Текст книги "Проклятье рода Ротенбургов. Книга 1. К Элизе"

Глава 8

Месть вице-губернатора была ужасной. Почти на целый месяц, на город опустилась черная тень облав и расстрелов. Немцы совершили несколько рейдов по лесам и до основания перетрясли и уничтожили какое-то количество небольших партизанских отрядов и связанных с ними подпольных групп. Подполье активно огрызалось, но силы были слишком неравными.

Все это время я почти не видела барона. Несколько недель он не ночевал дома вообще, оставаясь даже на ночь в комендатуре. Больше всего меня беспокоило то, что, по его приказанию, я не могла покидать дом одна. За мной постоянно ходил приставленный ко мне молодой парень из гитлерюгенда, милый, забавный, услужливый, но я боялась, что он был гораздо умнее, чем казался на первый взгляд. Поэтому я не рисковала соваться в казино, и таким образом пропустила нашу с Таней очередную встречу. Вечером следующего после этого дня, я получила послание от Тани, означавшее не что иное, как немедленное личное посещение нашей импровизированной конспиративной квартиры на окраине города.

«Одолжив» моего юного друга из гитлерюгенда баронессе, так кстати решившей посетить свою подругу в городе, я втихую сбежала из дома, отправилась в казино, а затем вместе с Таней явилась на конспиративную квартиру.

Как только мы проскользнули в темный дом, и в комнате тускло вспыхнул свет керосинки, я увидела, что, кроме Тани и Ивана, там находился еще один человек – высокий парень в рабочей спецовке. При мерцающем пламени свечи я заметила его светло-карие глаза и темные волосы.

– Это Гвоздь, – шепнула мне Таня.

Парень внимательно смотрел на меня. Он даже взял со стола свечу и поднес ее ближе ко мне, словно стараясь как можно лучше рассмотреть меня.

Иван кашлянул.

– Лиза, это…

– Гвоздь, – перебил его парень, протягивая мне руку. – Проходи, товарищ.

Я пожала плечами, вошла в комнату и села на диван. Таня молча пристроилась на диване рядом со мной. Иван и Гвоздь уселись за стол, стоявшей на середине комнаты. Парень продолжал бросать на меня исподлобья длинные косые взгляды.

Некоторое время помолчав, Гвоздь еще раз взглянул на меня, а потом тихим будничным голосом предложил мне убить барона. Так сказать, пожертвовать своей молодой жизнью ради светлого будущего моего родного города и моей родной страны. Я несколько прибалдела от его страстной речи и как-то пропустила тот момент, когда он деловито сунул мне в руки промасленный револьвер, завернутый в тряпку, и начал популярно объяснять, на что нужно нажать, чтобы пистолет выстрелил. Время убийства барона мне милостиво разрешили выбрать по своему усмотрению.

Когда парень немного выдохся, я воспользовалась моментом, чтобы спросить:

– Какой вам смысл его убивать? Что за идея такая?

– Мы убили вице-губернатора, убьем и его! – гордо сказал парень.

– Вы убили не самого губернатора, а его жену, – поправила его я.

– Мы убьем и губернатора! – тут же отозвался он.

Я с недоумением посмотрела на Ивана.

– А он другие слова знает, кроме «убьем»?

Иван впал в состояние непонятной задумчивости. Я поняла, что мне и дальше придется общаться с этим их подбитым летчиком самой.

– Но почему, в таком случае, вы решили начать свою акцию возмездия именно с барона фон Ротенбурга? – осторожно, словно имела дело с нестабильным психическим больным, спросила я. – Он, кажется, никогда не был замечен в неоправданной жестокости?

– Это он возглавил карательные акции в районе Березняков и Липок, – с ожесточением сказал Гвоздь. – Все очаги партизанского движения в тех районах уничтожены подчистую!

– Наверное, люди, что устроили взрыв в доме губернатора, были из тех отрядов? – догадалась я.

– Какая разница! – пожал плечами Гвоздь. – Ты должна его убить!

– Почему я? – резонно спросила его я. – Почему бы вам не совершить этот подвиг самому? Пожертвовать, так сказать, своей жизнью на благо отечества?

