Текст книги "Проклятье рода Ротенбургов. Книга 1. К Элизе"

– Моя бабка, в минуты откровений, говорила мне, что мама и отец не были счастливы в браке, – медленно сказала я, наблюдая за реакцией баронессы. – И она винила в этом маму. Якобы, до свадьбы с отцом, у нее был роман с другим человеком, имени которого она не говорила. Вам известно что-нибудь об этом? Это правда?

– Почему ты спрашиваешь? – как-то странно взглянула на меня фрау Ульрика.

– Мне интересно. Кто же еще мог знать об этом, как не вы, баронесса? Вы ведь были неразлучны с мамой в те времена. А моя бабуля могла и преувеличить. Она не слишком-то любила мою маму. Говорила, что если бы отец женился на той, на ком должен был жениться, он бы не кончил в большевистских застенках, а его лучший друг, которого он предал, вытащил бы его из страны даже ценой своей жизни.

Лицо баронессы внезапно пошло красными пятнами.

– Что с вами, фрау Ульрика? – испугалась я.

– Что-то мне нехорошо, детка. Я, пожалуй, прилягу.

Я помогла ей поудобнее устроиться в постели, аккуратно собрала все фотографии обратно в коробку, недоумевая, что могло так сильно расстроить ее.

Глава 15

Вечером следующего дня, я читала баронессе бессмертную историю о любви Тристана и Изольды. Читала, естественно, на французском языке, которым в совершенстве владели она и барон. За окном шумел ветер, но в доме было тепло и уютно. Верхний свет был выключен, я сидела с книгой на диване, рядом со мной на низком столике горела настольная лампа, и это было единственным освещением комнаты, не считая света, идущего от пылающих дров в камине. Баронесса, млея от восторга, сидела в кресле, расположенном ближе к камину. Барон расположился на ковре возле камина. Он полулежал, опершись на согнутую в локте руку. Перед ним, на подставке камина, стоял неизменный бокал с коньяком. Он был в белой рубашке, с расстегнутым воротом, и темных форменных брюках. Его густые каштановые волосы, отросшие чуть длиннее обычного, были в беспорядке, одна из темных прядей упала на глаза. Наклонив голову, он слушал, как я читала, иногда, время от времени поднимая на меня взор, и я видела его хмельные от счастья глаза.

Я дошла уже до середины баллады, как в коридоре внезапно послышался шум, громкие гортанные голоса, чьи-то шаги, а затем дверь распахнулась, и в гостиную стремительно вошел невысокий темноволосый человек с одутловатым лицом и темными густыми усами. Вместе с ним были еще несколько человек в серых эсэсовских и черных гестаповских мундирах, брюки которых были украшены генеральскими лампасами, а мундиры увешаны орденами.

Барон вскочил на ноги. Я посмотрела на фрау Ульрику и увидела, что ее челюсть буквально отвисла при взгляде на мужчину в сером френче с усами.

– А, фон Ротенбург, отдыхаешь?

Мужчина стремительно прошел на середину гостиной и остановился. Вспыхнул зажженный, видимо кем-то из сопровождавших его людей, свет и теперь я уже сама узнала, кто именно стоял перед нами. Но все еще не могла поверить своим глазам.

– Счастлив видеть вас в моем доме, мой фюрер, – сказал барон. – И вас, господа.

Он дернул шнур звонка, вызывая прислугу, чтобы предложить неожиданным гостям выпивку и закуску, в то время как Гитлер, подойдя к нему, похлопал его по плечу и проговорил:

– Я только что прибыл в Город из Берлина, по пути в мой штаб на Украине, в Волчьем Логове, и решил навестить тебя. Надеюсь, я не помешал?

– Баронесса, – он приблизился к фрау Ульрике и склонился в поцелуе к ее руке, – рад видеть вас в добром здравии.

Затем его взор остановились на мне, и, как это обычно случалось со всеми остальными, глаза его, сфокусировавшись на моем лице, изумленно расширились.

– Мадмуазель, – после мгновенной паузы галантно сказал он, – я слышал ваше чтение, оно бесподобно. Как и вы сами. Вы так красивы, что похожи на мифическое существо, на прекрасную Фрейю из арийских легенд!

Так как я в изумлении смотрела на него, он взял в свои руки мою руку, и с чувством, заглядывая мне в лицо, спросил:

– Вы говорите по-немецки, прекрасная Фрейа? Или вы француженка?

