Текст книги "Проклятье рода Ротенбургов. Книга 1. К Элизе"

Глава 13

В тот же день я покидала в узелок свои нехитрые пожитки и переехала к Тане, которая снимала маленькую комнатку прямо над казино. Утром я побывала у баронессы и с грустным видом попросила ее дать мне отпуск на две недели в связи с болезнью моей любимой подруги. Старый хохол пан Гецель охотно взял меня на работу официанткой в казино. Лейтенант Эдди Майер, мой старый знакомый и вечный поклонник, был в полном восторге. В дни моих дежурств он не вылезал из казино.

На пятый день моей трудовой деятельности в казино пришел барон. Он сел за столик, снял и положил перед собой на стол фуражку, и, оглядевшись по сторонам в поисках официантки, наткнулся взглядом на полную грудь Татьяны. Слава богу, это был ее столик!

– Чего изволите, господин обергруппенфюрер? – нарочито развязно спросила Таня, глядя на него в упор призывным взглядом.

Мои столики, как всегда, были полнехоньки, я носилась между ними, как заводная, успевая принимать заказы и одновременно улыбки молодых офицеров. Назло барону, я улыбалась чаще, чем обычно, но, тем не менее, старалась не смотреть в его сторону.

В довершение ко всему, Александра, молоденькая девочка, по происхождению наполовину немка, наполовину полячка, которая пела у Гецеля на сцене романсы для увеселения господ офицеров, неожиданно раскашлялась и не смогла продолжить свое выступление.

– Боже мой! Боже мой! Я разорюсь! Они побьют все мою посуду! – раскачиваясь, словно еврей на молитве, бормотал пан Гецель, смешно наморщив свое и без того морщинистое, как печеное яблочко, личико. – Только этого мне не хватало! Вы слышите? Они уже недовольны! Я разорюсь! Я разорюсь на этой забегаловке! Ах, какой ресторан был у меня когда-то в Одессе!

– Пан Гецель, – мне неожиданно стало его жаль, я вспомнила, что именно здесь, в его казино, я когда-то впервые увидела восхищение в обращенных ко мне глазах барона фон Ротенбурга, и мне захотелось помочь ему.

– Что тебе, деточка? – вздохнул он. – Я не смогу тебя отпустить сегодня, и не проси. Видишь, что делается?

– Да нет, что вы! – улыбнулась я. – Я совсем о другом. Если хотите, я могу спеть сегодня за Александру несколько песен, я знаю весь ее французский и польский репертуар. Но только сегодня, хорошо? На один только вечер, а завтра вы кого-нибудь подышите.

– Ты не обманываешь старого больного папашу Гецеля? – недоверчиво переспросил он, морща брови. – Я правильно тебя слышу? Ты хочешь спеть? Хочешь выручить старого больного человека? Ты ангел, деточка! Ты настоящий прекрасный светлый ангел! Татиа-ана-а!

Воспользовавшись помощью прибежавшей на его зов Таней, они быстро переодели меня в шикарное блестящее золотистого цвета концертное платье с глубоким декольте, подобрали в прическу на макушке мои волосы и, закончив с этим, отойдя в сторону, глупо вытаращились на меня, как на диковинку.

– Ты красивая, как стерва, Лизка! – наконец, выразила свое восхищение Таня. – Все эти кобели будут лизать тебе пятки! Твой барон умрет от разрыва сердца.

– Барышня очень, очень хороша! – подтвердил пан Гецель, улыбаясь. – Ну, иди, иди, детка.

Когда я в своем блестящем платье из темно-золотистого шелка, с длинным шлейфом, струившимся по полу, переливающимся при ярком свете прожектора, установленного за сценой, вышла на импровизированную сцену казино, в зале установилась глубокая тишина. Я немного дрожала, но, тем не менее, храбро взяла микрофон. Затем, когда я начала петь, я забыла обо всем, полностью поддавшись очарованию спокойного мелодичного старо-французского романса.

После первого куплета я пришла в себя настолько, что осмелилась посмотреть в зал.