– Потому что я должен быть живым, чтобы руководить движением сопротивления в этом городе! – с пафосом сказал Гвоздь.

– Я всегда думала, что им руководит Иван, – заметила я.

– Мы руководим им теперь вместе, – все с тем же энтузиазмом сказал парень, и тут же подозрительно взглянул на меня, словно от внезапно пришедшей в его голову мысли: – Что это за пораженческие настроения, товарищ? Ты должна быть горда оказанным вам высоким доверием!

– Но если я убью барона, – рассудительно сказала я, – то меня ведь заберут в гестапо, а потом расстреляют. Чему мне радоваться?

– Ты отдашь свою жизнь за Родину! – лапидарно изрек Гвоздь. – Ты должна гордиться этим.

– Я и горжусь, – буркнула я без энтузиазма, переглядываясь с Таней. Ее взгляд явно говорил, что легче действительно застрелить барона, чем объяснятся с этим парнем.

– Постойте, – наконец, словно проснулся Иван.

Он откинул со лба челку седых волос и, прищурившись, оглядел нас всех вдохновенным взглядом своих голубовато-водянистых глаз.

– Девочка права. Это просто неоправданное расточительство с нашей стороны. Я придумал кое-что получше.

У меня заранее защемило сердце от нехорошего предчувствия.

– Убив Ротенбурга сейчас, – коротко и лаконично заявил Иван, – мы лишим себя прекрасной возможности использовать ценный источник информации. В нашем положении, когда мы имеем своего человека в его доме, доказавшего нам свою преданность, было бы просто глупо не использовать этот подвернувшийся нам шанс….

– Что вы имеете в виду? – подозрительно спросила я, вглядываясь ему в лицо.

– Мы здесь все свои.

Иван закрутил цигарку и закурил.

– Я слышал, что барон неравнодушен к тебе, Лиза, – как-то задумчиво сказал он, глядя мне в лицо.

В полутьме комнате его глаза блестели от едва сдерживаемого возбуждения.

Я промолчала, гадая, что будет дальше, хотя нехорошие предчувствия уже вовсю зашевелились во мне.

– Наша Родина сейчас переживает трудное время, – продолжал свою мысль он, так и не дождавшись от меня ответа.– Каждый должен внести свою лепту в победу, и ты тоже, моя маленькая храбрая девочка. Я бы очень хотел бы уберечь тебя от этого, но на войне как на войне, здесь мы себе не принадлежим.

– Как я поняла, – мрачно сказала я потому, что мои нервы были напряжены до предела, и я уже не могла его спокойно слушать. – Мне нужно будет регулярно просматривать бумаги барона из его стола?

– И это тоже.

Его голос напрягся.

Мне внезапно стало дурно.

– А что, есть и другие поручения? – тихо спросила я.

– Да, Лиза. Ты уже большая девочка.

Глаза Гвоздя на минуту сверкнули презрительной насмешкой, но тут же погасли. Он промолчал. Вместо него снова заговорил Иван.

– Если барон неравнодушен к тебе, Лиза, ты должна будешь с ним жить.

– Жить? – переспросила я.

– Я имел в виду спать, – тут же поправился Иван.

Я почувствовала, как всем телом вздрогнула сидевшая рядом со мной на диване Таня.

Я вскочила на ноги.

– С какой стати? Вы с ума сошли!

– Я понимаю твои чувства, – с силой нажав мне на плечи, Иван усадил меня на прежнее место. – Но в этом случае твои позиции в доме барона еще более укрепятся, ты получишь если не его полное доверие, то относительную свободу доступа к нему и его делам. Постель дает возможность многое узнать о человеке, о его делах, его секретах и его тайных намерениях. Я верю в тебя. Ты красивая и умная девушка. Ты сумеешь обвести барона вокруг пальца.

– О Господи!

Мне хотелось провалиться сквозь землю. Наверное, я действительно родилась под несчастливой звездой. Мало того, что меня угораздило влюбиться во фрица, так комсомол и партия поручают мне спать с ним, чтобы выведывать военные тайны. Права была моя покойница-бабуля, когда говорила, что если ты положишь им палец в рот, они с удовольствием отгрызут тебе руку до самого плеча!