В этот момент барон, очутившийся вдруг возле нас, ответил за меня:

– Мой фюрер… господа офицеры. Разрешите представить вам мою жену. Баронесса Алиция фон Ротенбург.

– О, да вы действительно Фрейа! – вскричал Гитлер, вновь завладевая моей рукой. – Я и не знал, что ты женился, фон Ротенбург! Да еще на такой очаровательной девушке. Откуда вы родом, прекрасное дитя?

– Алиция – дочь моей сестры, Каролины фон Вирхофф, – опередила меня с ответом баронесса.

Гитлер расхохотался.

– Ну, конечно же, фон Ротенбурги в своем репертуаре. Никакой демократии!

Потом он снова обернулся ко мне.

– Не бойтесь меня, Фрейа, я не причиняю вреда прекрасным женщинам. Простите, если я был слишком экспансивен, но ваша несравненная красота поразила меня в самое сердце. Ротенбург – счастливчик, он может наслаждаться семейным счастьем и покоем возле камелька!

– Не хотите ли присоединиться к нам, ваша светлость? – спросила я после того, как он умолк.

Гитлер с интересом посмотрел на меня.

– Что вы имеете в виду, дитя мое? Чтение французских баллад? Я не понимаю по-французски.

– У меня есть «Кольцо Нибелунгов», – сказала я, глядя в его темные живые глаза.

Поверх головы Гитлера я поймала предупреждающий взгляд барона.

Но, совершенно неожиданно для меня, Гитлер пришел в восторг от такого предложения. Он захлопал в ладоши и в довольно категоричной форме приказал своим сопровождающим рассесться, кто где найдет, на диванчиках в гостиной. Денщик барона и Минни вкатили в гостиную столик, уставленный бутылками и второй, с закусками, и старые вояки с удовольствием вытянули ноги, ожидая продолжения представления. Гитлер опустился на диван рядом со мной, по-прежнему не сводя с меня глаз.

Минни принесла из библиотеки и, с вежливым книксеном, подала мне книгу, я открыла дорогое фамильное издание «Песни о Нибелунгах», принадлежащее роду фон Ротенбургов на протяжении нескольких столетий, перевернула несколько тяжелых гладких мелованных страниц и начала читать не с начала, а с того момента, когда Зигфрид впервые встречается с Брунгильдой.

Гитлер слушал меня очень внимательно, и в глазах его я видела отражение пламени битв и пролитой крови в истории Зигфрида.

Прошло полчаса.

– Как я люблю этот старый померанский акцент! – внезапно вскричал Гитлер, вскакивая на ноги и увлекая меня за собой. – Благодарю вас, моя прекрасная Фрейа, я давно уже не получал такого удовольствия от чтения, и давным давно так чудесно не проводил время! Но дела зовут, и, к сожалению, я должен покинуть ваш гостеприимный дом.

Генералы также вскочили на ноги, словно по невидимой команде.

Гитлер снова поцеловал мне руку.

– Надеюсь вскоре увидеть вас вновь, в Берлине, – сказал он. – Буду очень рад нашей новой встрече. Уж не обессудьте, но сейчас я заберу вашего мужа с собой в Волчье Логово. Не надо хмуриться! На день или на два, моя дорогая Фрейа. У меня есть к нему разговор.

– Фон Ротенбург, – обернулся он к барону. – Приведите себя в порядок. Вы едете со мной. Жду вас в холле, через пять минут.

Гитлер стремительно пошел к дверям.

– Прощайте, прекрасная Фрейа! – уже от порога снова обернулся ко мне он.

Я непроизвольно улыбнулась его восторженной, почти мальчишеской непосредственности, которая никак не вязалась с его репутацией кровавого убийцы, и к моему величайшему изумлению, прежде чем скрыться в дверях, он сверкнул мне улыбкой в ответ.

– Чудеса! – тихо пробормотала баронесса, подходя ко мне и ласково обнимая меня за плечи.

– Не дрожи, малышка, все уже закончилось. Он называл тебя прекрасной Фреей! Кто бы мог подумать! Представляю, что скажет Гюнтер, когда вернется из Логова….

