Текст книги "Проклятье рода Ротенбургов. Книга 1. К Элизе"

Секунду они смотрели друг другу в глаза, щуплый десятилетний мальчишка в потрепанной куртке, с взъерошенными белесыми волосами, и высокий темноволосый мужчина в серой, с серебром, немецкой форме.

– А, старый знакомый! – наконец, небрежно сказал барон, узнавая его. – Какими судьбами?

Обойдя Семку по дуге, он подошел ко мне, поцеловал мне руку, на минуту прижал к себе, вдохнув аромат моих волос, а потом, не выпуская меня из объятий, снова повернулся к пацану.

– Что же ты стоишь, старый знакомый. Садись, будем завтракать.

– Я уже ел, – буркнул Семка, исподлобья глядя на него, но не трогаясь с места.

Я облегченно вздохнула, за спиной барона успокаивающе кивнула Семке головой и, забрав у Гюнтера китель и портупею с ремнем, на минуту вышла в коридор, чтобы повесить их на вешалку в прихожей.

Когда я вернулась, они оба сидели за столом и разговаривали.

– Значит, это ты слопал все мои бутерброды, – говорил барон, пододвигая Семке отрытую банку с мясными консервами, протягивая ему ложку и кусок хлеба.

– Ты ешь сало? – удивленно спросил Семка, вновь с аппетитом волчонка накидываясь на еду.

– Почему нет?

В голосе барона звучал смех. Он повернулся на звук моих шагов, и я с удивлением увидела, что он улыбался.

– Где ты его нашла, Элиза? – спросил он, усаживая меня себе на колени, потому что на кухне у меня было только два стула.

– На улице, – сказала я, подмигивая Семке. – Сначала мы с ним не поладили, но потом нашли общий язык. Он выглядел таким голодным, что я решила его накормить.

– Она добрая! – подтвердил Семка, орудуя ложкой. – Вам повезло, господин барон.

– Это точно, – серьезно согласился барон. – Ну, а что ты делаешь на улице, Стефан. Бомжуешь?

– Ага, – с полным ртом согласился Семка. – Живу на природе. Птичек слушаю.

– Птичек? – не понял барон.

– Ага. Птичек. Разных таких всяких. Соловьев, малиновок, галок, чижиков и попугаев. И вот тут одна такая птичка недавно пропела, что на барона Ротенбурга готовится покушение в Березняках. Завтра вас там убьют.

Семка положил ложку и выжидательно посмотрел на барона. Я почувствовала, как тело Гюнтера напряглось, а потом снова расслабилось.

– Какая интересная птичка! – только и сказал он. – Значит, именно поэтому ты пришел познакомиться с Элизой?

Семка посмотрел на меня и кивнул.

– Я пришел к вам, – уточнил он, глядя на барона. – Отдать вам должок. Теперь мы квиты.

– Спасибо тебе, хозяйка, за хлеб за соль – по-взрослому произнес он, вставая и протягивая мне руку.

Барон молча смотрел на то, как Семка пошел к двери. По его напряженной спине я видела, что он все время ожидает, что барон закричит, схватит его и отправит в гестапо, ведь, он, практически сознался ему, что связан с партизанами.

– Стефан, – на самом пороге остановил его барон.

Семка остановился и медленно обернулся к нему. Что ни говори, у этого мальчика была просто железная выдержка. Голос барона был так спокоен, что даже мне на секунду стало не по себе.

– Стефан, – повторил барон, глядя прямо Семке в глаза. – Спасибо тебе за предупреждение.

Семка чуть расслабился.

Барон встал и подошел к нему.

– Когда тебе надоест бомжевать на улицах и слушать птичек, – продолжал он, пристально глядя на мальчика. – Приходи в мой дом, на Главной улице. Я дам тебе работу. Придешь?

– Приду.

Семка кивнул и скрылся в дверях.

Барон подошел к столу, сел и сам налил себе чаю. На некоторое время на кухне установилась тишина.

– Иногда я удивляюсь тебе, Элиза, – не глядя на меня, наконец, сказал он. – Почему бы тебе не сказать мне правду? Это никак не отразится на наших отношениях. Тебя ведь мне подставили, не правда ли?

Я тоже прошла к столу, села напротив него, положила на стол локти и, упершись в переплетенные пальцы рук своим подбородком, некоторое время наблюдала за тем, как он ест, потом мирно сказала:

– Если бы меня тебе, как ты выражаешься, подставили, ты бы уже давно был трупом, Гюнтер.

