Текст книги "Проклятье рода Ротенбургов. Книга 1. К Элизе"

Глава 17

Перед тем, как лечь в постель, я спустилась в холл, чтобы, как обычно, пожелать баронессе приятного сна. В холле было пусто. Удивленная тем, что заставило баронессу нарушить свои привычки, я уже собралась было снова подняться наверх, как услышала глухие голоса, доносившиеся из библиотеки. Моя вечная привычка совать нос в чужие дела и на этот раз не дала осечку. Вместо того чтобы уйти, я бесшумно подошла к дверям библиотеки, из-под неплотно неприкрытой двери которой выбивалась полоска света, и прислушалась.

– Похоже, Гюнтер действительно влюблен.

Голос старого барона бы сух и резок.

– Впрочем, неудивительно. Девочка настоящая красавица и умница. Одно меня удивляет, Ульрика, как ты сразу не смогла увидеть ее сходство с Каролиной?

– Ну, знаешь, – в голосе баронессы прозвучала досада. – Во-первых, она красивее Каролины, кровь Анри дала ей эту неповторимую славянскую привлекательность и обаяние. Во-вторых, для меня она гораздо больше похожа на Анри, чем на Каролину. В Каролину был влюблен ты. Так что в этой малышке каждый из нас видит черты именно своего дорогого и любимого человека….

– Они оба мертвы, Ульрика, и Каролина и Анри. Все что у нас есть, это Гюнтер и Алиция. Мы должны думать о них.

– Что ты имеешь в виду?

Старый барон помедлил.

– На Украине скоро станет очень опасно. Военная разведка приносит донесения о небывалом подъеме и активизации русских войск. Я рад, что Гитлер простил Гюнтера, и он возвращается в Ставку. Но и в Берлине вам будет небезопасно.

– Почему? – с недоумение спросила баронесса.

– Потому что рано или поздно мы проиграем войну. Надо быть полным идиотом, чтобы полагать, что одна нация может выиграть мировую войну. Гитлеровская империя рассыплется на составные, как это случалось со всеми империями мира: империей Александра Македонского, римской империей, империей Наполеона и тому подобными. И когда это случится, нам нужно быть как можно дальше от Европы. Я хочу ходатайствовать, чтобы Гюнтера перевели на южный фронт, ко мне в Африку. Вы обе присоединитесь к нам. В этом случае, когда мы узнаем о поражении Гитлера, мы сможем сразу же эмигрировать в Южную Америку. Я высококвалифицированный военный инженер, аристократ, никогда не был замешан в гитлеровских еврейских погромах, Гюнтер также выдающийся военный теоретик, чист с точки зрения бессмысленного геноцида какого-либо народа. Даже если союзники устроят подобие военного суда, мы оба будем оправданы в течение часа. Америка, те же самые Штаты, примут нас с распростертыми объятьями. Кроме того, тот еврей-коммунист, с которым Гюнтер дрался на дуэли и которого потом тайно вывез из страны, сейчас в Америке, занимается политикой. Он, несомненно, нам поможет.

– Но, Герхард, – прошептала баронесса, – то, что ты говоришь, это ведь прямая измена Германии!

– Мне плевать на Германию Гитлера! – взорвался старый барон. – Этот профан поставил страну на грань истощения и истребления! После войны мы будем строить новую Германию. Американцы вернут нам наши земли и недвижимость, если мы будем с ними союзниками. А мы будем! Америка станет новой мировой державой.

– А как же Россия?

– Не знаю. Как-нибудь договорятся, я думаю. Только умоляю тебя, Ульрика, не болтай об этом со своими друзьями в рейхе, когда вы вернетесь в Берлин. Гестапо загребет тебя в ту же минуту. И не только тебя, Гюнтера и Алицию вместе с тобой. Я сказал тебе об этом потому, что мне нужна твоя поддержка, чтобы уговорить Гюнтера согласится на мой план. Гюнтер должен сам просить Гитлера о переводе на Юг, после того как об этом попрошу фюрера я лично.

Баронесса издала короткий смешок.

– Тогда ты обратился не по адресу, дорогой. Единственным человеком, который может повлиять на Гюнтера в настоящий момент является Элиза.