Уже в далеком 1954 году Гюнтер рассказал мне, что, собственноручно срывая с него погоны в 1944 году, после подавления заговора генералов, Гитлер наклонился ближе к его уху и сказал:

– Я оставляю тебе жизнь, фон Ротенбург, только потому, что она не имеет для тебя цены. Ты уже потерял свою прекрасную Фрейю. Если бы она была жива…. она бы никогда не допустила твоего участия в этом заговоре против меня! В ее глазах было столько любви и добра…. Живи без нее, фон Ротенбург! Живи! Это самое страшное наказание для тебя!

Барон смеялся, рассказывая, что за время его трехдневного пребывания в Логове, Гитлер, с завидной последовательностью каждое утро начинал с того, что осведомлялся о здоровье его очаровательной жены.

Следующие за его возвращением из Логова несколько недель я была абсолютно и просто неприлично счастлива, счастлива так, как никогда в жизни. У меня первый раз в жизни была настоящая семья. Фрау Ульрика не отпускала меня от себя не на шаг, сдувая с меня каждую пылинку. Барон являлся теперь домой каждый день в половине пятого, как по часам. К величайшему счастью баронессы, мы проводили время до ужина все втроем, читая ей вслух по очереди немецкие или французские романы и музицируя, а потом, после ужина, когда баронесса, понимающе улыбаясь, уходила к себе, мы оставались с Гюнтером одни. Когда его руки соединялись у меня на талии, и я ощущала его дыхание на своих губах, мне казалось, что наступает конец света. Я не верила в то, что стала его женой. Это было так прекрасно, что не могло быть правдой. Меня замучили дурные предчувствия, которые исчезали только в его объятьях. Я не могла объяснить себе, в чем дело – боялась ли я, что он разлюбит меня, или того, что его убьют партизаны? По всем параметрам, у меня не были никаких причин для беспокойства: пылкие ночи нашего медового месяца убеждали меня в том, что его чувства ко мне не слабеют; партизанские акции в Городе в настоящее время были направлены куда угодно, но больше не касались барона. Видимо, это была интуиция.

Глава 16

В начале июля события вновь начали разворачиваться с катастрофической быстротой и предопределенностью.

В понедельник утром, когда барон ушел в комендатуру, а фрау Ульрика отдыхала от воскресного визита к одной из своих подруг, во время которого старушки как следует приложились к обманчиво сладкой русской сливовой наливке, я сидела и читала у себя в комнате наверху.

Легкий стук в дверь немного удивил меня. В первую минуту я подумала, что это пришла Минни, которая, не желая беспокоить баронессу, хотела бы обсудить со мной меню на сегодняшний обед и ужин. К моему изумлению, на пороге мялся с ноги на ногу денщик барона, рыжий Вилс.

– К вам гости, – краснея, как девушка, выпалил он.

– Ко мне? – удивилась я, глядя на него во все глаза и раздумывая о том, какова вероятность того, что это сумасшедший Гвоздь, который снова решил заявиться ко мне в гости. – Кто это?

– Это немецкий офицер! – сказал Вилс с нажимом.

– Лейтенант Майер?

Вилс снова покраснел, на этот раз от обиды и негодования.

– Это не лейтенант Майер, ваша светлость. Это какой-то незнакомый генерал.

– Он не представился?

– Нет. Как только он вошел, он сразу потребовал встречи с господином бароном или с госпожой баронессой.

– Ты его не знаешь?

– Нет, – растерянно сказал Вилс. – Я начал служить у господина барона только здесь, в Городе. Возможно, это один из его берлинских знакомых. Я подумал, что вы….

– Хорошо, Вилс, – заинтригованная, я отложила книгу. – Я иду. Где он?

– Я провел его в гостиную.

Поправив перед зеркалом свое легкое светлое утреннее платье, сшитое по моде начала века, которую я так любила, я вышла в коридор, сбежала вниз по лестнице и остановилась на пороге гостиной.

Возле камина в гостиной стоял высокий мужчина в серой с серебром гитлеровской форме. Со спины было трудно определить, сколько ему лет. Его высокая фигура была подтянутой и сухощавой, и могла принадлежать как тридцатилетнему, так и пятидесятилетнему мужчине. Но на его серых форменных брюках были лампасы генерала. Судя по тому, что он все еще находился в шинели и фуражке, он только что зашел. На звук моих шагов он обернулся, и в следующую минуту в его темных глазах отразилось изумление.

– Каролина! – непроизвольно воскликнул он.