– Не скажи, – возразил мне барон, по-прежнему не поднимая на меня глаз, – в русской контрразведке порой попадаются очень умные и дальновидные люди.

– Возможно, – согласилась я. – Но мне такие не попадались.

– Это почти признание, – предупредил меня он.

– Как тебе угодно.

Я встала, подошла к нему, мягко высвободила из его рук чашку с чаем и села ему на колени.

– Гюнтер, ты не пьешь чай, оставь его в покое. Я сделаю тебе кофе. Спасибо, что не тронул мальчика.

Я провела пальцами по его густым каштановым волосам, коснулась его щеки.

– Ты невыносима! – он стряхнул меня со своих колен, поднял меня на руки и, ногой открывая двери, принес в спальню и положил на кровать.

– Почему ты думаешь, что все немцы – монстры, которые убивают детей и насилуют женщин? – спросил он, начиная расстегивать запонки рукавов своей рубашки. – Впрочем…

Так и не снимая рубашки, он лег рядом со мной, притянул меня к себе и начал целовать, одновременно расстегивая мое платье.

– Детей я не убиваю, а вот насчет русских женщин, точнее, одной из них…. поручиться действительно не смогу…

На следующий день вернулась из Померании баронесса. С ее приездом я, как обычно, рано утром вышла на работу в дом фон Ротенбургов, никак не догадываясь о той сцене, которая ожидала меня днем. Фрау Ульрика долго говорила с кем-то по телефону, потом ушла в город, и вернулась домой к двум часам пополудни очень расстроенная.

– Элиза, – сказала она, вызывая меня в комнату звонком, – присядь, деточка, я хочу поговорить с тобой.

Я села на край предложенного мне кресла и сразу же поняла, что разговор будет неприятным – я никогда еще не видела у фрау Ульрики такого выражения лица.

– Элиза, я только что вернулась в город и первое, что я услышала, было ужасно! Мне сказали, что мой сын, мой Гюнтер, барон фон Ротенбург, презирая общественное мнение и, о господи, свое социальное положение, в открытую живет с какой-то русской девкой. Снял ей квартиру в городе и… Боже мой, спутаться с русской проституткой! это уже переходит все границы! Я не думала, что доживу до этого! Я просто ушам своим поверить не могла! Гюнтер никогда не позволял себе ничего подобного!

Она в упор посмотрела на меня.

– Ты знаешь, кто это, Элиза? – помолчав, спросила она.

Я никак не могла понять, она действительно не знает, о ком идет речь, или просто издевается надо мной.

– Это я, фрау Ульрика, – наконец, подняв голову, тихо сказала я.

– В смысле? – не поняла баронесса.

– Это я та самая русская девка, – стараясь оставаться спокойной, повторила я.

Баронесса закрыла глаза и глубоко вздохнула.

– Итак, это все-таки произошло, – после долгого молчания совершенно бесцветным голосом сказала она. – То, чего я все время боялась. Мне следовало бы сразу догадаться. Он всегда так на тебя смотрел…. Да и я хороша! Держать в доме такую красивую девочку, имея взрослого сына, и надеяться, что ничего не случится….

Она помолчала.

– Надеюсь, это произошло не в моем доме?

– Нет, – отстраненно сказала я.

– Спасибо и на том, – вздохнула баронесса.

Она несколько раз взволнованно прошлась по гостиной, совсем так, как делал это в минуты волнения барон, а затем снова посмотрела на меня.

– Я совсем не хочу расставаться с тобой, Элиза, – со вздохом сказала она. – Я знаю, что я должна тебя выгнать, но не могу. Не знаю, почему. Я так к тебе привыкла, словно ты мне родная дочь. Честно говоря, мне даже стало легче, когда я узнала, что это ты, а не какая-нибудь шалава из казино.… Против тебя я даже не возражаю. Прости меня, деточка, но я прошу тебя об одном. Ты не уходи от нас, не бросай меня. Я знаю, что бываю несносна, но в этой страшной России ты единственный человек, к которому я по-настоящему привязалась. У меня больше никого нет, кроме тебя и Гюнтера. А сыновья…. Сыновья, как ты потом сама узнаешь, сыновья всегда уходят.