– И еще одна вещь, – услышала я рассудительный голос Ивана. – Ты должна будешь добиться от барона отдельной квартиры. Постарайся как можно скорее переехать в этот домик на окраине. Ты знаешь адрес, вот тебе ключи.

Он вложил мне в ладонь маленькую железку.

– Захочет ли барон, чтобы ты осталась здесь или найдет тебе другое место в городе, я рассчитываю использовать твою квартиру, как конспиративную. Ты меня понимаешь?

– Понимаю.

– Ну и хорошо. Будь умницей.

– А если барон не захочет связываться со мной? – эта мысль неожиданно показалась мне манной небесной. – Я же ведь русская.

Гвоздь опередил Ивана с ответом.

– Еще как захочет! – с жесткой усмешкой сказал он. – Посмотри на себя в зеркало! Я никогда в жизни не видел такой красивой бабы, как ты. Главное не оплошай, когда он влезет на тебя. Да что мне тебя учить, все вы, стервы, с молоком матери впитываете, как подмять под себя мужика….

По-моему, не стоит описывать, в каком ужасном настроении я вернулась домой. По крайней мере, мне повезло в одном – дома никого не было, ни барона, который, вероятно, снова остался ночевать в комендатуре или бродил по лесам в поисках партизан; ни старой баронессы, которая, видимо, не захотела путешествовать поздно вечером, и осталась ночевать у своей подруги.

Я стащила у барона из бара бутылку коньяка, и выпила почти половину, глядя на револьвер Гвоздя, лежавший на моем ночном столике. Я могла отказаться от предложения Ивана, и просто убить барона. Я выпила еще бокал коньяка и с удивлением заметила, что никак не могу опьянеть. Убить барона…. Я сидела на кровати и словно въявь видела его лицо, спокойное, холодное, его улыбку; жесткую сталь и теплый блеск его глаз; его высокую, гибкую фигуру; его быстрые, четкие, отточенные жесты; выражение его лица, когда он смотрел на меня. Словно наяву, я снова почувствовала ощущение от прикосновения к его блестящим каштановым, мягким на ощупь, волосам, когда я делала ему перевязку; жар его губ, коснувшихся моих пальцев, тяжесть его руки на моей талии, и тепло его дыхания на моей щеке. Мне легче было убить себя, нежели барона.

Я завернула револьвер в тряпку и сунула его под матрас. Пусть пока полежит там. Может быть еще пригодится.

Глава 9

За последующие две недели, я, стараясь уберечь барона от очередного покушения со стороны партизан, развернула бешеную деятельность, изо всех сил пытаясь показать своим друзьям-подпольщикам, как полезно оставить его в живых. Даже не задумываясь об опасности, я совершила несколько удачных налетов на ящик его письменного стола в кабинете и передала им некоторое количество оказавшейся действительно важной информации.

Кроме этого, я натолкнулась на весьма заинтересовавшее меня послание, адресованное барону. «Дорогой Гюнтер, – писал ему некто, назвавший себя в конце послания графом Паулем Эгхартом, – мы все весьма сожалеем о твоем отсутствии в рейхканцелярии; такого специалиста в области военной фортификации, как ты, по словам Кальтенбруннера, не было в Германии со времен первой мировой войны. Гиммлер делает все возможное, чтобы поскорее вернуть тебя в штаб. Фюрер начинает заметно смягчаться, хотя воспоминания о твоей дуэли до сих пор вызывают у него нервный тик. В то же время, влияние твоего отца и ошеломительный успех операции Х, разработанный тобою под эгидой Кейтеля, заставляют его жалеть о твоем отсутствии. Тем более, что на фронтах у нас обстановка не то что бы ухудшилась, но явно оставляет желать лучшего. Фрау Марта Z. тоже начинает выражать неудовольствие по поводу своего скоропостижного замужества. Так что, мой дорогой друг, тучи, сгустившиеся над твоей головой, начинают постепенно рассеиваться. Партайгеноссе из рейхканцелярии заключают пари с офицерами ставки: издаст ли фюрер приказ о возвращении тебя в штаб в этом месяце или подождет до сентября. Не могу дождаться того момента, когда снова увижу тебя в Берлине, дружище. Искренне твой, Пауль».