– Элиза? – недоуменно переспросил старый барон. – Это еще кто?

Баронесса засмеялась.

– Извини, это имя, под которым мы знали Алицию до тех пор, пока не обнаружилось, кто она такая на самом деле. Девочка сильно пострадала при большевиках, так что она с большой неохотой раскрывает свое настоящее имя. Годы в детдоме сделали ее очень замкнутой и подозрительной.

– Вот и великолепно, – сказал старый барон. – Значит, она умеет держать язык за зубами. Я поговорю с ней сегодня же. Алиция умна. Я почти уверен в ее поддержке.

На следующий день, барон Герхард фон Ротенбург остановил меня, когда мы выходили из столовой после завтрака. Гюнтера уже покинул дом, отправившись в комендатуру, фрау Ульрика ободрительно подмигнула мне и ушла в свою комнату, видимо, надеясь насладиться несколькими минутами передышки от сарказма барона, прежде чем он закончит беседу со мной. Впрочем, я заметила, что отношения между родителями барона никак нельзя было назвать нежными или супружескими – всю неделю, которую старый барон провел в нашем доме в Городе, он спал в своей спальне один.

Барон жестом пригласил меня пройти в гостиную, закрыл за нами дверь, уселся на диване, предварительно подождав, пока сяду я, и некоторое время задумчиво смотрел на меня, прежде чем начать разговор. Начал он его, надо сказать, весьма примечательно.

– У меня в замке, – сказал он, – есть портрет Алиции Острожской, дочери Эвелины и Луи Острожских, которая, согласно договору между семьями, стала женой сына основателя нашего рода, Зигмунта фон Ротенбурга. Вы – просто копия этого портрета, моя прекрасная Фрейа. Я покажу вам его, когда мы вернемся в Германию.

– Вы же говорили, что я похожа на мать? – спросила я чисто из вредности.

– Туше. Иногда я думаю, что влюбился в Каролину именно потому, что она напоминала мне этот портрет, – заметил старый барон. – Разрешите?

Он ослабил узел галстука и повесил на спинку стула свой китель.

– Я хотел бы поговорить с вами, прекрасная Фрейа, именно о вашем возвращении в Германию. Гюнтер получил приказ прибыть в ставку в конце сентября, не правда ли?

Его темные глаза блеснули.

– Ваша светлость, – внезапная догадка молнией промелькнула у меня в мозгу, – это вы устроили ему прощение Гитлера, не правда ли?

Некое подобие улыбки появилось на лице барона.

– Может быть, – уклончиво сказал он. – Более того, я не хочу, чтобы Гюнтер оставался в Берлине. Очень скоро там тоже станет небезопасно. Я хочу, чтобы он уехал со мной на Южный фронт.

– Значит, вы действительно думаете, что война проиграна? – тихо спросила я.

– Еще нет, – живо сказал он. – Но Гитлер становится непредсказуем. Мы не можем рисковать.

– Кто это мы?

– Мы – это состоятельные генералы-аристократы, буржуа и владельцы крупных капиталов. Политика Гитлера ставит страну на дорогу к национальному кризису. Нам не выдержать натиска всей Европы, да еще в ситуации, когда у Гитлера начинает быстро развиваться мания величия на фоне прогрессирующего маразма. Он не прислушивается к советам опытных специалистов, и возомнил себя самим господом богом. Подобная ситуация не доведет до добра. Я не хочу рисковать. Я хочу спасти свое состояние и свою семью. С деньгами проще, я уже предпринял шаги для переброса моего основного капитала в Америку. Теперь на очереди семья. Кроме того, у нас появились вы, очаровательная барышня.

Его глаза снова испытывающе уставились на меня.

– Что же вы молчите, прекрасная Фрейа?

– Что вы хотите, чтобы я сказала, ваша светлость? То, что вы правы?

– Вы так думаете?

– Да, – твердо сказала я. – Я тоже думаю, что Германии не выиграть войну. Скорее всего, вы и ваши друзья генералы-аристократы и предприниматели уже начинают искать союзников среди капиталистов в Америке и других частях света, чтобы продать им мир, не так ли?