Я мгновенно узнала черты лица с фотографий, которые хранились в архиве моей матери, и тех, которые недавно показывала мне фрау Ульрика – лицо отца барона.

– Ваша светлость господин барон фон Ротенбург, – произнесла я, подходя ближе.

Старый барон фон Ротенбург внимательно смотрел на меня. У него было узкое породистое лицо, которое словно состояло из одних углов, но оно дышало такой властной силой и энергией, что казалось необычайно привлекательным. В отличие от барона, у него были темные глаза, искристые и притягательные. Он был такой же высокий и стройный, как Гюнтер. Честно говоря, в первую минуту, когда я увидела его со спины возле камина в гостиной, я на какое-то мгновение приняла его за барона.

В следующую минуту он шагнул ко мне и протянул мне руку. Я, не колеблясь, положила свои пальцы на его ладонь. Он тут же поднес мою руку к своим губам, хотя глаза его оставались темными и настороженными.

– С кем имею честь, барышня? – вежливо спросил он.

– Алиция Острожская, – сказала я с улыбкой. – Я и не предполагала, ваша светлость, что так похожа на мою мать, что вы приняли меня за нее.

Темные глаза барона на миг вспыхнули от какого-то непонятного чувства, но сразу же погасли.

– Я полагал, что вы ответите – Алиция фон Ротенбург, – сухо сказал он. – Именно под таким именем представил мне вас фюрер. Впрочем, я мог и перепутать. Он был так восхищен моей невесткой, что нес какой-то вздор про прекрасную Фрейю из скандинавских легенд…

– Простите, ваша светлость, я еще не привыкла к этому имени.

Он усмехнулся.

– Ульрика проявила просто поразительную тупость и слепоту. Вы вылитый портрет вашей матери, Алиция. И, несмотря на то, что я очень любил и восхищался вашей матерью, я должен сказать, что вы красивее ее. Я вижу в ваших чертах и черты Анри…. красавчика Анри Острожского.

– Я полагала, что мой отец был вашим, другом, ваша светлость, – сказала я, предлагая ему снять шинель и забирая из его рук фуражку.

– О да, конечно.

Он прошел в гостиную и сел на диван.

– Ваша мать была моей невестой, – отрывисто сообщил мне он. – Анри был женихом Ульрики. До тех пор, пока не познакомился с Каролиной и не влюбился в нее.

Я посмотрела в его непроницаемое лицо, взяла со стола колокольчик и позвонила, чтобы вызвать Минни.

– Вы хотите что-нибудь выпить, ваша светлость? – спросила я старого барона. – Чай, кофе, водку, коньяк?

– Сразу видно, что вы моя невестка, барышня, – искривив губы в улыбке, похвалил меня он. – Видимо, вкусы моего сына вам хорошо знакомы. Мне, пожалуйста, коньяк и кофе. А где Ульрика?

– Баронесса спит, – коротко сказала я, давая распоряжения немного растерявшейся при виде старого барона Минни.

– Спит?!

Барон театральным жестом поднес руку с часами ближе к глазам.

– В половине двенадцатого дня?

– У нее была тяжелая ночь, – дипломатично заметила я, подавая ему чашку кофе.

– Ну да, полагаю, что это так.

Барон взял чашку, отхлебнул из нее глоток и поставил на низкий столик возле дивана. Глаза его снова устремились ко мне.

– Вы просто мисс выдержка и благоразумие, барышня.

Мне начал надоедать его сарказм. Я тоже взглянула на него и невинным тоном заметила:

– Я выросла в детдоме, ваша светлость. Мне пришлось научиться выдержке и благоразумию.

– Это шутка? – поднял бровь барон.

– Вовсе нет. Моего отца расстреляли сразу же после моего рождения, мать прожила еще пять-шесть лет после его смерти. По-видимому, вы действительно прокляли их брак, господин барон. По крайней мере, мама в это верила.

Старый барон так внезапно вскочил на ноги, что у меня на секунду замерло от страха сердце.

– Это неправда! – вскричал он. – Я никогда не желал зла Каролине! Я любил ее. Любил больше жизни! Она не могла думать обо мне так дурно! Она знала, как я любил ее!

Я встала на ноги, разговаривать сидя с высоким ростом бароном было весьма неудобно для моей шеи.