Со всех сторон на меня были обращены лица людей, с которых постепенно исчезало все наносное, людей, переставших срывать свое истинное лицо. На меня смотрели и слушали мое пение ни офицеры и солдаты рейха, не проститутки из казино, а просто люди – мужчины и женщины, в сердцах которых теплились воспоминания и надежды прежней довоенной жизни, простые мечты о счастье и радостях мирного бытия, о любви, чистом небе над головой и счастливом смехе детей. Этот пятачок света, в котором стояла я, девушка в длинном платье, певшая незатейливую песенку о вечной любви, словно перенес их в счастливейшие моменты их прежней жизни, заставил их сердца забиться быстрее, чудодейственным образом очистил от скверны их нынешнего существования. И они на миг забыли о войне, зачарованные магией представления, разворачивающегося на их глазах. Мой голос парил над залом, повторяя простые незатейливые слова о любви, которые значили нечто свое для каждого из собравшихся здесь людей.

Когда затихла последняя нота, стены зала казино вздрогнули от рева восхищенных офицеров. Немцы словно с ума посходили, они вскакивали на ноги и кричали: «Еще! Еще!», и как только я вновь взялась за микрофон, стало так тихо, что я могла слышать свое дыхание. Тогда я улыбнулась, повернула голову и взглянула на барона. Он сидел за своим столиком один, с потухшей сигаретой в зубах, а по его кисти текла кровь из пореза стеклом от слишком крепко сжатого его сильными пальцами бокала, смешиваясь с красным вином.

Не спуская с него глаз, я запела тоже старинную, вековой давности песенку, которую некогда исполняла на сцене Комеди Франсез знаменитая Жанна Друэ в роли куртизанки. Если перевести ее слова на русский, то они звучали примерно так:

Случилось так, что я полюбила человека,

Которого не должна была любить,

Мужчину с глазами волка

И сердцем безжалостного тигра.

Моя любовь стала центром моего мира,

Но для него она была игрой.

Я знала, что однажды он покинет меня, и он ушел,

Унеся на подошвах своих сапог

Осколки моего разбитого сердца.

Я сошла со сцены в зал и, продолжая петь, пошла между столиками по направлению к барону. Свет прожектора преследовал меня. Все затаили дыхание. Ни для кого не было секретом, какие отношения связывали нас с бароном и, тем более, никто уже не сомневался, что эта песня была предназначена ему. Тем, кто не знал французского, их более грамотные товарищи быстрым шепотом, по строчке, переводили слова. Обстановка в зале стала напряженной, в гнетущей тишине все ждали развязки.

Я подошла к столику барона, отодвинула стул, села прямо на стол перед ним и почти весь третий куплет пропела, обращаясь прямо к нему и глядя ему в лицо:

В течение многих лет его глаза

Преследовали меня в ночной тиши,

Подобно навязчивому кошмару.

Но сегодня я снова гляжу в эти глаза волка

И мое сердце опять пропускает удар за ударом,

Прикоснувшись к сердцу безжалостного тигра,

Словно вышедшего из моих грез,

Возрожденного к жизни

Моей неумирающей любовью.

Барон слушал меня с непроницаемым лицом, не поднимая затененных ресницами глаз. Повторяя рефрен, я поднялась и, протянув ему руку, заставила встать и его, а затем положила свою ладонь ему на плечо, вынудив его двигаться вместе со мной в медленном ритме песни, как в танце. Глядя на нас, некоторые офицеры также вставали и приглашали на танец своих дам. Я крепко прижалась к телу барона, сначала каменно неподвижному, потом почувствовала, как он, расслабившись, с тихим стоном привлек меня к себе, а затем услышала возле своего уха его тихий вкрадчивый голос:

– Нет, ты не шлюха, моя прекрасная незнакомка, ты ведьма, ты Лорелея этого гнилого болота! Я вел себя как последний дурак, прости меня, Элиза, и пойдем со мной, я устал, я болен от разлуки с тобой…

Я мужественно допела строфу до конца, хотя голос мой дрогнул. Под раздавшийся после этого гром аплодисментов барон неожиданно подхватил меня на руки и, под свист и улюлюканье толпы, вынес из казино, засунул в свою машину и увез.

