Текст книги "Проклятье рода Ротенбургов. Книга 1. К Элизе"

Глава 14

Через три дня, исключительно по своей инициативе, я вернулась на работу в дом фон Ротенбургов. Барон был против этого, но я уговорила его немного подождать, прежде чем говорить с матерью.

– Что это за концерт вы с Гюнтером устроили в казино? – чуть ли не через минуту после моего появления в доме спросила меня баронесса. – Элиза, я, право, не ожидала от тебя такого. Все, кто приходят ко мне в дом, с придыханием рассказывают об очаровательной фройляйн, которая в среду вечером пела в казино для барона фон Ротенбурга. И о том, кстати, как изумительно они смотрелись, когда танцевали вместе под звуки этой бог знает откуда извлеченной песенки, которую сейчас напевают все. Песенки, которая даже во времена моей свободной молодости считалась весьма, весьма фривольной.

Все это она выпалила на одном дыхании, но на этом поток ее красноречия не иссяк.

– В городе, среди офицеров, – продолжала она, – уже ходит романтическая, в духе сентиментальных немцев, история о любви офицера рейха, прусского аристократа, и простой русской девчонки из казино. Что это за чушь, Элиза, я тебя спрашиваю? Я закрыла глаза на то, что вы с Гюнтером вместе живете, но такое паблисити ваших отношений… это уже слишком! Надеюсь, ты не останешься работать в казино на всю жизнь?

– Нет, фрау Ульрика, – пряча улыбку, сказала я.

– Вот и прекрасно! – неожиданно успокоившись, закрыла эту тему она, словно выговорившись и облегчив свою душу. – Тогда приступай к своим обязанностям. Сейчас мы пообедаем, и ты мне почитаешь, хорошо? Мне привезли новый французский роман!

Она лукаво сверкнула глазами и, понизив голос, добавила:

– Не одному же Гюнтеру слушать французские романсы, не правда ли?

– Хотите, я спою его вам? – предложила я, проходя за баронессой в столовую.

Фрау Ульрика остановилась и с интересом посмотрела на меня.

– Он же предназначен для мужчины?

– Сделаем исключение.

Выражение лица баронессы стало задумчивым.

– Ты знаешь, детка, а я ведь действительно ни разу не слышала, как ты поешь. На рояле ты играешь великолепно. Решено, после обеда мы устроим небольшой семейный концерт. Я уверена, что узнав об этом, Гюнтер тоже останется дома.

Барон действительно вернулся домой к обеду. Я смотрела на него, когда он снимал к прихожей шинель, такого невозмутимо спокойного, стройного и подтянутого в своем простом, повседневном кителе, и вспоминала, с каким трудом мы сумели покинуть постель сегодня утром. Он обернулся и поймал мой взгляд. Его глаза вспыхнули желанием и одновременно мягкой насмешкой. Он уже сделал было движение по направлению ко мне, чтобы заключить меня в объятья, но я грозно посмотрела на него, а фрау Ульрика, заметив мой взгляд и его разочарование, внезапно развеселилась.

– Я попросила Элизу спеть мне сегодня вечером, – доверительно сказала она, обращаясь к барону после обеда. – Ты останешься или тебе надо вернуться в комендатуру?

– Конечно же, я останусь, – серьезно сказал барон. – Как я могу пропустить такое событие? Ее голос может соперничать с голосами в Ла Скале!

Баронесса только недоверчиво покачала головой.

Через несколько часов, когда я села к роялю и, как обычно, с благоговением положила пальцы на клавиши, она неожиданно попросила:

– Ты можешь спеть мне какой-нибудь русский романс, Элиза? Одни мой хороший знакомый, муж моей дорогой сестры Каролины, просто восхитительно пел русские романсы. Он был русский, знаешь ли.

Я с удивлением увидела, как по непроницаемому лицу барона просквозила откровенная насмешка. Пожав плечами, я немного подумала, что может больше понравиться баронессе и решила остановиться на одном из так называемых белогвардейских романсов. Когда я заканчивала последние строфы «Белой акации», баронесса плакала, хотя я могла поклясться, что она не поняла ни единого слова. Я перестала играть и вопросительно посмотрела на барона. Приняв из его рук платок, вытирая слезы и высмаркиваясь в него, баронесса не сводила глаз с нас обоих. Не замечая этого, барон старался встать так, чтобы он мог коснуться меня при первой же возможности.