Эту ночь, впервые со своего появления с матерью в Городе, барон провел со мной, а не под крышей дома фон Ротенбургов. Чего это стоило фрау Ульрике, я прочитала утром по ее лицу. Глаза ее припухли, между бровями залегла еще одна тоненькая морщинка. Но ее обращение со мной не изменилось. Мне было ужасно стыдно смотреть ей в глаза, но она просила меня не оставлять ее, и я не могла уйти. Тем более не могла отказаться от любви барона. Водоворот первой чувственной любви закружил нас обоих. Я вставала утром, ходила, что-то делала, а сама жила с мыслью о том, что и сегодня наступит ночь, и я снова буду лежать в объятьях барона, буду дышать его дыханием, целовать его губы, буду безраздельно принадлежать ему. Но, в то же время, бывали моменты, когда некий здравый внутренний голос пробивался до меня и твердил, не переставая: «Откажись от него, иначе все это плохо кончится. Нельзя любить и оставаться безнаказанной!» Но появлялся барон, и я немедленно становилась слепа и глуха ко всему окружающему миру.

– Ты очень похорошела за последнее время, детка, – как-то вскользь заметила однажды фрау Ульрика, – стала настоящей красавицей.

Я молча наклонила голову и поспешила уйти, выдумав на ходу какой-то благовидный предлог.

– Элиза! – на пороге остановила меня она. – Поверь мне, я ничего не имею против тебя, наоборот, я была бы счастлива, имея такую красивую и милую невестку, как ты, но, к сожалению, обстоятельства против нас. Я знаю, вы в революционной России считаете, что аристократизм и чистота крови это только глупый пережиток, но это не так. Гюнтер очень серьезно к этому относится. Даже если он любит тебя, он никогда на тебе не женится. Его отец будет против, да и мне придется поддержать его в этом. Прости меня, дорогая, я очень расположена к тебе, это глупо, то, что я сейчас говорю. Ты мне очень нравишься, я, конечно, не знаю, кто были твои родные, но есть в тебе какой-то естественный аристократизм, что ли.

Она помолчала, а потом посмотрела на меня и негромко добавила:

– Я могу сказать тебе только одно, детка. Но ты должна пообещать мне, что никогда не упомянешь об этом Гюнтеру!

– Хорошо, баронесса, – сказала я.

На лице фрау Ульрики появилась усмешка.

– Если он на тебе все-таки женится, я лично не буду закатывать истерик. Меня это очень даже устроит. Но я никогда не признаюсь в этом, ни Гюнтеру, ни его отцу! И ты тоже. Помни, ты мне обещала!

После этого заявления я не знала, плакать мне или смеяться.

Глава 12

К концу апреля, с наступлением весны, в Городе вновь подняли голову партизаны. Количество террористических актов катастрофически увеличилось, и в конце концов Гвоздю и его ребятам удалось подорвать бомбой военного коменданта, барона фон Шлезвица. К счастью, барон фон Ротенбург не стал после этого новым военным комендантом Города – все в штабе Украины уже были в курсе того, что Гитлер неожиданно потребовал его передислокацию в Берлин. Тем не менее, он все также оставался пока на своей прежней должности и активно занимался поиском и отловом партизан. Последние несколько недель я видела его всего лишь несколько раз, и от души надеялась, что это не является признаком того, что я ему надоела.

Возвращаясь из казино после очередной встречи с Таней, я грустно обдумывала эту свежую мысль, причем, она меня так увлекла, что я заметила Гвоздя только после того, как он чуть ли не сшиб меня с ног возле подъезда.

– Ты что, ослепла, что ли? – проворчал наш партизанский лидер, впихивая меня в подъезд. – О чем думаешь только, не понятно!

– Что ты тут делаешь? – прошипела в ответ я. – Ты что, провалить меня хочешь?!

– Нет, я рабочий, – ухмыльнулся он, подталкивая меня к дверям. – Если кто появится, скажешь, что потеряла ключ, и я здесь, чтобы сменить замок. Поняла?

– Ты совсем больной? У нас там мальчик из Гитлерюгенда и эсэсовец на ресепшене сидят!

– Ну, вот ты и объяснишь им ситуацию.

– Ты знаешь, что они сделают? Позвонят в комендатуру, и им оттуда пришлют ремонтника. Что тебе от меня надо, Гвоздь?

– Поговорить, – пробурчал он, тем не менее, успокаиваясь.

– Тогда пошли на улицу, там безопаснее, – скомандовала я.

– Почему бы не в квартиру? – нахально спросил он.

Я посмотрела на него, как на слабоумного.

– Если ты засветишься перед ребятами на ресепшене, да еще со мной, я гарантирую тебе, что ты будешь сидеть в кабинете у Гюнтера часов эдак через пять, не больше. Именно столько времени ему понадобится, чтобы найти тебя и притащить из леса.