Возле дома он снова схватил меня на руки и почти бегом по ступенькам внес сначала в квартиру, потом в спальню, захлопнул дверь и, не зажигая света, прямо в темноте бросил меня на кровать. Я не услышала от него ни звука, пока он, раздирая в клочья, снимал с меня платье, и отбрасывал во все стороны ремень, портупею и прочие аксессуары своей роскошной офицерской сбруи. Я вздрогнула от наслаждения, когда его гибкое сильное тело обрушилось на меня, и не могла унять эту дрожь все время, пока он в исступлении не вошел в меня, и меня не стало колотить от восхитительных сладострастных спазмов наслаждения, которые он мне дарил. В последний момент я попыталась удержать его, но он с силой буквально пригвоздил меня к постели.

– Ты будешь моей женой, Элиза, – немного погодя, обретя дар речи, хрипловато сказал он. – Завтра же днем, я договорился с гарнизонным пастором.

– Это что, предложение? – только и смогла пробормотать я.

– Да.

Я вытянулась на постели рядом с ним и заметила:

– Гюнтер, ты не понял. Я сделала это не для того, чтобы заставить тебя пойти на мезальянс. Я просто хотела, чтобы ты не сомневался в том, что я люблю тебя…. И я действительно не хочу незаконных детей.

– Тогда это легко исправить, – спокойно сказал он. – И ты, и наши дети получат мое имя.

– Гюнтер, мне не нужно твое имя, чтобы быть с тобой. Я никогда не сумею тебе отказать – я люблю тебя. Обещай, что в случае, если я забеременею, дашь свое имя нашим детям, и все.

– Я хочу большего, – сказал он. – Я хочу никогда не расставиться с тобой, хочу, чтобы ты была со мной рядом всегда, всю жизнь. Я также хочу, чтобы ты была со мной счастлива. Я хочу наших детей, сына и дочь. Дочь, похожая на тебя! Эта девочка получит весь мир, все, что я имею и когда-нибудь буду иметь!

– Главное, чтобы она получила твою любовь, – заметила я, целуя его в теплое плечо.

– Как можно будет не любить твою дочь? – удивился он, улыбаясь и поднимая на меня хмельные от страсти глаза.

– А как же твоя мать? Ваша голубая кровь и белая кость? Что скажет твое начальство здесь, да и в Берлине, когда узнает, что барон фон Ротенбург женился на русской?

– Любой скандал рано или поздно покрывается другим скандалом. Не думай об этом. Война даже упрощает дело.

– Но твой отец? И фрау Ульрика? – не сдавалась я.

Он поднял голову и с легкой насмешкой спросил:

– Ты не хочешь выходить за меня замуж? Еще несколько дней назад ты мечтала об этом. Не волнуйся, со своей семьей я разберусь сам.

Честно говоря, я не придала большого значения этому странному разговору о женитьбе. Но к вечеру следующего дня барон вернулся из комендатуры веселым и счастливым, принес мне легкое ситцевое белое платье, и наутро я уже проснулась законной баронессой фон Ротенбург с соответствующим бумагами и документами и золотым обручальным колечком на среднем пальце. Свое обручальное кольцо барон снял сразу же после короткой церемонии бракосочетания.

– Я с удовольствием буду носить его после войны, – твердо сказал мне он в ответ на мой раздосадованный вопрос. – Но сейчас будет гораздо безопаснее не привлекать к себе внимания. Милая моя, любимая, вспомни, сколько покушений было уже на мою скромную персону? Я не хочу, чтобы одно из возможных будущих покушений коснулось тебя. Ты знаешь, что делается в округе? Партизаны таскают жен, детей тех безумцев, которые выставляют их на всеобщее внимание. Ты мне слишком дорога, для того, чтобы так рисковать!

– Меня можно было стащить у тебя и как любовницу, – сказала я со вздохом, признавая правоту его слов.

– Нет, родная, это не одно и тоже. Вряд ли на меня можно было бы надавить, угрожая моей пассии, к тому же, из местного населения. Женщин в городе предостаточно. Никто не предполагает, что я не смогу заменить тебя при желании.

– Ах, вот как! – в шутливом гневе вскричала я.

– Жена – это уже серьезно, – улыбаясь одними глазами, сказал барон, усаживая меня к себе на колени. – Ради тебя я сделаю все. Кроме того, неизвестно еще, как посмотрят на этот брак твои соотечественники. Я не удивлюсь, если тебя забросают камнями.