Письмо настолько заинтересовала меня, что я даже присела в кресло за столом барона, облокотившись на спинку, совершенно забыв об осторожности. Значит, слухи не были преувеличены. Именно дуэль была причиной изгнания барона на Восточный фронт. Изгнания из Берлина, из рейхканцелярии. Эта фрау Марта Z., которая в настоящий момент недовольна своим скоропостижным замужеством, должно быть и была причиной этой дуэли. Что это, интересно, за операция Х, в разработке которой принимал участие наш «юный Вертер», гений в области военной фортификации? Похоже, мои друзья подпольщики не зря проявляли такой интерес к барону фон Ротенбургу. Меня просто распирало от любопытства, к которому, однако, примешивалось какое-то нехорошее чувство враждебности к этой фрау Марте Z.

В конце концов, я плюнула на предостережение барона и обратилась за помощью к лейтенанту Эдди Майеру. Красавчик-гестаповец появился в доме барона через день после того, как я прочитала письмо. Он прибыл с пакетом из Берлина, который должен был вручить лично барону в руки. Так как фон Ротенбург еще не вернулся из комендатуры, он испросил разрешения его подождать. Баронесса распорядилась подать ему чай, после чего, извинившись, удалилась в свою комнату. Мы с Эдди остались в гостиной одни и, он, как обычно, принялся самозабвенно сплетничать.

Дождавшись его очередного выпада в адрес «нашего дорогого господина без-пяти-минут военного коменданта», я с показным легкомыслием, сдобренным изрядной долей нахальства, заметила:

– Вам осталось недолго терпеть его конкуренцию, Эдди. Говорят, совсем скоро его отзовут в Берлин, назад в Ставку.

– Мой друг из Берлина, – отвечал мне Майер с чувством превосходства человека осведомленного, – говорил мне, что приказ о призвании Ротенбурга в Берлин, подписанный фюрером, лежит на столе Гитлера уже почти месяц.

– И что это означает? – невинно хлопая глазами, спросила я.

– Это означает, что рано или поздно Ротенбург вернется в Берлин, а ты останешься со мной, моя красавица.

– Это также означает, что ты нарушил условия нашего с тобой джентльменского соглашения в отношении Элизы и, стало быть, ты покинешь мой дом немедленно! – раздался за нашей спиной голос барона.

Мы с Эдди Майером чуть не подпрыгнули от неожиданности. Чашка с чаем дрогнула у меня в руке, и я вынуждена была поставить локоть на подлокотник кресла, чтобы сдержать невольную дрожь. Эдди Майер, стоявший у камина в гостиной, лишь засмеялся в ответ.

– Черт возьми, Ротенбург, ты всегда подходишь так неслышно, что я каждый раз рискую получить разрыв сердца от неожиданности! Между прочим, я ждал тебя в течение почти полутора часов по поручению вице-губернатора, точнее, его эмиссара, который спит в комендатуре в настоящее время. У него пакет из Берлина, и он желает отдать его только в твои собственные руки. Фройляйн Элиза была так любезна, что скрасила мне мое ожидание. Говорили мы, естественно, о вас, о вашем доме, и я не понимаю, что в этом может быть такого, что нарушило бы наш с вами договор, да еще возмутившего вас настолько, что вы попросили меня покинуть ваш дом немедленно.

– Насколько я понял, дело срочное? – все еще резко спросил барон.

– Да. Поторопитесь, Ротенбург.

Эдди подмигнул мне, вежливо раскланялся и вышел. Даже не взглянув на меня, барон отправился вслед за ним.

Остаток дня я провела в библиотеке за изучением семейных архивов фон Ротенбургов, благо они свободно хранились в библиотеке и никто не запрещал мне это делать. Ничего хотя бы отдаленно касающегося дуэли или какой-либо любовной переписки между бароном и этой фрау Мартой Z. я, естественно, не нашла. Зато, к моему величайшему изумлению, я обнаружила письмо Кристиана-Герхарда, барона фон Ротенбурга, видимо, отца барона, к некому Анри, написанное накануне первой мировой войны и, судя по всему, не отосланное адресату. Фактом, поразившим меня до глубины души было то, что на конверте, в графе адресата, стояло имя моего отца, и довоенный адрес моих родителей в Санкт-Петербурге.