Барон Герхард фон Ротенбург посмотрел на меня почти с уважением.

– Возможно. Но это не повод для нынешнего разговора. Если вы интересуетесь политикой, мы продолжим нашу беседу на политические темы позже. Сейчас меня волнуют проблемы практические.

– Ваша светлость, – я предложила ему выпить и подвинула в его сторону столик, предварительно приготовленный заботливой Минни и полностью сервированный для чаепития. – Скажите мне сразу, чего именно вы от меня хотите. Я прекрасно понимаю, что вы говорите именно со мной, причем в отсутствие Гюнтера, для того, чтобы попросить меня как-то на него повлиять. Что вы хотите, чтобы я сделала?

Барон снова некоторое время внимательно смотрел на меня.

– Ну, тогда все становится неизмеримо проще, – после долгой паузы сказал он. – Надеюсь, вы также согласны с моим заключением, что после окончания войны Европа и Германия станут не самыми лучшими странами для проживания? По-крайней мере, на последующие десять-пятнадцать лет.

Я наклонила голову в знак согласия.

– Где бы вы хотели жить? – внезапно спросил меня он. – В Южной Америке? В Штатах? В Венесуэле?

– Лично я? – я смотрела прямо в темные искристые глаза барона. Он словно предлагал мне какую-то непонятную игру по своим правилам. – Лично я предпочитаю Соединенные Штаты.

– Почему?

– В Латинской Америке слишком беспокойно. Если у вас имеются какие-либо проблемы с законом, например, вы – военный преступник или просто любитель пожечь евреев в концлагерях, возможно, Латинская Америка будет идеальным местом для укрытия от военного трибунала, но если вы чисты или оправданы трибуналом, Американские Штаты дадут вам больше возможностей для бизнеса и предпринимательства. Возможно, я в чем то и ошибаюсь, в данном случае я просто использую свой здравый смысл.

– Фрейа, вы прирожденный политик и предприниматель! – засмеялся старый барон. Я впервые видела его искреннюю улыбку. Она оживила его жесткое лицо и сделала его почти привлекательным.

Он внезапно наклонился ко мне и, глядя мне в глаза, начал медленно говорить:

– К сожалению, мой сын не настолько умен, как вы. У него в голове принципы чести и лозунги национал-социалистов перемешаны в такой вопиюще-ужасной комбинации, что временами меня просто оторопь берет. Иногда он не желает прислушиваться к доводам здравого смысла. Мое мнение он игнорирует, считая меня солдафоном и жестоким капиталистом, для которого деньги заменяют все его вздорные принципы чести, порядочности, патриотизма и любви к ближнему. Ульрика, как вам известно, также умом особо не блещет. Я хочу, чтобы с Гюнтером на эту тему поговорили вы. Вы умны, он любит вас, он не отвергнет то, что вы скажете, сразу же, безоговорочно и бесповоротно, как отвергает все, что предлагаю я. Мне нужно только то, чтобы он принял идею своего перевода в Африку. Если нам удастся его уговорить, дело сделано. Общими силами мы дожмем и все остальное. У вас обоих вся жизнь впереди. Вы согласны со мной, Алиция?

Он впервые назвал меня по имени. В его устах оно прозвучало как-то изысканно сдержанно, словно он пробовал на вкус хорошо выдержанное вино.

– Я попытаюсь, – уклончиво ответила я, стараясь понять, что именно так задевает меня в его поведении. Эта пиратская хищная привлекательность так и сквозила в каждом его слове и каждой ноте его голоса. Должно быть, от одуряющей летней жары у меня действительно стал плавиться мозг.

– Я на вас надеюсь.

Тон его голоса снова стал сух, как песок в пустыне Африки.

Пожелав ему хорошего дня, я с облегчением вышла в коридор.

Глава 18

Старый барон Герхард фон Ротенбург пробыл в Городе больше недели. Все это время, в конце июля 1943 г. стояла такая жара, что мы даже по ночам спали с открытыми окнами. В те дни, когда Гюнтер задерживался в комендатуре или отправлялся на разъезды по области, я ночевала в своей старой спальне на втором этаже. Воров мы не опасались, все нижние окна в доме были заделаны решетками, а второй этаж находился так высоко, что никому бы и в голову не пришло карабкаться по гладкой, накаленной за день солнцем, стене.