– Ну, хорошо, – сдалась я, снимая с пальца свое кольцо. – Тогда и я не буду пока его носить. Отдай мне твое кольцо, а я дам тебе свое.

– Зачем? – внезапно насторожился он, как-то странно посмотрев на меня.

– Я надену твое кольцо на цепочку и буду носить, как медальон. Моя мать носила так кольцо своего жениха.

– Какая интересная традиция, – задумчиво сказал он. – Мой отец, помнится, тоже носил таким образом кольцо своей невесты. Впрочем, ты, кажется, сказала, что у твоей матери был померанский акцент?

– Гюнтер, я не хочу говорить о своих родителях, – быстро перебила его я. – Пожалуйста, мне это неприятно. Как-нибудь потом. Ты дашь мне свое кольцо?

– Только в обмен на твое, – усмехнулся он. – И только на хранение, поняла, врунишка? После войны, когда мы вернемся в Германию, мы снова обменяемся кольцами. И не забудь напомнить мне, что я должен тебе настоящую свадьбу.

– Что ты имеешь в виду?

– Свадьбу с великолепным белым платьем, фатой, цветами, приемом и со всеми прочими атрибутами этого мероприятия. Словом, такую свадьбу, о которой мечтают все женщины.

Я засмеялась и вскочила с его колен.

– Ты просто прелесть, Гюнтер! Но я не хочу никакой другой свадьбы. Меня не интересуют ритуалы, я хочу тебя. Тебя я уже получила, правда? Тогда зачем мне свадьба? Лучше скажи мне, ты останешься сегодня со мной, или тебе надо снова вернуться в комендатуру?

– Конечно, останусь! У меня же сегодня брачная ночь!

– О! Вот от повторения брачной ночи я не откажусь!

– Каждый день? – поинтересовался он, пытаясь скрыть улыбку.

– Каждую ночь, – поправила его я.

Уже ночью, лежа в его объятьях совершенно обессиленная после занятий любовью, я чувствовала, что он тоже не спит. Я подняла голову и, глядя на его чеканный профиль, смутно вырисовывавшийся в полутьме, тихонько спросила:

– Что тебя беспокоит, Гюнтер?

Он некоторое время молчал.

– Я должен поговорить с матерью, – наконец, произнес он. – Я хочу жить в моем доме, а не мотаться по квартирам. Кроме того, это несправедливо по отношению к вам обоим.

– Фрау Ульрика будет очень недовольна, – прошептала я, мгновенно вспоминая разговор с баронессой.

– Боюсь, у нее нет выбора, – сказал он совершенно спокойным голосом. – Если она перенесла то, что мы в открытую жили с тобой вместе почти три месяца, ей будет легче принять этот брак.

– Она смирилась с этим потому, что надеялась, что это просто твоя блажь, которая рано или поздно пройдет, – тихо сказала я, помолчав.

– Чем раньше она начнет привыкать к мысли о том, что эта блажь не пройдет, тем лучше, – отрезал барон.

– Но, Гюнтер, – я потерлась щекой об его плечо. – Давай подождем еще немного. Позволь мне самой поговорить с фрау Ульрикой через неделю или через две.

– А еще лучше, через месяц или через год, – усмехнувшись, хрипловатым голосом сказал он. – За это время придет добрый дядя и сделает это за нас?

Он провел своими длинными пальцами вдоль моей ладони, наши пальцы переплелись и он поднес мою руку к губам.

– Поразительно, – сказал он, целуя каждый мой пальчик. – У тебя тонкая кисть и длинные пальцы аристократки. Кто ты такая, моя прекрасная незнакомка?

Я улыбнулась в темноте.

– Ты все время возвращаешься к теме моих родителей, Гюнтер. Зачем тебе это?

– Мне это совершенно ни к чему, – губы барона уже скользили вдоль моей кисти. – Я просто пытаюсь сочинить убедительную сказочку для маменьки. Я не хочу, чтобы она фыркала и заливалась слезами при каждом удобном случае. Я удивлен, что она еще до сих пор не вызвала сюда из Африки моего отца. Может быть, ты сознаешься, дорогая, что у тебя в роду были хоть какие-то, самые завалящие дворяне. Хоть петровские орлы, хоть польские паны из глубинки?