Баронесса нахмурилась, еще раз высморкалась и, ласково посмотрев на меня, поблагодарила меня за пение.

– У тебя действительно потрясающий голос, детка. Ты так много напомнила мне… мою молодость, мою первую любовь. Спасибо тебе. А теперь можешь идти, дорогая, Вилс отвезет тебя домой, я с ним уже договорилась.

Присев на прощание в реверансе, я поспешила уйти, гадая, что же такое случилось с баронессой. Я спустилась в холл, оделась и стала ждать Вилса, но он все никак не появлялся. Решив узнать у баронессы, ничего ли она не перепутала, я снова поднялась на второй этаж и подошла к гостиной. Оттуда слышались голоса барона и фрау Ульрики. Уже поднимая руку, чтобы постучать и войти, я услышала содержание их разговора и застыла с поднятой рукой. Потом опустила руку, подошла ближе к двери и стала слушать.

Старая баронесса казалась настроенной воинственно.

– Мне совсем не нравится то, что происходит, Гюнтер! Я, конечно, понимаю, что ты влюблен, но с этим затянувшимся романом пора кончать. Насколько я поняла, мы скоро возвращаемся в Берлин?

Голос барона был по обыкновению спокоен и сух.

– Именно об этом я и хотел поговорить. Элиза едет со мной!

– Ты с ума сошел! С какой стати ты собираешься тащить малышку с нами? И потом, как ты объяснишь ее появление Марте?

– Я даже слышать ничего не хочу о Марте, – твердо сказал барон. – Что было, то прошло.

– Она несчастна, Гюнтер, – в голосе баронессы чувствовалась усталость. – Она поняла, что ошиблась, выйдя замуж за Зейдлица, и то, что она не может тебя забыть…

– Боже мой! – с насмешкой в голосе сказал барон. – Неужели ты купилась на этот дешевый трюк, мама? Эта женщина никогда не любила меня.

– А ты, Гюнтер, ты любил ее?

Последовало молчание, после которого барон должен был признать справедливость слов своей маменьки.

– Нет, не любил. Думал, что любил. Знаешь, мама, – он помедлил, – сейчас я даже рад, что все так получилось.

– Рад? – вскричала баронесса. – Рад от того, что нарушил волю отца?

– Я думаю, что отец как раз меня понял, – жестко отрубил барон. – Что за счастье жить с женщиной, которую ты не любишь, и которая тихо ненавидит тебя?

Баронесса всхлипнула. Барон оборвал себя на полуслове и замолк.

– Извини, мама.

Я отчетливо слышала звук его шагов в гостиной – как всегда в минуты волнений он начинал ходить из угла в угол.

– И вообще, мама, – наконец вновь послышался голос барона, – я не хотел бы возвращаться к этой теме вновь. Все уже решилось полтора года назад в Берлине. Каждый из нас выбрал свой путь. Уж если я не женился на Марте тогда, то тем более не сделаю этого сейчас.

– Мы возвращаемся в Берлин, – тихо напомнила баронесса. – Ты встретишься с Мартой так или иначе, тебе никуда от этого не деться. Ты не можешь требовать от меня, чтобы я закрыла для фон Тальков двери своего дома!

– Никто не требует от вас этого, мама, – сухо сказал барон. – Я прошу вас только об одном. Позаботиться об Элизе. Она поедет со мной.

– Но, позволь, в качестве кого? – возопила баронесса. – В качестве прислуги, твоей любовницы или кого?

– Она не моя любовница, – тихо сказал барон.

– Правда? – язвительно спросила баронесса в ответ. – А кто же она такая?

– Она моя жена.

В гостиной повисла напряженная тишина. Я мысленно посчитала до двадцати, прежде чем услышала какие-то звуки.

– Что?! – наконец обрела голос баронесса. – Что такое ты говоришь?!

– Я женился на ней неделю назад.

– Ты шутишь?! Ты что, совсем рехнулся? Я немедленно вызываю из Африки твоего отца!

– Мама, выслушай меня внимательно.