– Брак моих родителей не был счастливым, – сказала я, глядя прямо ему в глаза. – Вы можете чувствовать себя удовлетворенным, ваша светлость. Мама до конца жизни сожалела о своей ошибке. А теперь присядьте, пожалуйста, и выпейте свой коньяк. Это вас успокоит. Вам нет нужды разговаривать со мной так, как вы хотели бы говорить с моей матерью. Это несправедливо.

Старый барон посмотрел на меня с таким удивлением, словно увидел говорящую собаку, но, тем не менее, снова опустился на диван, налил себе в бокал коньяку, выпил его одним залпом и неожиданно засмеялся:

– Теперь я понимаю, почему Гитлер называл вас Фреей. Валькирии были известны тем, что не знали страха.

– Фрейа не была Валькирией, – машинально поправила его я. – Фрейа была богиней. Дочерью Одина, богиней молодости, красоты и любви.

– Вы точно такая же зануда, как и Каролина, барышня, – пробормотал про себя старый барон. – Просто поразительно. Глядя на вас, даже язык не поворачивается назвать вас русской. У вас даже акцент Каролины! Я ни капли не удивился, когда Ульрика сообщила мне, что мой сын по уши влюблен в дочь Каролины. Это должно было произойти. Надеюсь, он более удачлив, чем я? – он посмотрел на меня и, не дожидаясь моего ответа, тут же с насмешкой добавил: – По крайней мере, он оказался гораздо умнее меня, он женился на вас мгновенно. Что значит, один из теоретиков блицкрига! Что же вы молчите, барышня?

– Слушаю вас, – объяснила ему я, стараясь быть предельно вежливой. – На какой именно вопрос вы хотите получить ответ в первую очередь?

Старый барон хлопнул вторую рюмку коньяку, и глаза его заметно потеплели.

– Тебе пальца в рот ни клади, малышка, – сказал он. – Сколько еще Ульрика собирается спать? Часа два-три? Зачем она тогда меня вызывала? Я, черт возьми, пролетел тысячи километров, чтобы узнать, что моя дорогая Пенелопа спит без задних ног, когда ее Одиссей явился спасать ее от чудовищ.

– Каких чудовищ? – не поняла я.

– Надо полагать, от мезальянса, – язвительно усмехнулся старый барон. – Она мне всю плешь проела, зудя про ужасный выбор моего сына! Надо полагать, то, что вы дочь Каролины и Анри, открылось совсем недавно?

Я собиралась было ответить, как дверь в гостиную отворилась, и на пороге появился барон, вернувшийся домой на ланч.

– Отец?!

В его голосе прозвучало удивление.

– Вот уж не никак не ожидал вас здесь увидеть! Что, дела идут так плохо, что наши доблестные войска вынуждены были покинуть африканские колонии?

– К счастью, нет. Потому что я больше предпочитаю встречу с тигром, чем с твоей матерью, – пробормотал старый барон.

Барон иронично приподнял бровь и подошел ко мне.

– Он тебя не обижал? – спросил он, поднося мою руку к губам.

– Меня трудно обидеть, – сдержанно сказала я вполголоса.

– Ланч для его светлости! – слишком громко от усердия объявила Минни.

В ту же минуту в гостиную вошла старая баронесса.

Воспользовавшись тем, что его родители с вызывающим видом уставились друг на друга, барон увлек меня вглубь гостиной, его руки тут же легли мне на талию, он привлек меня к себе и, стараясь быть сдержанным, слегка коснулся моих губ своими губами в беглом поцелуе. Затем его губы скользнули по моему виску и запутались в моих волосах.

– Я скучал по тебе, моя прекрасная незнакомка, – с нежной насмешкой то ли над собой, то ли надо мной, прошептал он.

Я подняла голову и вернула ему его поцелуй.

– Немедленно остановись, ведьма, – простонал он, не в силах оторваться от моих губ. – Иначе я за себя не ручаюсь. Будешь потом сама разбираться с моими родителями….

Негромкое демонстративное покашливание старого барона заставило меня легонько отстранить молодого барона от себя. Обернувшись к старому фон Ротенбургу, я увидела выражение его лица и онемела от изумления. В его глазах стояли слезы. Секунду мы смотрели друг на друга, потом он мигнул, раз, другой, и слезы исчезли, лицо снова стало жестким и насмешливым.