В ту ночь было так жарко, что я оставила даже дверь своей спальни полуоткрытой, чтобы обеспечить хоть какую-то циркуляцию воздуха в комнате. Окна тоже были открыты. Слабый ветерок чуть колыхал тонкие белые занавески. Из полуоткрытой двери едва тянуло свежестью.

Я лежала в постели и думала о своем разговоре со старым бароном фон Ротенбургом. В его рассуждениях была безупречная логика опытного политика и военного. Он не был нацистом, и, как я знала от Гюнтера, заработал свои лампасы генерала за участие в военных сражениях, а не в результате штабной работы. К тому, что он говорил, следовало прислушаться. Пожалуй, он был прав и в другом – говорить об этом деликатном деле с Гюнтером нужно было именно мне, а не ему, и уж тем более, фрау Ульрике.

Шел второй час ночи, когда я, наконец, забылась тяжелым сном.

Проснулась я от легкого шороха. На фоне более светлого проема окна в полной темноте спальни, я увидела высокую стройную фигуру барона. Приоткрыв один глаз, я слабо удивилась тому, что он вернулся раньше, чем обещал, но чувствовала себя такой сонной и усталой, что лишь успела пробормотать: «Гюнтер, не закрывай дверь, пожалуйста» и тут же снова погрузилась в сон. Сквозь сон я почувствовала, как его гибкое сухощавое тело скользнуло в постель рядом со мной, его кожа была прохладной, и я с наслаждением приникла к нему, как только он привлек меня к себе. Из-за жары я спала без одежды, прикрытая только легкой батистовой простыней. Его твердые губы мимолетно коснулись моих губ, я на секунду ощутила легкий знакомый запах хорошего коньяка, смешанного с его дыханием. Затем его губы начали медленное дразнящее путешествие вниз по моей шее, к груди. Когда его губы коснулись моего соска, я вздрогнула от наслаждения и все также не отрывая глаз, погрузила пальцы в его густые волосы, удивилась на секунду тому, что они казались жестче, чем обычно, но сейчас же забыла об этом потому, что он легонько прикусил мой сосок, и желание его близости внезапно вскипело в моей крови. Я положила свои ладони на его плечи, медленно провела пальцами вдоль его спины, его тело напряглось, но прикосновения его губ к моей груди оставались все такими же нежными и дразнящими. Теперь они перестали выписывать круги вокруг моих сосков, и начали смещаться ниже, вдоль моего живота. Его гибкие длинные пальцы безошибочно нашли тайный бугорок внутри моего тела, я выгнулась, прошептав его имя, а потом его губы заменили его пальцы внутри меня. Все это было так странно и так восхитительно греховно, что мое тело плавилось от восторга, я откликалась на каждое его движение, на каждый вздох. Еще никогда он не был так выдержан, так изысканно порочен в своем желание доставить мне удовольствие; каждое его прикосновение было настолько чувственным, что я вскрикивала от восторга. Он дразнил и мучил меня этой изысканной пыткой до тех пор, пока меня не стала бить дрожь от предчувствия экстаза, которую я уже не могла сдержать никакими усилиями воли. Тогда он быстрым и сильным движением вошел в меня, так сильно, что у меня замер дух. Его губы запечатали мне рот поцелуем, он буквально пил мое дыхание, в то время как его естество мощно двигалось внутри меня, пригвоздив меня к постели. Волна экстаза накрыла меня с головой, он на секунду остановился, прижав к себе мое трепещущее от наслаждения тело, осыпая легкими поцелуя мое влажное лицо и гладя по голове, как ребенка, а потом снова, сначала медленно, а затем все быстрее и быстрее, начал двигаться внутри меня, втягивая мое тело в новое головокружительное путешествие к вершине наслаждения. Еще никогда за все время наших отношений, я не испытывала такого восхитительного безумия страсти. Обычно он был нежен и бережен со мной, как с иконой, и мне приходилось буквально просить его так сильно не жалеть меня. В этот раз он был почти груб, он не сдерживал своей силы и своего желания, и это было так порочно возбуждающе, что я металась под ним в экстазе, чувствуя себя дорогой проституткой во французском борделе, насилуемой с ее согласия и для ее удовольствия, и получающей удовольствие от этого насилия над ее роскошным телом. Барон, между тем, проявлял чудеса выдержки. Я почувствовала приближение его экстаза только после того, как он довел меня до наслаждения в третий раз. Его сильное тело завибрировало, я обхватила его плечи, прижалась губами к его губам, мои руки птицами летали по его спине. Полностью потеряв стыд, я еще глубже прижала его бедра к своим бедрам, надавив на его позвоночник в районе крестца. Он вошел в меня так глубоко, словно коснулся моего сердца. В то же миг он оторвался от моих губ, выгнулся и мощным финальным ударом пронзил мою плоть. Одновременно с тем, как его теплое семя пролилось в мое тело, я услышала его тихий вздох, и он прошептал имя, от которого у меня замерло сердце.