– Я даже слышать об этом не хочу! Это недопустимо!

– Это свершившийся факт. Элиза моя жена и я не собираюсь от нее отказываться. Лично для меня ее происхождение не имеет большой разницы, она красива, воспитана и умна. Все остальное меня не сильно заботит.

– Вот как? А как же твои разглагольствования о фамильной чести?

– Ты сама подала мне идею, что при желании можно договориться даже с фамильной честью, – усмехнувшись, сказал барон. – Так вот, я договорился!

– Отрадно слышать. Что тогда ты хочешь от меня? Чтобы я благословила ваш брак? Этого никогда не будет!

– Позволь спросить, почему?

– Она тебе не ровня. Она плебейка без рода и племени. Вспомни, наконец, что ты последний барон фон Ротенбург, ты просто обязан жениться на аристократке.

– Хорошо. Тогда я поставлю вопрос по-другому. Если бы Элиза была из благородной семьи, тебя бы устроил этот брак?

– Гюнтер! – со слезами на глазах вскричала баронесса. – Не рви мне сердце! Ты же знаешь, что я действительно привязалась к этой милой девочке. Но у русских из коммунистической России просто не сохранилось аристократии. Вся русская аристократия иммигрировала за границу или была расстреляна после революции. Зачем ты об этом говоришь?

– Мама, я, кажется, уже сказал тебе о том, что меня лично не волнует ее происхождение. Я затеял этот разговор только потому, что хорошо знаю твои сословные предрассудки и мне не хотелось бы видеть тебя расстроенной и обиженной.

– Ты уже расстроил меня, Гюнтер.

– Мама, ты когда-нибудь задавала себе вопрос о том, каково настоящее имя Элизы? – не поддаваясь на провокацию матери, продолжал барон.

– Какая мне разница, каково ее настоящее имя! Я никогда не благословлю этот брак!

– Мама, перестань упрямиться и веди себя разумно. Послушай меня.

– Послушать тебя? – возопила баронесса. – Тебя? Который втоптал в грязь фамильную честь фон Ротенбургов, женившись на русской плебейке без рода, без племени? Какое счастье, что твой дед не дожил до такого позора!

– Согласись, Элизу трудно назвать плебейкой.

– Ну и что с того?

– Ты никогда не задумывалась о том, что такое образование, манеры и великолепное знание нескольких языков очень трудно ожидать от простой девушки из коммунистической России?

Барон сделал паузу. Фрау Ульрика смотрела в его серьезное, напряженное лицо и сосредоточенно размышляла. Пожалуй, в его словах была доля истины.

– Теперь ты готова выслушать меня? – помедлив, спросил барон.

– Хорошо, я слушаю. Только постарайся быть краток. Ты знаешь, что я всегда очень хорошо относилась к Элизе, но в жены тебе она не годится.

– Вскоре после женитьбы, я спросил у Элизы о ее настоящем имени. То имя, которое она представила, после того, как я вытащил ее из барака смертников, было явно выдуманным. Я так и сказал ей об этом. Поколебавшись, она назвала мне свое имя, и тогда я понял, почему она вела себя так, словно опасалась всех на свете.

– Ближе к сути, Гюнтер. Ты меня уже утомил. Мне совсем неинтересны чужие страхи и чужие тайны.

– Правда? А я думал, что именно это привлекает тебя во французских романах.

– Гюнтер, уже поздно. Говори мне, что хотел сказать, я и пойду спать. К твоему сведению, мне абсолютно все равно, что ты собираешься сказать. Ничто не сможет поколебать тот факт, что Элиза не годится тебе в жены.

На губах барона промелькнула улыбка.

– На вашем месте я бы не зарекался, мама. Настоящее имя Элизы – не Лиза, а Алиция Острожская. Вам ни о чем не говорит это имя?

Баронесса пожала плечами.

– Ты не хуже меня знаешь, что Острожские – это старинный русский аристократический род польско-литовского происхождения. У него традиционные связи с прусским королевским домом. Кстати, мы тоже с ними в родстве.

– Так вот, мама, теперь слушайте внимательно. У Элизы был русский отец, но мать ее была немкой из Померании.