Я перевернулась на спину и сделала вид, что задумалась. Загадка письма из семейного архива барона, прочитанного мной несколько месяцев назад, все так же не давала мне спать. Но спросить о нем, значило сознаться в том, что я рылась в его столе. С другой стороны, сознаться, что я рылась в его бумагах, было гораздо безопаснее, чем рассказать о своей причастности к партизанам.

– Я прямо слышу, как в твоих мозгах щелкает калькулятор, просчитывая последствия возможного риска, – насмешливо прошептал мне на ухо барон. – Не волнуйся дорогая, даже если я сильно разозлюсь, ты знаешь верный способ успокоить меня…. Меня уже в жар бросает при мысли об этом способе….

Я усмехнулась и сделала вид, что не замечаю, как он потихоньку развязывает тесемки моего ночного пеньюара.

– Ты знаешь, Гюнтер, – решение пришло спонтанно, и мне уже трудно было остановиться. – Пожалуй, я действительно могу тебя порадовать.

– Я так и знал, – он крепко сжал меня в объятьях. – Я всегда знал, что ты колдунья, моя дорогая! Ты можешь исполнять желания!

– Несколько месяцев назад, я нашла у тебя в семейном архиве неотосланное письмо, написанное Герхардом фон Ротенбургом некому Анри, – несмотря на мою решимость, несколько неуверенно начала я.

– Герхард фон Ротенбург – мой отец.

Я всей кожей почувствовала, как напрягся барон, даже его рука, лежащая у меня на талии, внезапно стала тяжелой.

– Кто такой Анри? – спросила я, вставая на постели на колени, чтобы лучше видеть выражение его лица.

– Почему ты спрашиваешь? – вместо ответа спросил он.

Я глубоко вздохнула и сказала правду:

– Потому что на конверте было написано имя моего отца, и на нем также стоял дореволюционный адрес моих родителей в Санкт-Петербурге.

– Я знаю только одного Анри, которому отец мог писать в Санкт-Петербург, – как-то странно глядя на меня, медленно произнес барон.

– Как звали твоего отца? – помедлив, спросил он.

– Моего отца звали Андрей Острожский, – ответила я, отворачиваясь от его испытывающего взгляда, который на минуту стал нестерпимо пронзительным. – Не смотри на меня с таким выражением, Гюнтер, я совсем не помню его. Его расстреляли большевики, когда я была ребенком. Анри – это ведь французский вариант имени Андрей, не правда ли?

– Твой отец – князь Анри Острожский?!

Барон неожиданно схватил меня за плечи и встряхнул так, что у меня клацнули зубы.

– Только ради бога, не лги мне, Элиза! Это важно, очень важно! Как твое имя, как твое настоящее имя?!

– Гюнтер, немедленно перестань меня трясти!

– Как твое имя? – повторил барон, выпуская мои плечи так неожиданно, что я упала на спину на кровать.

Он тут же очутился рядом со мной, сжал в своих объятьях и пытливо заглянул мне в глаза.

– Ну, давай же, милая моя, чего ты боишься?

– Если бы ты пожил при коммунистах как ребенок белого офицера-аристократа, ты бы меня понял, – огрызнулась я. – Думаю, что в приюте для детей врагов народа тебе бы тоже не понравилось!

– Ты жила в приюте? – поразился он.

– Да! Мое имя – Лиза, Елизавета Острожская. Ты доволен?

– Ты даже не можешь представить себе, как я доволен! – в его голосе снова звучали изумление, но в то же время словно какая-то недоговоренность. – А кто была твоя мать? Помнится, во время нашей первой встречи в казино ты сказала, что у меня такой же акцент, какой был у твоей матери?

– Да, мама была из Померании.

У меня испортилось настроение, как случалось каждый раз, когда я вспоминала о своей прекрасной молодой матери, погибшей в расцвете лет.

– Как ее звали? – не отставал барон.

– Каролина фон Вирхофф, – без всякого энтузиазма сказала я только для того, чтобы он отстал.