– Каролина!

Даже не соображая толком, что делаю, я столкнула его с себя так сильно и резко, что он мгновенно откатился с меня на другую половину кровати.

Не заботясь о том, что я была полностью обнажена, я вскочила с кровати и дрожащими пальцами зажгла лампу. В неясном свете пламени я увидела на подушке бледное, с прикрытыми глазами, лицо барона Герхарда фон Ротенбурга.

Я вскрикнула и уронила на пол лампу.

Я не помню, сколько времени прошло с той минуты, как я тупо смотрела в наступившую темноту, втайне надеясь, что все это мне мерещится, или эта была лишь одна из сцен моего ночного кошмара.

– Гюнтер никогда не должен узнать об этом, – наконец, прозвучал в темноте холодный голос старого барона.

– Вы сумасшедший? – прошептала я, чувствуя, как горячие слезы бессилия закипают на моих глазах.

– Именно так поступил с Каролиной твой отец, Анри Острожский. Он пришел ночью в ее комнату и просто взял ее. Она была вынуждена выйти за него замуж.

Голос старого барона был сух, как февральский снег.

– Но причем тут я? Почему вы наказываете меня и Гюнтера?

– Гюнтер никогда не узнает об этом! – в голосе старого барона звучало тяжелое предупреждение.

– Я вам не моя мать! – свистящим от бешенства шепотом сказала я. – Мне плевать на все ваши приказы! Вы меня не запугаете! Я не буду с вами спать втайне от мужа! Я люблю Гюнтера, и он любит меня. Мне все равно, что случилось в вашей жизни, мне все равно, кто был прав, и кто был виноват! Я буду делать то, что считаю нужным! Если я посчитаю, что Гюнтеру нужно будет узнать о том, что здесь произошло, он об этом узнает! Это так мерзко, так подло с вашей стороны, ваша светлость! Я была о вас лучшего мнения!

– А мне показалось, что тебе понравилось, – вкрадчиво сказал Герхард фон Ротенбург.

Он уже поднялся с постели и теперь стоял передо мной, полностью обнаженный, совершенно не стесняясь своей наготы.

Я размахнулась и хладнокровно ударила его по лицу, вложив в этот удар всю силу и все свое разочарование. Он перехватил мою руку и, вывернув ее, повалил меня лицом на кровать. В следующую секунду он вошел в меня сзади, вошел все так же сильно и властно, как сделал до этого, и, что самое позорное, мурашки предвкушения наслаждения пробежали по моему телу. Он навалился на меня сзади, прижав меня лицом к постели и продолжая движение, прижался губами к моему уху.

– Маленькая дурочка, – прерывисто шептал он, – неужели ты думаешь, что я не чувствую, как твое тело откликается на мой зов, и я не понимаю, как сильно я хочу тебя? Я осознал это в ту же самую минуту, как понял, что ты не Каролина. Мне пятьдесят лет, а я влюбился в тебя, как пацан! Я двадцать лет прожил без женщин и надеялся, что эта горькая чаша меня уже миновала! Ты думаешь, что я не презираю сам себя, делая то, что я сейчас делаю?!

Он глухо застонал, изливая в меня свое семя.