– Не хочу вас прерывать, дети мои, но, Гюнтер, пожалуйста, оцени тот факт, что твоя мать вызвала меня из Африки именно по поводу твоей женитьбы. Поэтому приди в себя, выпусти из объятий свою барышню, и ответь мне, что ты можешь сказать в свое оправдание.

– Оправдание? – удивился барон, взглянув на отца. – Посмотри на мою жену. Ты думаешь, мне есть необходимость в чем-то оправдываться?

Герхард фон Ротенбург мельком взглянул в мою сторону.

– Согласен. Хотя тот факт, что она дочь Анри и Каролины – скорее недостаток, чем достоинство в моих глазах.

– Мне нет дела до ваших тайн, – сказал барон. – Для меня довольно того, что Элиза происходит из хорошей семьи, и мама не будет без конца стонать по поводу мезальянса. Со своими тайнами разбирайтесь сами.

– Ее имя Алиция! Алиция, а не Элиза! – неожиданно резко сказал старый барон. – Если ты уважаешь семейные традиции, прошу тебя вспомнить, что это имя основательницы нашего рода. По странному совпадению, ее тоже звали Алиция, она тоже была из рода могущественных в то время польско-литовских князей Острожских, и она была красива. Ее мать называли самой красивой женщиной Польши, и Алиция Острожская была копией своей матери. Полячки всегда считались самыми красивыми женщинами Европы.

Барон внимательно смотрел на своего отца.

– Это значит, что ты не возражаешь против этого брака?

– Нет, – старый барон снова посмотрел на меня, и я вздрогнула от странного чувства. Теперь, когда они стояли рядом, было видно, как сильно они похожи – высокие, стройные, сухощавые, длинноногие, обладавшие врожденной способностью элегантно носить военную форму, присущую мужчинам из потомственных военных семей.

– Кроме того, – старый барон усмехнулся, – твой брак признал сам Гитлер. Когда ты вернешься в Берлин, можешь сразу же ожидать приглашений на частные приемы от нашего фюрера. За полуторачасовую беседу, которой я удостоился в ставке, Гитлер всю плешь мне проел, расхваливая достоинства моей невестки, которую он упорно называл прекрасной Фреей. Что вы там ему читали, барышня? – барон Герхард фон Ротенбург вновь посмотрел на меня. – Песнь о Нибелунгах?

– Да, – буркнула я. – Спеть, простите, не успела.

– А вы поете?

– Да, – сказала я, поднимая на него взгляд. – А еще я могу дышать, есть и спать. Мне продолжать, ваша светлость?

Я чувствовала, как смеется Гюнтер, спрятав лицо в мои волосы. Вопреки замечанию отца, он так и не выпустил меня из объятий.

Темные искристые глаза Герхарда фон Ротенбурга уставились на меня в упор.

– Не стесняйтесь, прошу вас, барышня! – вежливо сказал он. – Только начните с того, что вы не можете делать.

Этот тип, пожалуй, будет еще почище, чем его сынок, сердито подумала я про себя, и не удержалась от замечания:

– Я не могу держать язык за зубами!

Гюнтер уже открыто расхохотался. Баронесса тоже едва сдерживала улыбку, глядя на растерянное выражение, на минуту промелькнувшее на надменном лице старого барона.

– Ну, вы хотя бы прилично играете на рояле? – без всякой надежды на положительный ответ, спросил он.

– Вот это я могу вам обещать, ваша светлость! – вскричала я, освобождаясь из объятий молодого барона. – Вы будете меня слушать? Кто из немецких композиторов вас больше всего привлекает? Бах, Бетховен, Моцарт, Штраус?

– Штраус? – переспросил барон, оживляясь.

Я подошла к роялю, села, как обычно, с благоговением открыла крышку, сняла с клавишей вуаль и проиграла несколько вступительных аккордов из «Голубого Дуная».

– Вы любите Штрауса, барышня? – старый барон также приблизился к роялю и стал за моей спиной.

– Это один из моих любимых композиторов, – сказала я. – Я думаю, его по праву называют королем вальса! Вы слышали Легара, ваша светлость?

– Француз или еврей? – поднял брови барон.

– И то и другое! – подтвердила я. – А Кальман? Имре Кальман. Вы слышали Кальмана?

– Кто это? – спросил барон.

– О, ваша светлость! Как можно не знать Кальмана! Как Штраус считается королем вальса, так Кальман может по праву считаться королем оперетты! Мое сокровенное желание перед войной было попасть в Венскую оперетту и услышать Кальмана! Вы не слышали о его опереттах?

