Миша. Рита бледнеет, подходит ближе. Сердце

колотится часто-часто. Да, действительно он: Натин ухажер. И вроде бы виделись один раз, тогда в 41-ом, на подмосковной даче,

накануне ареста папы, но запомнила Рита Мишу тогда сразу и на всю жизнь.

– Миша! Господи, да что же это такое.

Она бежит за носилками с лежащим на них Мишей внутрь здания,

обходя толпу слева и справа. Ровно через час Рита будет протирать

ему лоб влажной тряпкой. Миша все еще бредил и не приходил

в сознание. Глаза его были закрыты, и он тихо шептал.

– Есть достать винтовку, товарищ комвзвода, Господин майор, моя шпага к Вашим услугам. Защищайтесь.

Рядом с Мишиной кроватью-рядовой Маркин. Мина, успешно вытащенная из живота храбрым женщиной-хирургом, давно забыта, а вот сама Рита, обезвредившая опасный снаряд, для Владимира Маркина стала ангелом-хранителем и тайной страстью.

– Бредит человек. А Вы отдыхайте!

– Да отдохнешь!

– Я не виноват (стонет) А!О!У…

– Володя, Вам что? Плохо?

– Мне без Вас плохо, доктор.

Маркин пытается приобнять Маргариту Андреевну, та отпихивает его руками.

– Володя, как Вам не стыдно?

– Я не виноват, товарищ майор!

– Так…

Рита отлучается за морфием. Очевидно, что Мише нужно вколоть успокоительное, и пока доктора нет, у кровати Маркина появляется Хлудов.

– Здорово, хлопцы! Здорово!

Что это у Вас тут за крики?

– Здорово, командир (жмет руку)

Да у нас тут (машет рукой на Мишу) любимчик контуженный,

радиотеатр устроил.

Хлудов смотрит на Мишу. Голова обмотана бинтом, глаза

закрыты. Хлудов прищуривается.

– Морда знакомая… Где-то вроде видал. Не киноартист?

Рита со шприцем подходит к кровати Миши. Видит Хлудова. Ей явно неприятен хамоватый майор, однако она сдерживается.

– Проходите, Хлудов! Идите, отдыхайте. Что?

У Вас операция на носу… Идите, пожалуйста.

– Нет, ну правильно! Кому надо, тому и капельницу с новокаином и

внимание, а кто на киноартиста не похож, пусть вот болтается

как нечто в проруби. Правильно я говорю? (Маркину)

– Да, идите Вы все…

Маркин берет в руки гитару у кровати, и начинает перебирать

струны, напевая песенку. Рита колет обезболивающее Мише.

Хлудов возмущенно хмыкает, отходит в сторону и шипит издалека:

– А я тебя вспомнил, артист…

Хлудов ретируется. Рита еше раз смачивает мокрой губкой лоб Мише, и выходит из палаты. Маркин, тренькая на гитаре, задумчиво смотрит на закрывающуюся дверь. А Рита уже через минуту стучится в дверь к Антонову. Антонов не в настроении, из главздрава пришла бумага с инструкцией. По хорошему нужно было сделать собрание врачей всего госпиталя, однако Петр Иванович решил отделаться легкой нотацией Рите.

– Здравствуйте, Николай Иванович!

– Здравствуйте, а кто у нас отвечает за списки раненных?

Почему они до сих пор не в четвертом отделе

– Какие списки? Вот это Вы читали?

– Тщательно проверять каждого поступившего

раненного с целью выявления дезертиров и агентов германской разведки…

Пока Рита читает вслух, Антонов изображает, что звонит по

телефону.

Очевидно, что Рита будет задавать неприятные вопросы,

а Петр Иванович делает вид, что сильно занят:

– Коммутатор, коммутатор… Тщательно проверять каждого поступившего раненного с целью выявления дезертиров и агентов немецкой разведки (кладет бумагу на стол) Петр Иванович, я не могу.

Рита разворачивается и идет к выходу:

– А, ну, вернись. Поручу кому-нибудь!

– А что сама? Брезгуешь, да? Я понимаю, да!