Немного придя в себя, я начала с энтузиазмом ворошить архивы, пытаясь найти еще какие-либо упоминания о моих родителях. В самый разгар моей исследовательской деятельности в библиотеку вошел барон. Одного взгляда на разложенные на столе документы для него оказалось достаточно, чтобы понять, что я делала.

– Фройляйн интересуется моей родословной? – наклонив голову, вежливо спросил он.

– Мне очень жаль, господин барон, – виновато пролепетала я, складывая папки и решив ничего не рассказывать ему.

– Отчего же, я не возражаю. В любом случае вам уже давно разрешено пользоваться библиотекой.

Он прошел вглубь библиотеки, взял с полки свой любимый томик «Галльских войн» Цезаря и уселся в кресло, ближайшее к стеллажам.

– Благодарю вас, – я снова уселась за стол, толком не зная, что же мне делать в такой ситуации: продолжить работу как ни в чем не бывало или придумать предлог и поскорее слинять. Когда я была уже близка к принятию на вооружение второго варианта, как более безопасного, барон, не отрывая глаз от своей книги, спросил:

– Надеюсь, вы нашли то, что вас интересует, фройляйн?

– Нет, – честно призналась я, отчаянно труся, но, тем не менее, принимая вызов, прозвучавший в его голосе.

– Даже так? – он поднял на меня глаза. – В таком случае, могу ли я узнать, что вас, что именно вас заинтересовало?

– Дуэль.

Я увидела, как непроизвольно сжались его челюсти, и под тонкой бледной кожей на его скулах заиграли желваки.

– Разве лейтенант Майер, от которого вы, несомненно, почерпнули эти сведения, не просветил вас по этому поводу?

– Он и сам не знает, в чем дело, – вздохнув от облегчения, что он не убил меня на месте за подобное наглое вторжение в его личную жизнь, тихонько сказала я. – Он только упомянул, что это очень не понравилось фюреру, и что в этом была замешана женщина. Одним словом, дуэль из-за женщины, стоившая вам карьеры в рейхканцелярии.

– Вы поразительное создание, Элиза! – теперь уже вздохнул барон. – Зачем вам это? Впрочем, могу догадаться. Дуэль из-за женщины…. Весьма романтично и тревожит воображение всех без исключения дам.

– Не откажетесь выпить со мной? – неожиданно предложил он.

Отложив книгу, он подошел к бару, помещавшемуся в нише одного из стеллажей. В приглушенном свете библиотеки тускло блеснули ряды темного стекла бутылок, плотно заполнявших пространство бара.

– К сожалению, шнапса не держу, – насмешливо сказал он, покосившись на меня. – Но могу предложить коньяк пятидесятилетней выдержки или вино из подвалов моего отца.

– Мне вина, пожалуйста.

Молча наполнив бокал, он прошел через все пространство библиотеки и поставил его на стол передо мной. Вернувшись к бару, он налил себе в бокал янтарную жидкость, по-видимому, коньяк, и снова погрузился в глубины мягкого кресла в углу библиотеки. Тусклый свет от настольной лампы на моем столе, остававшейся единственным освещением большого, темного зала библиотеки, едва позволял мне видеть его лицо.

– Почему же дуэль из-за женщины, это, по сути, романтическое приключение, лишило вас расположения фюрера? – пригубив вино, осторожно спросила я. – Если это, конечно, не была женщина фюрера.

Он негромко засмеялся.

– Конечно, нет. Вам понравилось вино, фройляйн?

– Оно довольно крепкое, не сладкое, с терпким привкусом. Пожалуй, да, – мне казалось, что я ступаю по скользкому льду.

Он кивнул.

– Дуэль была не из-за женщины, – помолчав, медленно произнес он.