– Померании? – в глазах баронессы блеснул интерес. – Я знаю только одну аристократическую семью в Померании, которая имеет связь с Острожскими. Конечно, если отец Элизы не был такой же увлекающийся болван, как ты, и не женился на белошвейке. Впрочем, на Острожских это не похоже.

– А теперь, мама, отгадайте с трех раз, как звали мать Элизы, – не обращая внимания на выпад баронессы, предложил барон, откровенно усмехаясь.

– Сейчас слишком поздно, чтобы заниматься разгадыванием загадок! – возмутилась баронесса, но затем, ее любопытство пересилило, и она, недовольно ворча, потребовала дополнительной информации. – Каково было полное имя ее отца?

– Князь Андрей Львович Острожский.

– Анри! – не удержалась от восклицания баронесса. – Анри Острожский!

Глаза баронессы заволокло мечтательной дымкой воспоминаний.

– Мы звали его Анри потому, что в его французском не было ни малейшего акцента. Он говорил по-французски как парижанин. У него вообще были поразительные способности к языкам. Он свободно говорил на всех европейских языках. А какой он был красавец-мужчина!

– Но этого не может быть! – опомнившись, вскричала она в следующую минуту.– Анри женился на моей сестре Каролине!

– Браво, мама! Вы с блеском разгадали эту трудную загадку. Мне понадобилось гораздо больше времени, чтобы придти к такому же заключению. Я не так силен в генеалогии, как вы.

Баронесса смотрела на него с таким выражением, словно увидела привидение.

– Но позволь, Гюнтер, ты хочешь сказать, что Элиза дочь моей дорогой сестры Каролины и князя Анри Острожского?! Элиза дочь Каролины?! Это невероятно! Этого не может быть!

– Ну почему же?

– Этого не может быть! – не могла оправиться от потрясения от сделанного открытия баронесса. – То-то мне всегда казалось, что она чем-то напоминает мне Каролину, какой та была в ее возрасте. Было что-то такое знакомое в выражении ее глаз и ее улыбке. А как она играет на рояле! Она унаследовала от Каролины ее волшебные пальчики! Я иногда даже начинала думать, что у меня прогрессирует старческое слабоумие, когда мне в голову лезли такие мысли.… Оказывается, я была права! Элиза – дочь Каролины! Невероятно! Как ты сказал ее зовут?

– Алиция.

– Ну, конечно же, Алиция Острожская! Это имя было культовым в семье Анри!

– Но отчего же она не сказала нам об этом с самого начала?! – неожиданно возопила баронесса. – Почему скрывала, что она моя племянница?!

– Потому что она еще не знает этого, мама. Да и как ей было об этом узнать, если ты носишь имя моего отца, а не свою девичью фамилию?

– Ты рассказал ей правду?

– Нет.

– Почему?!

– Потому что вы абсолютно правы, мама, это удивительное совпадение. Настолько удивительное, что я начал опасаться, что оно может быть не таким уж и совпадением. Это может быть хорошо спланированная акция для того, чтобы ближе подобраться ко мне.

– Что ты имеешь в виду, Гюнтер?!

– Я возвращаюсь в Берлин, в ставку. Я полностью реабилитирован и даже получил повышение. Если Элиза каким-то образом связана с партизанами, возможно, они подставили мне эту милую девочку с соответствующей легендой, которая должна была обеспечить ей полное доверие со стороны семьи?

Теперь уже баронесса укоризненно покачала головой.

– Ты становишься параноиком, Гюнтер. Мне показалось, что ты влюблен в нее?

– Я люблю ее, – задумчиво сказал барон. – Хотя меня не оставляет впечатление того, что она сказала мне не все, и что-то от меня скрывает. Даже ее связь с партизанами не остановила бы меня, если бы она честно призналась в этом. Я нашел бы способ нейтрализовать ее шефов из контрразведки.

– Ты ей не веришь, что ли? Думаешь, она не та, за кого себя выдает?

– Нет, я так не думаю. С одной стороны, зачем ей это? Я и так дал ей все, что она хотела. Кроме того, если это запланированный обман, почему она молчала до сих пор? Мне пришлось буквально клещами вырывать из нее каждое слово об ее семье. Но я уверен, что она сказала мне не все.… Почему-то у меня такое впечатление, что она снова мне врет. Но в чем? О ее происхождении, о том, что она шпионка или о том, что она каким-то образом связана с партизанами?