– Я расторгну ваш брак, я женюсь на тебе, я сделаю для тебя все! Я богат, я очень богат. Ты будешь жить, как принцесса. А ночью мы будем любить друг друга, как любили сегодня, лишь минуту назад. Я знаю, я чувствую, что я дарил тебе наслаждение. Я не хочу врать. Гюнтер узнает об этом. Все будет честно. Я люблю тебя!

– Отпустите меня!

К моему изумлению, он послушался. Я вывернулась из-под него, вскочила на ноги, схватила с постели простынь и, завернувшись в нее, отбежала к двери.

Обернувшись, я посмотрела на него и, призвав на помощь всю свою выдержку, сказала:

– Я люблю своего мужа. Я не оставлю его. Вспомните, ваша светлость, Гюнтер – ваш сын! То, что случилось сегодня ночью, уже не изменить. Но я вам клянусь, что это случилось в первый и последний раз. Я вас не люблю, и не хочу. Если вы расскажете обо всем Гюнтеру, я уйду. Если вы попробуете принудить меня спать с вами при живом муже, я убью себя или вас. Вы понимаете это?! Я не Каролина! Я сделаю то, что сказала!

Герхард фон Ротенбург некоторое время в молчании смотрел на меня. Его взгляд был холодным, несмотря на лихорадочный блеск его глаз.

– Прекрасная Фрейа! – произнес он, наконец, и в голосе его прозвучала горькая насмешка. – Хоть в чем-то фюрер оказался прав. Ты действительно прекрасная Фрейа, красивая и жестокая, как настоящая богиня!

Он помедлил, прежде чем продолжить.

– Хорошо, я принимаю твои условия. Но и ты должна пообещать мне кое-что в обмен, Алиция фон Ротенбург, – сказал он, наконец.

Он сделал паузу, прежде чем продолжить.

– Если по каким-то причинам вы с Гюнтером не сможете жить вместе и расстанетесь, я должен быть первым человеком, кто узнает об этом. Я возьму тебя в ту же минуту, как узнаю, что ты свободна, я помогу тебе с разводом, я вытащу тебя из тюрьмы, если возникнет такая необходимость. Я усыновлю твоих детей и уничтожу твоих врагов. Я переверну весь мир, чтобы спасти тебя. Ты должна мне обещать это, Алиция фон Ротенбург! Обещай!

Я внимательно смотрела на него. Начинало светать, летние ночи коротки. Парадоксально, но в предрассветных сумерках он выглядел даже лучше, чем такой молодой мужчина, как Гюнтер. На его подтянутой, сухощавой фигуре не было ни капли жира, под смуглой кожей перекатывались туго свернутые кольца мышц, темные волосы, хотя и тронутые сединой, густой волной обрамляли продолговатое жесткое лицо с темными, завораживающими глазами. Ни капли не стесняясь свое наготы, он стоял передо мной, выпрямившись, откинув назад плечи, и ждал моего ответа.

Я подошла к нему, сняла с себя обмотанную вокруг моего тела батистовую простыню и протянула ее ему. Глаза его расширились при взгляде на мое обнаженное тело, прикрытое лишь волной упавших до пояса спутанных светлых волос.

– Я обещаю, – сказала я, посмотрев прямо ему в глаза. – Прикройтесь и уходите, ваша светлость. Уже светает.

Он взял из моих рук простыню. Губы его искривились в улыбке.

– Благодарю.

Он закутался в простыню на манер римского патриция и пошел к двери.

– Ты – дочь своего отца, Алиция! – взявшись за ручку двери, сказал он, не оборачиваясь. – Несмотря на все, что произошло с нами, я всегда испытывал привязанность к Анри. Именно из-за его твердого характера.

Он обернулся. Его темные глаза были глубокими, как омуты.

– Я хочу жить с тобой, Алиция. Я хочу иметь от тебя детей. Пусть не сейчас, но я умею ждать. Это случится, я в этом уверен. Спасибо за минувшую ночь. Она будет моим последним воспоминанием на смертном одре.

Я слышала, как за ним закрылась дверь, как стих в коридоре шелест его шагов. В голове не было ни одной мысли. Тело казалось легким и невесомым, как после бани, только легкая боль и ломота в мышцах напоминала о событиях минувшей ночи, которые казались сном.