Я молчала, боясь разрушить возникшую в библиотеке атмосферу дружеского расположения, определенной расслабленности, отсутствие необходимости скрывать свои чувства и мотивы своих поступков, в некотором роде, атмосферу откровенности, связывавшую обычно хороших родственников или близких друзей.

– Дуэль была с евреем-коммунистом, и не в коей степени не задевала идей наци. В ней не было никакого намека на женщину или на политику, это было дело чести. Мой противник был ранен, но он вел себя исключительно достойно, и я помог ему скрыться от наци, а впоследствии – покинуть страну. Это личное дело, касающееся только меня и моей чести, было возведено моими недоброжелателями в ранг преступления против идей нации. Сам фюрер попенял мне на то, что я подвергал свою драгоценную жизнь опасности в глупом поединке, вместо того, чтобы просто сдать моего обидчика, по счастливой случайности оказавшегося евреем, да еще и коммунистом, куда следует. Куда уж этому мещанину судить о делах чести! Гораздо худшим проступком, на его взгляд, было то, что я помог ему скрыться. Здесь я уже погрешил против идей наци.

Барон на минуту замолчал, пригубил свой бокал с коньяком, а затем, также медленно и спокойно закончил:

– Дело закончилось тем, что я оставил за собой право судить, в какой степени соотносятся для меня мои личные понятия о чести дворянина и офицера с идеями одного из очередных политиканов, пришедших к власти в моей стране. Думаю, вы догадываетесь, фройляйн, что произошло после того, как я озвучил свои идеи перед фюрером. За это я и был сослан на Восточный фронт.

Он снова помолчал, а потом устало спросил:

– Вы удовлетворены, фройляйн?

– Боюсь, что снова нет, – правильно оценив мое молчание, усмехнулся он.

– Ходят слухи, что вас должны отозвать в Берлин. И очень скоро, – осторожно сказала я. – У вас много друзей среди высших офицеров рейха.

– Вы страшная женщина, Элиза.

По его тону, я поняла, что барон улыбается.

Тогда я осмелилась посмотреть на него, стараясь понять, не выдала ли я себя этим вопросом свое близкое знакомство с его личной перепиской из его письменного стола.

– Вы умеете слушать, и делать выводы, – продолжал барон. – При всем этом вы исключительно красивы, и, на мой взгляд, слишком хорошо образованны, даже для военного шпиона. Не могу судить, насколько вы умны, поскольку в отношениях со мной вы ведете себя довольно глупо, хотя, кто знает, может быть, это самая умная линия поведения в данном случае.

Он снова помолчал.

– Вы абсолютно правы, среди офицеров генштаба много моих личных друзей, еще со времен военной школы, а также друзей моего отца, которые стремятся помочь мне вернуться в Берлин. Это лишь дело времени, фройляйн.

– Пакет из канцелярии вице-губернатора…, – тихонько начала я.

Он откинулся на спинку кресла, и, отставив пустой бокал поодаль от себя, на ковер, с насмешливым выражением на лице демонстративно похлопал в ладоши, подражая аплодисментам.

– Отдаю должное вашей интуиции, фройляйн. Это действительно пакет из Берлина.

– И? – не выдержала я.

– Вы единственная женщина, которая осмеливается совать свой любопытный нос в мои дела, – с некоторым удивлением констатировал он. – Вы что же, совсем меня не боитесь, Элиза?

Я ответила ему милой улыбкой.

– Конечно нет, ваша светлость. Я бинтовала ваши раны. Вспомните, вы мой должник.

– Даже не знаю, почему я позволяю вам так себя вести, – скрывая усмешку, сказал он. – Впрочем, это уже секрет Полишинеля. Я должен прибыть в Берлин, в Ставку, за новым назначением, в начале следующего года.

– Ваш отец, должно быть, доволен, – только и заметила я, стараясь скрыть чувство глубокого разочарования, хлынувшего мне в душу. Разочарования от того, что очень скоро я должна буду расстаться с ним навсегда.

– Моему отцу все равно, что я делаю. Я давно уже взрослый человек.

– Мне очень жаль, – пролепетала я, одним глотком, для храбрости, допивая остатки вина из моего бокала.