– Ты зовешь его Гюнтером? – проворчал Гвоздь, выходя вслед за мной из подъезда на улицу. – Неплохо-неплохо.

– Это была ваша идея, – огрызнулась я, – что же, по твоему, мне называть мужика, с которым я сплю, его светлостью или обращаться к нему, используя его титул и воинские звания? И вообще, ты что, ревнуешь, что ли?

– Может быть, и ревную, – неожиданно согласился он, взглянув на меня своими пустыми глазами. – Ты девка красивая, вот, думаю, уедет твой фашист, в отряд тебя к себе возьму. Будешь и со мной спать, тебе ведь не привыкать. Я все-таки свой, родной. Ох и любить тебя, Лизка, буду!

Меня просто передернуло от его слов. Вот уж, ей богу, еще один лейтенант Эдди Майер! С ума они посходили, что ли, или это весна на них так действует?

Прервав мечтания Гвоздя, почти рядом с нами, возле подъезда, резко затормозил бьюик барона фон Ротенбурга. В следующую минуту из него показалась высокая фигура барона и сопровождавшего его переводчика из штаба. Оглядевшись по сторонам, барон увидел меня и с легкой улыбкой, промелькнувшей на его губах, пошел нам навстречу. При виде Гвоздя глаза его расширились. К его чести, Гвоздь сориентировался моментально. Он посмотрел на меня эдаким лениво-презрительным взором, незаметно подмигнул мне, а потом плюнул мне под ноги, процедив сквозь зубы:

– Недолго вам еще жировать, суки фашистские! И тебя тоже это касается, офицерская подстилка, б…. фашистская.

И гордо расправив плечи, быстро пошел прочь, в противоположную от нас сторону.

Барон, естественно не понял ни слова. Вопросительно выгнув бровь, он посмотрел на переводчика. Украинец замялся и с трогательной непосредственностью уставился на меня, словно моля о помощи.

– Что, черт возьми, происходит? – вспылил барон. – Алекс, отвечайте же, в конце концов! Что он сказал? Как я полагаю, ничего хорошего?

– Ты правильно догадался, Гюнтер, – я успокаивающим жестом положила свою ладонь на обшлаг его мундира. – Зачем тебе знать подробности?

– Кто этот человек? – требовательно спросил барон, обращаясь уже ко мне.

– Откуда я знаю? – пожала плечами я.

– Ты с ним разговаривала.

Замечательный аргумент.

– Ну и что? Он спрашивал меня, не нужен ли нам рабочий.

– Рабочий? – недоверчиво спросил барон. – Для чего?

– Ну, починить там что или так, по хозяйству, – все также терпеливо отвечала я. – Я сказала, что нет. Вот и все. А он разозлился. Ну и…

Барон грозно посмотрел на переводчика. Парень вздрогнул под его взглядом и все-таки сказал:

– Ну, если перевести дословно, он обозвал фройляйн нехорошими словами, потому что она, – переводчик запнулся, но потом все-таки продолжил: – Она и вы живете вместе, но не женаты и, – он снова замялся, прежде чем закончить: – Ну и потому, что он не одобряет то, что русская фройляйн общается с немецким офицером.

Я не смогла сдержать усмешку.

– Вы большой дипломат, Алеша. Думаю, Гюнтер, ты сам понял, какие именно слова употребил этот рабочий? Теперь ты доволен? Представление окончено?

Барон посмотрел на меня и неожиданно сказал, повергнув меня в состояние, близкое культурному шоку:

– Извини меня за то, что тебе приходится это слушать.

– Это моя вина, – коротко сказала я, отворачиваясь. – Никто не заставлял меня с тобой спать.

Он молча взял меня за руку и повел в дом.

Вечером мы, по странному совпадению, снова вернулись к этому разговору. Началось с того, что я никак не могла справиться с беспокойством, вызванным появлением Гвоздя. Он, определенно, пытался со мной поговорить. Почему я не выслушала его? Чем больше я думала об этом, тем больше я беспокоилась. Вдруг партизаны затевают очередную диверсию, и жертвой этой диверсии должен будет стать барон? Я никогда не прощу себе, если он пострадает по моей вине.

Задумавшись, я не заметила, что он уже несколько раз обращался ко мне, и каждый раз я отвечала невпопад.

– Что-то случилось, Элиза? – он внимательно смотрел на меня. – Моя мать?

Я очнулась.

– Нет, что ты. Фрау Ульрика очень любезна со мной.

– Тогда что же?