– Опомнись, Гюнтер! Острожские не такой известный род, чтобы большевики знали о его существовании, о наших с ним связях, и тем более могли построить такую хитроумную комбинацию. У них просто мозгов на такое не хватит! Это невероятное, счастливое совпадение! Как и то, что ты так неожиданно влюбился и женился на ней. Очень даже в духе наших семейных традиций!

– Я хотел бы просить вас, мама, помочь мне.

– Помочь? В чем? Ты все уже сделал сам! – засмеялась баронесса, сверкая от счастливого возбуждения глазами. – Подумать только, моя невестка – дочь Каролины и Анри, юная княжна Острожская! Я верю Элизе. Я чувствую, я знаю, что она действительно дочь Каролины и Анри, она похожа на них обоих! Ты разрешить мне рассказать ей, что я ее тетка?

– Я даже настаиваю на том, чтобы она узнала всю эту историю из ваших рук. Если это легенда, только вы, мама, сможете вывести на чистую воду «подставную утку».

– Каким образом?

– Воспоминания детства, фотографии, всякие милые семейные мелочи, которые невозможно подделать. Вся эта романтическая чушь и легенды из времен поражения крестоносцев под Грюнвальдом. Она должна их знать, если она из рода Острожских.

– Ты не рассказал ей, часом, эту легенду? – подозрительно глядя на сына, спросила баронесса.

– Я? – оскорбился барон. – Зачем мне это делать? Да я и не прислушивался к ней никогда по– настоящему. Обычный средневековый бред.

– Или поставьте в своей комнате на комод фотографию, где вы вместе с Каролиной, а еще лучше, свадебную фотографию Анри и Каролины, и посмотрите, как она отреагирует.

Баронесса посмотрела на сына со странным выражением, словно видела его впервые.

– Что-то не так, мама?

– Иногда ты пугаешь меня, Гюнтер. Ты стал такой подозрительный и недоверчивый, что временами меня просто оторопь берет. Зачем, скажи на милость, Элиза будет тебе лгать?

– Не знаю. Вы сделаете то, что я вас просил, мама?

– Конечно, сделаю. И, дай бог, потом все вместе мы посмеемся над твоими подозрениями. Если Элиза тебя простит.

Мне надоело слушать весь этот бред. Неизвестно, до чего еще дойдет в своих умозаключениях мой дорогой барон. Это нужно было прекратить немедленно. Лучше уж было иметь дело со старой баронессой.

Я легонько стукнула костяшками пальцев по панели двери, предупреждая о своем присутствии, потом толкнула приоткрытую дверь и вошла в комнату баронессы.

Головы обоих немедленно повернулись в мою сторону.

По-обыкновению, барон пришел в себя первым.

– Мы слишком громко кричали, Элиза? – со своей обычной усмешкой спросил он.

Баронесса выглядела смущенной, в то время, как глаза ее внимательно и восторженно разглядывали меня со всех сторон.

– Ты опять подслушивала? – скорее утверждающим, чем вопросительным тоном, как-то даже весело сказал барон.

– Это было нетрудно, господин барон, – кротко отозвалась я. – Сейчас полпервого-ночи, не бомбят, стоит абсолютная тишина, весь дом спит, я тоже пыталась спать, но ваш офицерский голос может с успехом заменить даже звуки бомбежки. К тому же, по вашим словам, я законченная лгунья и шпионка, так что где же еще вы могли найти меня в эту ночь?! Только под дверью этой комнаты.

Баронесса засмеялась.

– Я не подозревал, что ты осталась в доме, – вздохнув, сказал барон.

Фрау Ульрика подошла ко мне и обняла меня за плечи.

– Бедняжка Вилс неважно чувствовал себя сегодня и попросил у меня отпустить его. Я не предполагала, что он пришел ко мне еще перед тем, как отвез тебя домой, детка. Ты выглядишь усталой, Элиза.

– Я совсем не хочу спать, – сказала я, посмотрев на нее.

– И я тоже! – живо воскликнула баронесса. – То, что только что рассказал мне сейчас Гюнтер, просто лишило меня сна!