Утром, за завтраком, вокруг длинного стола вновь сидели только барон Герхард фон Ротенбург, фрау Ульрика и я. Гюнтера не было. Впрочем, старая баронесса, увидев мое обеспокоенное лицо, сразу же сказала мне, что поздно ночью приходил посыльный из комендатуры и передал, что барон вернется только сегодня к обеду. В городе вновь случилось чрезвычайное происшествие – партизаны подложили взрывчатку к зданию городской мэрии и комендатуры, и только благодаря счастливой случайности удалось вовремя предотвратить взрывы.

Герхард фон Ротенбург покачал головой, но ничего не сказал. Он был необычайно молчалив в течение всего завтрака. Я тоже молчала, мне даже не хотелось есть. По-прежнему стояла одуряющая жара. Я выпила стакан сока, расковыряла свою утреннюю овсянку, но не смогла скрыть гримасу отвращения при взгляде на нее. Краем глаза я успела заметить беглую усмешку на лице старого барона, который уловил выражение моего лица и правильно истолковал его.

– Яйца и бекон, Алиция? – в следующую минуту предложил мне он.

– Боже мой, Герхард, о чем ты говоришь! – ужаснулась баронесса. – Это такая тяжелая и нездоровая пища! Особенно на завтрак.

Герхард фон Ротенбург снова усмехнулся, но ничего ей не ответил.

Когда мы уже вставили из-за стола, он бросил на стол использованную салфетку и, обращаясь одновременно к нам обоим, сказал:

– Сегодня вечером я возвращаюсь в Каир. Мне здесь больше нечего делать. Дождусь Гюнтера, чтобы попрощаться с ним and then off you go!

Баронесса недоуменно захлопала глазами.

– Я был счастлив познакомиться с вами, Алиция, – продолжал барон, обращаясь ко мне и игнорируя недоумение, написанное на лице его жены. – Очень рад, что вы стали членом моей семьи.

Его лицо было абсолютно непроницаемым.

– В знак того, что я действительно счастлив с выбором моего сына, я хотел бы сделать вам маленький свадебный подарок.

Он стремительно приблизился ко мне, взял мою руку и, прежде чем я успела даже пикнуть, надел на средний палец моей руки старинное кольцо с необыкновенным фиолетовым, светящимся словно изнутри, камнем. Затем, склонившись в поцелуе к моей руке, он поднял на меня свои темные искристые глаза, в которых на миг просквозило такое иступленное желание, что краска прилила к моим щекам.

– This ring used to belong to a beatiful lady which picture you will see on the wall of my castle, – продолжал он на английском. – Her husband gave it to her on their wedding day. Since thеn every eldest son, the heir of the family, gives this ring to his beloved wife. I want you to have this ring. With this ring I am giving you all my heart. I will not bother you any more. But you should remember our agreement, my beautiful Alicia.

– Что он сказал? – недоуменно спросила меня баронесса, не понимавшая английского языка.

– Это подарок, – пролепетала я. – Он делает его от всего сердца и хочет, чтобы я взяла кольцо.

Барон Герхард фон Ротенбург поощрительно улыбнулся. Его глаза вновь стали безразличными.

– Хорошо, детка, – рассеянно посмотрев на меня, сказала баронесса. – Иди к себе. Ты выглядишь усталой.

Я с облегчением выскочила в коридор. Пройдя несколько шагов, я вдруг почувствовала, что у меня закружилась голова и словно чья-то неведомая рука сдавила изнутри мой желудок. Стремясь сдержать тошноту и головокружение, я прижалась к стенке в нескольких шагах от дверей столовой и несколько раз глубоко вздохнула и выдохнула. Черные мошки продолжали кружить перед моими глазами. Тогда я потихоньку, по стеночке, сползла на пол и попыталась расслабиться.

В этот момент из столовой я услышала необыкновенно раздраженный голос баронессы.

– Герхард, ты сошел с ума! Зачем ты отдал ей это кольцо? Кольцо Алиции фон Ротенбург!

– Именно потому, что она единственная женщина в семье со времен прекрасной полячки, которая носит это имя.