Барон поднялся и, быстрым кивком показав, что принимает мои извинения, снова подошел к бару и налил себе еще коньяка. Затем обернулся ко мне, и я невольно вздрогнула от пронзительности взгляда его светлых льдистых глаз, стремившихся проникнуть мне прямо в душу.

– Хотите поехать со мной, фройляйн? – мягко и вкрадчиво, по контрасту с его жестким взглядом, спросил он.

Я растерялась.

– Зачем?

– Вы будете очень полезны своим шефам из контрразведки, находясь рядом с офицером Ставки. Это – ваш актив. В мой актив я могу положить все выгоды от общества красивой, образованной, умной женщины, обладающей интуицией и, несомненно, необычайно привлекательной для меня лично.

Между нами снова установилось то опасное, чувственно окрашенное напряжение, которое я всегда ощущала в его присутствии.

– Вы подумаете над моим предложением? – приподняв бровь, спросил он.

Я резко вскинула голову, снова встретившись с его жестким взглядом.

– Если вы думаете, что я шпионка, почему вы не сдадите меня в гестапо?

– Вы так ничего и не поняли, фройляйн, – вздохнул он. – Я не воюю с женщинами и детьми. Я ценю людей по их личным качествам, а не по признаку их политических убеждений. Для меня вы – очень красивая, привлекательная женщина, которую я хочу сделать своей. Я не собираюсь вас перевербовывать, боже упаси! Я просто исхожу из нашей обоюдной выгоды. Быть красивой женщиной, как вы, значит иметь, с одной стороны, ряд определенных преимуществ, а с другой – ряд неизбежных недостатков. Что будет с вами, когда я уеду? Либо вы останетесь с так милым вашему сердцу лейтенантом Эдди Майером, либо с кем-то другим. Не сомневайтесь, мальчики из гестапо не забудут ваших прекрасных глаз. Или, при достаточном везении или невезении, я затрудняюсь сказать более определенно, вам удастся присоединиться к вашим шефам в лесу, а затем получить новое задание. Словом, вас ожидает целая куча хлопот и неудобств, которые еще неизвестно чем закончатся.

По мере того, как он говорил, меня все больше и больше одолевала откровенная злость. Что это он о себе возомнил, умник паршивый?! Кроме того, к этой злости постепенно начала примешиваться определенная мера страха за мое будущее, потому, что, несмотря на всю возмутительность его выводов, в основном, барон был прав. Мне не хотелось и думать о том, что станет со мной после того, как он уедет. Немцы точно не оставят меня в покое. Но ведь не признаваться ему в том, что он прав, на самом деле!

– Все это звучит весьма убедительно, – посчитав про себя до десяти, чтобы успокоиться и не наделать глупостей, сказала я после глубокого вздоха, – за исключением того, что у меня нет шефа из контрразведки, который был бы заинтересован в моей близости к офицеру рейха. Кроме того, я не вижу никаких особых выгод для себя жить в качестве вашей содержанки. Даже, несмотря на то, что, по вашим словам, я красива, образованна и умна, и вам приятно мое общество, вы же не собираетесь на мне жениться, не правда ли?

Он с интересом взглянул на меня.

– Вы же отвергли мое предложение, фройляйн.

– А вы готовы его повторить?

– Возможно. Если вы прекратите лгать.

– Вы сумасшедший, господин барон?!

– Отчего же.

Я некоторое время молча хлопала глазами, не зная, что сказать. Затем, прочистив горло, не нашла ничего лучшего, как глупо промямлить:

– Но что я буду делать в Германии, когда вы женитесь, ваша светлость? Вы выдадите меня замуж?

– Что с того, что я женюсь? – высокомерно спросил он. – Моя женитьба никогда не изменит моего отношения к вам, фройляйн.

– Ваше отношение ко мне? Вы что же, питаете ко мне греховную страсть?

Он открыто расхохотался.

– Я счастлив, что вы, наконец, это заметили.

– Но жениться на мне вы не хотите? – уточнила я, отчего-то чувствуя себя уязвленной.

– А вы хотите, чтобы я на вас женился?

– Но, по вашим словам, вы в меня влюблены?