Что спасать людей гораздо приятнее. Значит так, гражданка Рудина.

Отныне списки всех раненных в четвертый-будете подавать Вы…

– А почему я?А потому что, грязную работу лучше всего

делают чистюли. Ступай, ступай…

Антонов машет рукой на Риту, та вздыхает и закрывает дверь. Когда она подходит к ординаторской, настроение чуть улучшается,

вспоминается Миша, неужели и на него надо будет заявить в четвертый отдел НКВД? Рита опять хмурится, сообщать на своих-ну, уж нет! Рита открывает дверь, подходит к столу, ищет в коробке с документами карточку на Сергеева. Однако именно в этот момент заходит Антонина вместе с Таней. Таня хохочет.

– Нет, ну правда, Тонь, меня этот грузин, Шандор Кашвили просто

замучил. Ходит и смотрит (показывает какими) вот такими своими

карими глазищами…

– Я смотрю Вы тут не сильно мучаетесь… Позволяете говорить

пошлости.

– Какие пошлости? Да я расцветаю, когда он просто на меня

так (показывает как) смотрит…

Однако Таня видит, что Маргарита Андреевна вовсе не в том

настроении, как можно было представить:

– Не могу я. Антонов попросил списки составить. Тех, кто без

документов в особый отдел. Ну, как я могу на них сообщать?

Люди без рук, без ног. А мы на них списки.

– А нечего их жалеть. Тех, кто от немцев драпает.

– (Рите, душевно) Андреевна, да отдохни ты. Ну, давай чайку попьем с сахарком. А то ж может водочки (достает склянку со спиртом)?А, девчонки?

– Откуда у Вас водка? Антонина? Да, это не водка. Это спирт-

разведенный водой. Нам говорите, что спирта нет, а это что?

Рита показывает на склянку со спиртом. Антонине неприятно, и она прячет склянку.

– А это мой спирт. Это вот мой личный спирт! Не хотите-не надо!

Антонина выходит из ординаторской, Таня жмет плечами и берется

опять за стирку бинтов. Рита копается в списках раненных.

Незаметно на город спускается ночная мгла, в окне госпиталя Рита

видит качающиеся ветки деревьев, гаснут фонари, и уныло начинает звенеть звук «воздушной тревоги!»

Во тьме свистят кометы зажигательных бомб. Лиля и Мура, подруги и одноклассницы гасят «зажигалки». Лиля на крыше дома сбрасывает их вниз, Мура подхватывает их щипцами во дворе и сует каждую в песок.

– Давай, бросай. Лови! Ой, тащи ее. Горячо, зараза.

– Сейчас еще будет!

Следующая порция «зажигалок» сыпалась сверху. А девочки еще долго занимаются их тушением в песке. Чуть позже они делились своими секретами у двери дома тети Эммы.

– Слушай, давно спросить хотела. Гусев! Вот у тебя с ним что? (хмыкает) Серьезно или как?

– С Гусевым? Не знаю, он меня все за маленькую девочку принимают, учит, учит уму разуму, а меня это бесит. Я уже взрослая. Сама все знаю!

– Слушай, а Вы с ним целовались?

Лиля молчит, смущенная и красная, а потом неожиданно кивает.

– В щечку? В губы? И как?

– Щекотно (берется за ручку двери) ладно. Мне пора. Меня сегодня, кстати, Гусев пригласил Новый год праздновать.

– Новый год? (охает) Это же предрассудок! А куда?

– К себе домой (смотрит на Муру снисходительно)

– Хоть и предрассудок, а у меня дома всегда елку наряжают… Вот и Гусев, хоть и комсорг, а Новый год отмечает!

Лиля щелкает Муру по носу, и бежит из двора. Мура вздыхает: везет же некоторым! Она бежит ее догонять. А в это время в квартире тети Эммы наряжали елку. Тетя Эмма вырезала фигурки Рузвельта, Черчилля и даже Сталина из картона, приделывала к ним петельки в виде ниточки и вешала их на елку.

– Так Рузвельт, Черчиль и остальных то же повешу! Да, Ираидочка?

Для кворума!