Он глубоко вздохнул. Мне показалось, что он даже не удивился, словно после того, как узнал имя моего отца, он заранее мог предвидеть мои ответы.

Я положила голову ему на плечо и закрыла глаза. Больше всего на свете сейчас мне хотелось спать.

– Ты расстроилась? – он легко коснулся губами моего виска.

– Да, – не открывая глаз, сказала я. – Я не люблю говорить о своих родителях.

– А о своей бабке? – поддразнил меня он. – Приме Мариинского театра. Ты на нее похожа?

– Если бы я была похожа на свою бабку, – с глубоким вздохом сказала я, – я бы сейчас выбросила тебя в окно, тебя и твои вопросы. Бабка у меня с кавалерами сильно не церемонилась. Даже с комиссарами, поклонниками, так сказать, ее таланта, у нее был разговор короткий: цветами по морде, и за дверь. Им это, кстати, жутко нравилось.

Он тихо рассмеялся.

– Я счастлив, что ты похожа не на нее, а на свою мать.

Он внезапно перевернул меня на спину и прижал к постели своим сильным худощавым телом, нависнув надо мной. Мурашки восхитительного предвкушения его близости пробежали по моей коже.

– Знаешь, ты зря надеешься, что я дам тебе спать, – вкрадчиво сообщил мне он.

– За что? – простонала я, отвечая на его поцелуй.

– За то, что ты опять пытаешься надурить меня, маленькая врушка.

Я возмутилась и попыталась уклониться от его губ, но он был сильнее. Его дыхание снова защекотало мне ухо.

– Имя Лиза в семье Острожских всегда было уменьшительным от одного из двух польских имен, но уж никак не от Елизаветы. Колись, дорогая, какое из них принадлежит тебе?

– Откуда ты знаешь?!

Я так удивилась, что перестала сопротивляться, и он буквально упал на меня, в последний момент едва успев чуть ослабить тяжесть своего тела, прижавшего меня к постели.

– Я помню князя Анри, он часто бывал у нас в доме, когда я был ребенком, и я определенно знал твою мать, – восстановив дыхание, прерывисто прошептал он. – Так какими тремя женскими именами обычно называли в семье Острожских девочек?

Целых вихрь противоречивых мыслей закрутился в моей голове. Не успев подумать, как следует, я пробормотала, только для того, чтобы он отстал, и я смогла придти в себя от потрясения, вызванного его словами:

– Кристина, Алиция и Эльжбета!

– Умница! – похвалил меня он. – Эльжбета – польский вариант Елизаветы. Но мне почему-то кажется, что тебя назвали Алицией.

«Бинго! – подумала я, – вот уж, действительно, любовь творит чудеса!», в то время как он, задумчиво глядя на меня, продолжал:

– Ты больше похожа на Алицию, чем на Эльжбету. Как тебя звали в семье? Ведь не Лиза, правда? Так как?

– Бабушка звала меня Аля, – машинально ответила я, гадая, каким образом он пришел ко всем этим выводам. Может быть, он просто навел справки в соответствующих органах? Но сейчас идет война, многие архивы разгромлены, многие эвакуированы, даже если он сделал это, он не мог получить ответы так скоро!

– Значит, я был прав. Ты – Алиция!

От его прикосновений и поцелуев у меня кружилась голова, тот факт, что он так хорошо знал историю моей семьи, окончательно сбил меня с толку. Он был так откровенно, по-мальчишески счастлив, что я снова, уже со смутным опасением, повторила свой вопрос:

– Откуда ты знаешь?!

– Тебе надо поговорить с моей матерью, моя прекрасная незнакомка. Она будет безумно счастлива узнать, кто ты такая на самом деле. Только сначала, чтобы не доводить ее до инфаркта, я поговорю с ней сам.

– Гюнтер, я боюсь!

Он еще крепче сжал меня в своих объятьях.

– Все будет хорошо, я тебе обещаю. Все твои беды кончились, малышка. Навсегда.

Я уже собралась было спросить, что он имеет в виду, но в тот момент он снова закрыл мне рот поцелуем, и я с восхитительной дрожью удовольствия почувствовала, как он сильным плавным движением вошел в меня, после чего всякие мысли тут же испарились из моей головы.