В выразительном взгляде барона, который он послал мне поверх головы фрау Ульрики, проскользнула благодарность. Я сделала вид, что не заметила его взгляд, отвернулась к баронессе и предложила, надеясь на то, что она согласится:

– Может быть, вы покажете мне эти фотографии, о которых говорил господин барон? У нас их было очень мало, бабушка опасалась хранить фотографии отца.

– А мама? – живо откликнулась баронесса.

– Мама умерла, когда мне было пять лет. От нее осталась целая коробка фотографий, я спрятала ее среди своих тетрадок, они все сохранились. Они стали мне чем-то вроде игрушек, – добавила я с грустной улыбкой, видя, как омрачилось лицо баронессы при упоминании смерти моей матери.

В следующую минуту баронесса схватила меня за руку и заглянула мне в глаза:

– Пойдем со мной, деточка. У меня тоже тонны и тонны этих фотографий. Я хочу, чтобы ты на них посмотрела!

– Мама, уже поздно, – попытался призвать ее к порядку барон.

– Вот ты и иди спать, Гюнтер! – обернувшись к нему, отрезала баронесса. – Тебе завтра рано утром идти в комендатуру. А мы с Элизой спать не хотим. Мы пойдем ко мне в будуар и будем до утра болтать, пить шампанское, есть шоколад и смотреть фотографии.

Я невольно улыбнулась, в то время, как барон, подмигнув мне, подчеркнуто сокрушенно возопил:

– Мама! Прошу вас! Вам не семнадцать лет! Какое шампанское! У вас же давление!

– Я прослежу за ней, – сказала я, обращаясь к барону и одновременно принимая руку старой баронессы. – Обещаю вам, ваша светлость, мы не собираемся буянить, и никого не беспокоим. Почему бы вам не последовать матушкиному совету и не пойти спать?

– Я тоже хочу шампанское и шоколад! – не сдавался барон.

– Побойся бога, Гюнтер, ты никогда не пил ничего слабее коньяка! – усмехнулась баронесса. – Тебе станет плохо от дамской газировки!

– Тогда я хочу шоколад!

Баронесса уже открыла было рот, чтобы что-то сказать, но я успела вмешаться.

– Давайте позволим ему пойти с нами, – сказала я, мельком посмотрев на барона. – Он боится пропустить момент разоблачения большевистского шпиона, засланного в дом фон Ротенбургов с целью быть ближе к такому влиятельному офицеру ставки, как он.

– Мне все равно, шпионка ты или нет, – барон пожал плечами, но я видела, что он был уязвлен, – меня больше волнует то, чтобы ты не попыталась от меня удрать. То, что ты оказалась дочерью маменькиной кузины и ближайшего друга моего отца волнует меня только в той мере, что теперь они будут счастливы с этим браком. Потому что потерять тебя в мои планы не входит! И, в довершение ко всему, мы, наконец, сможем жить дома, а не мотаться из одного конца этого холодного города в другой!

Я не выдержала и рассмеялась шутливому отчаянию, прозвучавшему в его голосе.

Баронесса остановилась и с интересом посмотрела на сына.

– Вот уж никогда бы не подумала бы, Гюнтер, что ты такой неженка. Иди спать. Завтра утром я дам тебе полный отчет о результатах наших посиделок.

– Я не могу спать без моей жены! – раскапризничался барон.

Фрау Ульрика вздохнула.

– Пожалуй, он не отстанет. Примем его в нашу дамскую компанию, Элиза? – и, не дожидаясь моего ответа, добавила: – Только ни шоколада, ни шампанского ему не дадим. Пусть пьет свой коньяк и кофе!

Следующие пять часов были, пожалуй, самыми увлекательными часами в моей жизни. Баронесса не преувеличивала, в ее набольшего размера сундуке хранилось огромное количество старых фотографий. Первая же из них была настолько мне знакома, что у меня перехватило дыхание от внезапно подкативших к горлу слез: не широкой лужайке сидели прямо на подстриженной траве две смешные девочки лет пяти в кукольных платьицах и широкополых шляпках с лентами. Одна из них бала темноволосая и темноглазая, вторая русоволосая, со светлыми глазами. Длинные локоны девочек были растрепаны ветром, лукаво улыбающиеся личики доверчиво смотрели в объектив. У темноволосой подружки не хватало глазного молочного зуба.