– Оперетта?

Я увидела, как породистый нос старого барона пренебрежительно сморщился.

– Вы не понимаете! Только послушайте! Я уверена, вы уже слышали это!

Я сделала глубокий вздох и в следующую минуту из-под моих пальцев вырвались звуки самой зажигательной мелодии, которую я слышала до сих пор.

– Чардаш! – вскричал старый барон. – Кажется, я припоминаю. Играйте, Алиция, играйте!

Я положила пальцы на клавиши, набрала в легкие побольше воздуха и выдала ему арию Марицы из, как говорится, одноименной оперетты.

Барон никак не ожидал, что я унаследовала голос моей бабушки, примадонны Мариинского театра.

– Боже мой, вот это голос! – только и сказал он, когда я закончила. – Да вам самой можно петь в Венской оперетте, Алиция!

– Гюнтер мне никогда не позволит! – сказала я, наслаждаясь его изумлением.

– Я слышал вашего Кальмана перед войной, в Вене, – сказал Герхард фон Ротенбург. – Мне больше всего понравилась его «Королева Чардаша».

– Сильва!

Я отвернулась к роялю. Пальцы сами собой набрали несколько вступительных аккордов дуэта Эдвина и Сильвы. Я негромко начала напевать партию Сильвы. К моему величайшему изумлению, старый барон неожиданно подхватил мотив, исполняя партию Эдвина. У него оказался довольно хороший, хотя и не профессионально поставленный голос и великолепный слух. Когда мы закончили дуэт, мы смотрели друг на друга совсем другими глазами.

– Да вы просто артист, ваша светлость! – воскликнула я, переводя дыхание.

Он шутливо нахмурился.

– Это оскорбление, моя дорогая Фрейа! Я аристократ в пятидесятом поколении! Я не могу быть артистом!

– Боже мой, какой моветон! – сказала я, улыбаясь. – Хотите, я сыграю вам что-нибудь из Легара, который, как вы совершенно верно изволили заметить, француз и еврей в одном флаконе?

– Нет, не хочу! – сказал старый барон, усаживаясь на диван.

Мы оба с удивлением заметили, что фрау Ульрики и Гюнтера уже не было в комнате. Воспользовавшись нашим энтузиазмом, они потихоньку исчезли из гостиной, предоставив нас самим себе.

– Что же вы хотите?

– Чего-нибудь старорежимного и классического. Вы можете сыграть Бетховена, Фрейа? Я знаю, у вас нет нот, и как только я вернусь в Африку, я пошлю вам самолет с нотными бумагами всех классиков и современных композиторов. Гюнтер просто слепой, если он до сих пор не заметил вашего таланта! О, у меня возникла гениальная идея!

Я с улыбкой посмотрела на его вдохновенное лицо.

– Боже мой! – он взглянул на меня и наморщил лоб. – Вы так прекрасны, моя Фрейа, что иногда даже меня, повидавшего на своем веку немало красивых женщин, оторопь берет.

– Вы льстец, ваша светлость! – сказала я.

– Не больше, чем любой другой мужчина, – живо возразил барон.

– Ваша гениальная идея? – напомнила я.

– Боюсь, она не кажется мне уже такой гениальной, – со вздохом сказал старый барон. – Я хотел предложить вам, моя Фрейа, слетать в Вену, чтобы послушать венскую оперу, но, к сожалению, идет война и Вена совсем не такая, какой она была в мирные времена.

– Я обещаю вам поход в Венскую оперу или оперетту, когда закончится война! – оживляясь, сказал он. – Вы согласны, прекрасная Фрейа?

– До конца войны еще надо дожить, – теперь уже вздохнула я. – Давайте оставим бесплодные мечтания и я сыграю вам Бетховена. Что вы предпочитаете?

– У вас нет нот.

– Ну, ваша светлость, если вы готовы меня слушать, я сыграю вам без нот. Бетховен – также и мой любимый композитор. С чего начнем? Лунная соната вас устроит?

– Еще как!

Барон Герхард фон Ротенбург уселся на диване, вытянул поближе к камину свои длинные ноги и полузакрыв глаза, приготовился слушать.

Я играла ему почти четыре часа, пока обеспокоенная фрау Ульрика не нарушила наш импровизированный концерт и не позвала нас к ужину.