Он снова усмехнулся.

– Кто же женится по любви, фройляйн? В нашем кругу все делается по расчету.

– В чем же ваш расчет в отношении меня, господин барон?

Он даже глазом не моргнул.

– Я уже упомянул об этом, фройляйн. Вы невнимательны. В вашем лице я хочу получить умную и красивую спутницу, общество которой будет мне одинаково приятно и в гостиной, и в спальне.

Интересно, это у него сезонное обострение, или он вообще по жизни такой идиот, как-то отстраненно подумала я, но вместо этого спросила:

– Стало быть, ваша будущая жена не будет возражать против того, что вы имеете русскую содержанку?

– Я не предлагал вам стать содержанкой. Нам, очевидно, нужно договориться о терминологии.

– И как же, в таком случае, прикажете меня называть? Гетерой? Гейшей? Элитной куртизанкой?

– Я не хотел вас обидеть, – взглянув мне в лицо, мягко сказал он.

Чувствуя себя персонажем пьесы абсурда, я прибегла к последнему аргументу:

– Но что скажет ваша мать?

– Именно ради спокойствия моей матери я хочу узнать ваше настоящее имя.

Не в состоянии больше сдерживать свою досаду, я захлопнула папку и вскочила из-за стола. Потом тщательно собрала все бумаги, уложила их на прежнее место, все время чувствуя на себе его внимательный взгляд. Закончив с этим, я собралась с духом, и, обернувшись к нему, сказала, словно ставя последнюю точку в этой странной его игре:

– Кажется, я уже сказала вам «нет», ваша светлость. Мне не нравится ваше общество. Другими словами, я не хочу поехать с вами в Берлин. Но я действительно рада, что ваши злоключения на Восточном фронте закончились и вы скоро сможете вернуться к нормальной жизни в Берлине.

Он задумчиво крутил между пальцами пустой коньячный бокал.

– На вашем месте, я бы все-таки обсудил мое предложение с вашим шефом, – словно не замечая моих последних слов, наконец, сказал он. – Мне кажется, оно должно его заинтересовать. И потом, подумайте сами, весь этот патриотизм, служба своей родине, готовность пожертвовать собой ради идеи…. Разве вас не привлекает весь этот бред? Разве вы не хотите стать героиней? Раз уж я не интересен вам, как мужчина.

– Насколько я поняла из ваших слов, вы предлагали мне сделку? Нравитесь ли вы мне как мужчина или нет, об этом речи не шло.

– А я вам нравлюсь? – приподнял бровь он.

– К вашей сделке это не имело отношения.

– Но я же сделал вам предложение? – озадаченно произнес он, помолчав.

– Вы сделали мне предложение как шпионке, а не как женщине. Это, во-первых. А во-вторых, вы ошибаетесь, господин барон, у меня нет никакого шефа из контрразведки, – из последних сил сдерживаясь, произнесла я почти по слогам.

Он усмехнулся.

– Значит, вы лазили в моем письменном столе по своей собственной инициативе? – подчеркнуто мягко спросил он.

Я поперхнулась уже готовыми сорваться с моего языка словами. «Откуда он узнал? – мелькнула в моей голове шальная мысль. Он блефует, он не мог видеть меня! Он был в комендатуре, в доме находилась только Минни, но она была в кухне, я слышала, как она гремела кастрюлями и что-то напевала про себя…. Он блефует!»

Я посмотрела на явно забавлявшегося моим состоянием барона и попыталась изобразить на своем лице пренебрежительную улыбку.

– У вас разыгралось воображение, ваша светлость. Это единственное объяснение этому смехотворному обвинению. Впрочем, возможно, что вы просто провоцируете меня?

– Мне не нужны ваши оправдания, – высокомерно сказал он, вставая из кресла и ставя на стол пустой бокал. – Я хочу, чтобы вы подумали над моим предложением, фройляйн. У вас есть время до сентября. И еще, перестаньте куда-то бегать по ночам. Во-первых, это небезопасно, во-вторых, как вам известно, я установил в городе комендантский час, и мне вовсе не улыбается вскакивать с постели посреди ночи, чтобы выручать вас из комендатуры.