– Это моя мать, – справившись со своим голосом, сказала я, беря в руки фотографию и указывая баронессе на русоволосую девочку. – У нас была такая же фотография. Мама говорила, что здесь она и ее сестричка Ульрика были сняты в Баден Бадене, куда с тех пор их возила каждое лето ее тетка.

– Боже мой! – поднесла руку к губам баронесса. – Как давно это было!

– Так вы, баронесса, и есть та самая маленькая сестричка моей мамы? – все еще не в силах поверить в такое удивительное совпадение, переспросила я осевшим голосом, и совершенно машинально повторила бессмысленную детскую считалочку на немецком, которую моя мать всегда со смехом упоминала вместе с именем своей маленькой сестренки-подружки.

Баронесса посмотрела на меня так, словно увидела привидение, схватилось за сердце, захлопнула крышку сундука с фотографиями и прошептала:

– Все, мне не нужны больше никакие фотографии! Это была наша с Линой игра, наш тайный знак, который никто не знал. Элиза, где мое лекарство?

Барон вскочил на ноги в ту самую секунду, когда она медленно начала оседать на пол. В глазах у него плескалась паника. Меня всегда поражал тот факт, как сильно взрослые здоровые мужчины боятся женских обмороков.

Я сунула в руки барона пустой стакан и голосом, не допускающим возражений, попросила:

– Гюнтер, воды!

Барон с облегчением вздохнул и бросился на кухню.

Я уложила баронессу в кровать, нашла на комоде пузырек с сердечными каплями и с нетерпением начала ожидать возвращения барона. Он вернулся относительно быстро, со стаканом, наполовину наполненным водой из-под крана, причем дышал при этом так тяжело, словно пробежал половину марафонской дистанции.

После того, как баронесса приняла капель и ей стало немного получше, я погасила в ее спальне верхний свет, включила ночник и, взглянув на ее все еще бледное лицо, сказала:

– Хотите, я посижу с вами, фрау Ульрика?

Баронесса слабо улыбнулась.

– Пожалуйста, детка. Если тебе нетрудно.

– Конечно же, нет, – уверила ее я. – Только сначала попробую воззвать к здравому смыслу его светлости и отправить его, наконец, спать.

В глазах баронессы вспыхнул непонятный огонек и сразу же угас.

– Попробуй. Он очень упрям, – со вздохом сказала она.

Я повернулась к барону, который молча стоял рядом с постелью матери, слушая наш разговор.

– Гюнтер?

Он посмотрел на меня.

– Ты хочешь, чтобы я ушел?

Я встала и отвела его в сторону, чувствуя себя не очень-то уютно под пристальным взглядом баронессы, которая не сводила с нас глаз.

– Гюнтер, иди спать, – приглушая голос, сказала я, кладя руку на его предплечье. – Пожалуйста. Не мучь себя.

Он развернул меня к себе и испытывающе посмотрел мне в глаза.

– Я уйду, если ты скажешь, что больше на меня не сердишься за подслушанный разговор, поцелуешь меня и пообещаешь, что придешь ко мне в постель, как только мама уснет.

Мне стало смешно.

– Хорошо, – сказала я, сдерживая улыбку. – Я на тебя не сержусь и обещаю, что приду к тебе при первой же возможности. Иди.

– А поцеловать?

Я услышала за спиной сдержанный смешок баронессы, привстала на цыпочки и коснулась губами его приоткрывшихся в ожидании поцелуя губ.

– Иди! – повторила я.

Он вздохнул, прошел к постели матери, о чем-то тихо переговорил с ней, потом прошел к дверям, на пороге обернулся, посмотрел на меня. В его глазах блеснула мягкая насмешка. Он кивнул мне и вышел.

Я вернулась к постели баронессы. Она внезапно откинула одеяло и села на кровати.

– Иди сюда, Элиза.

Признаться, я ожидала чего-то подобного.

– Это первый раз, когда я вижу Гюнтера таким откровенно влюбленным, – сказала баронесса, испытывающе глядя на меня. – И таким послушным.