– Не притворяйся, что ты не понимаешь символическое значение этого жеста! Ротенбурги дарили это кольцо только любимой женщине, которая становилась женой!

– Она и есть жена Гюнтера, – холодно сказал старый барон. – И он ее любит. Чем ты недовольна?

– Следуя вашей семейной традиции, ты должен был отдать кольцо Гюнтеру, а он, в свою очередь, должен был подарить его своей жене.

– Какая разница, – все также холодно ответил Герхард фон Ротенбург. – Это всего лишь традиция. Кроме того, если мы уж заговорили о традициях, я не могу отдать это кольцо Гюнтеру, пока я жив.

Установилось напряженное молчание, которое было нарушено дрожащим от возбуждения голосом баронессы.

– Значит, ты дал ей кольцо как женщине, которую ты любишь?!…. которую ты хотел бы иметь своей женой?! Ты мерзавец, Герхард! Алиция – жена твоего сына!

– Ульрика, перестань придумывать всякие глупости. Я дал Алиции кольцо потому, что она мне нравится. Это все.

– Тогда скажи мне, где ты был сегодня ночью? – безжизненным голосом спросила баронесса.

– Ульрика! – повысил голос Герхард фон Ротенбург. – Не суй свой нос в чужие дела! Наш брак был сделкой! Я не любил тебя, ты не любила меня. И мы оба это знали. Я никогда не заводил любовниц, за тобой водились грешки, но, бог с тобой, я не в претензии.

– Алиция – жена твоего сына! – закричала баронесса.

Ответ барона был произнесен таким тихим и жестким голосом, что я едва различила слова:

– Если бы она мне позволила, я бы развел их мгновенно. И я бы женился на ней в ту же минуту! Потому, что эта девочка – моя единственная любовь, я отдал ей свое сердце в тот момент, как ее увидел. Моя влюбленность в Каролину было лишь увлечением наивного юнца. Я не смог простить ей измены, и в результате сломал жизнь нам обоим. Я люблю Алицию и мне все равно, что она жена моего сына. Я сделаю все, чтобы получить ее. Ты знаешь, Ульрика, Ротенбурги влюбляются лишь раз и навсегда. Не вынуждай меня на крайние меры. Я и без того зол и разочарован. Алиция любит своего мужа. Она не хочет меня. Я дал ей кольцо, потому что хочу, чтобы оно было у нее. Ничего не случилось и ничего не случится, пока этого не захочет она. Так что закрой рот и дай мне пройти, Ульрика. И не вздумай болтать. Этим ты только повредишь своему сыну.

Гюнтер не вернулся домой к вечеру, потому что в городе было объявлено военное положение. Барон Герхард фон Ротенбург уезжал назад в Африку, так и не поговорив со своим сыном. Фрау Ульрика была расстроена утренним разговором так сильно, что даже не вышла провожать своего мужа. Я была единственной, кто остался пожелать ему счастливого пути.

Прощаясь со мной, он долго смотрел мне в лицо, а затем вдруг неожиданно заключил меня в кольцо своих рук, как делал Гюнтер.

– Думай обо мне хоть иногда, Алиция, – тихо попросил он.

Я мягко высвободилась из его рук, он тут же разжал объятья и выжидательно уставился на меня. Я нашла его руку и вложила в него простой конверт, тонкий на ощупь, потрепанный и порванный в нескольких местах.

– Что это? – спросил он, с недоумением глядя на конверт.

– Это предсмертное письмо моей мамы, адресованное вам, ваша светлость. Я нашла его в ее бумагах и с тех пор всегда носила с собой. Оно чудом сохранилось в моей одежде, когда меня нашел Гюнтер. Возьмите его. Оно ваше.

Он уставился на конверт почти с мистическим ужасом. Автомобиль возле дома, поджидавший его, несколько раз коротко нетерпеливо бибикнул, давая ему знак поторопиться, чтобы не пропустить самолет.

– Прочитаете его потом, – быстро сказала я, глядя ему в лицо. – Идите, ваша светлость, вам пора.

Его глаза еще раз скользнули по моему лицу.

– Я любил Каролину, – сказал он, и, помедлив, добавил: – Любил, как мог.