– Обыкновенный шантаж, – сказала я, пытаясь изобразить улыбку.

– Как тебе это удалось? – неожиданно спросила она.

– Я его люблю, – сказала я с внезапным вызовом, взглянула в глаза баронессы и, помедлив, совсем другим тоном добавила. – Фрау Ульрика, ложитесь в постель. Вы тоже устали, и вам надо отдохнуть.

– Элиза, ты такая хорошая девочка, что просто кажешься нереальной, – сказала баронесса, укладываясь в постель. – Я так виновата перед тобой! Подумать только, я обижала тебя и Гюнтера, называла тебя бог знает какими именами, а ты…. ты дочка моей любимой Каролины!

– Вы всегда очень хорошо относились ко мне, фрау Ульрика, – сказала я, не покривив душой, садясь рядом с постелью баронессы. – Вы всегда любили и защищали меня.

Баронесса всхлипнула.

– Я просто слепая дура…. Так любила Линочку, но не сумела узнать ее маленькую дочку…

– Расскажите мне о маме, – тихо попросила я, беря баронессу за руку и успокаивающе поглаживая ее по руке. – Я так мало знаю о ней. Я помню ее присутствие, ее любовь, как она смеялась, тормошила меня, одевала меня, как куклу …. я, я обожала ее…. Но я была так мала, когда она умерла!

Баронесса порывисто сжала мои пальцы.

– Отчего она умерла? Когда?

Я пожала плечами.

– Голод. Холод. Зима 1927 года. Отца расстреляли в 1922, сразу после моего рождения. Бабушка говорила, что мама так и не смогла оправиться после его смерти…

– Боже мой, Анри, великолепный Анри Острожский был расстрелян большевиками! Просто уму непостижимо! – вскричала баронесса. – Он был такой красивый, такой обаятельный, такой… необыкновенный! Знаешь, втихую от Лины, я ведь была влюблена в твоего отца!

– Она знала это, – улыбнувшись, сказала я. – Я помню, что мама пыталась связаться со своей семьей после войны, но все было бесполезно. Она очень много рассказывала о вас, о жизни в Германии. Фрау Ульрика, вы разрешите мне посмотреть ваши фотографии? Не сейчас. Потом. Позже.

– Конечно же, детка, – всхлипнула баронесса. – Давай посмотрим их вместе. Неси коробку, Элиза.

Фотографий действительно оказалось очень много. Меня поразило то, что самое большее количество из них составляли фотографии моего отца. Он был снят в разных позах, в разных костюмах: в своей военной форме времен первой мировой войны, вместе с мамой, вместе с баронессой, были даже его свадебные фотографии.

– Как и все мужчины в роду Острожских, Анри был очень красив, – грустно сказала баронесса, рассматривая снимки, на которых отец смеялся. Мама находилась рядом с ним, но казалась грустной и совсем не такой красивой, какой я помнила ее в жизни.

На одном из них по правую руку от нее стоял высокий мужчина в офицерской форме, чем-то смутно напомнивший мне барона. У него были темные глаза, и от него исходила какая-то странная хищная, просто пиратская привлекательность.

– Кто это? – подчиняясь мгновенному импульсу, спросила я.

Фрау Ульрика нахмурилась.

– Это отец Гюнтера, барон фон Ротенбург, – со вздохом сказала она.

– Дядя Герхард? – переспросила я. – Мама часто о нем говорила. Он действительно похож на Гюнтера, точнее, Гюнтер очень похож на него.

– К счастью, только внешне, – баронесса отложила в сторону фотографию. – Мой муж – очень резкий и жестокий человек. Вот Анри имел замечательный характер, ровный, жизнерадостный. Все просто обожали его.

Я с интересом рассматривала другую фотографию. На ней были изображены мои родители, гуляющие по парку. Где-то слева находилась река, по берегам которой были художественно высажены разнообразные цветы. Лицо отца, как всегда, безупречно красивое, казалось грустным или расстроенным, мать вообще смотрела в сторону с таким видом, как будто хотела убежать от него.

– Какая странная фотография, – не удержалась от замечания я.

– Да, – рассеянно сказала баронесса, разглядывая снимок. – Пожалуй, это одна из редких фотографий, на которых Анри не кажется счастливым.