Мне давно хотелось честно рассказать барону о своих друзьях-подпольщиках, я очень боялась, что правда о моем «комсомольском поручении» каким-либо образом выплывет наружу, но рассказать ему об этом значило просто «сдать» их, я не сомневалась, что, открой я рот, барон немедленно переловит всех их как кроликов. Но молчать об этом тоже было нельзя.

– Я не понимаю, что с тобой происходит, – между тем, говорил барон, серьезно глядя мне в глаза. – Ты…. Ты не беременна?

– Нет! – вскричала я с таким ужасом, что он невольно усмехнулся:

– Что в этом такого ужасного?

– Этого не может быть! – категорично сказала я, и тут же сама испугалась, какое впечатление произвели мои слова на барона.

Он как-то весь подобрался, глаза его сверкнули стальным блеском, когда он коротко спросил:

– Почему?

– Потому что, … потому что со мной не может произойти такого! – выпалила я, в отчаянье пытаясь уцепиться за спасительную соломинку невозможности и даже кощунственности подобного предположения.

– Ну почему же? – казалось, барона забавлял этот разговор, но на самом деле я видела, что он почему-то был весь напряжен, как натянутая струна. – Ты здоровая девушка, я тоже абсолютно здоровый молодой мужчина, мы живем с тобой вместе уже третий месяц, все очень естественно, я не понимаю, почему такой ужас в твоих глазах.

– Но я не готова иметь детей! – выпалила я, не зная, чем еще я могу прикрыть истинную причину своего испуга.

– В принципе? Или только от меня? – с легкой обманчивой улыбкой на губах спросил он, подходя к столу и наливая себе в рюмку коньяка.

– Я не хочу иметь детей, пока идет война, – быстро ответила я, старательно отводя от него взгляд.

– Ты поедешь со мной в Берлин? – спросил он, оборачиваясь ко мне.

Его светлые глаза требовательно смотрели мне в лицо.

Я помедлила, а потом, не отводя от его взгляда своих глаз, тихо спросила:

– Зачем?

Он со стуком поставил бокал на стол и сделал досадливый жест.

– Мы опять возвращаемся к разговору о женитьбе? Я не могу на тебе жениться, Элиза! Хотел бы, но не могу.

– Вот и ответ на ваш вопрос, ваша светлость, – как можно непринужденнее сказала я. – Я хотела бы поехать с вами в Берлин, но не могу. Я хотела бы иметь ваших детей, но не могу. Даже врагу я бы не пожелала быть бастардом, не только своему ребенку. Поэтому я останусь здесь.

– С Эдди Майером? – сверкнул глазами он. – Тебе все равно с кем, лишь бы он на тебе женился?

Не знаю уж почему, но меня вдруг просто затрясло от злости.

Я подняла голову, подчеркнуто кротко посмотрела на него и ядовито поинтересовалась:

– Вы полагаете, господин барон, что честь имеется только у потомков аристократических фамилий? И мне приятно слышать за спиной весь это мат на улице? И будет еще приятнее слышать его в чужой стране, нося под сердцем ваших незаконных детей?

На секунду его взгляд зажегся обидой и одновременно злостью, он непроизвольно сделал шаг по направлению ко мне, я отступила от него и он тут же опомнился. Заложив руки за спину, словно боясь не справиться с ними и залепить мне оплеуху, он отошел к окну и уставился на улицу.

– Причем здесь честь, – наконец, произнес он не оборачиваясь. – Ты ведь не любишь его, как и не любишь меня. Зачем же тогда доводить дело до замужества?

– Вы говорите о себе или о нем?

Он обернулся и взглянул на меня с загоревшимся в его льдистых глазах опасным огоньком.

– Я говорю об обоих, – мягко, почти вкрадчиво сказал он.

– Между вами большая разница, – так же мягко сказала я, смотря ему в глаза. – Он может на мне жениться, а вы – нет. И знаете почему?

– Боюсь даже подумать, – внезапно усмехнулся барон, и его напряжение спало, – надеюсь, не потому, что он любит тебя, а я нет?

– Браво, ваша светлость! Как вы догадались?

– Это было нетрудно. Что еще говорит женщина, когда хочет тебя оскорбить?

– Я не хотела тебя оскорбить, – устало сказала я.

– Иди сюда.

Он протянул руку и привлек меня к себе. Стоило ему коснуться меня, как знакомая дрожь прошла по всему моему телу, я почувствовала ответный трепет его тела, а затем уже я потеряла способность что-либо различать в вихре кружившей нас страсти. Но я четко уловила тот момент, когда я, на сей раз совершенно осознанно, оторвалась от него в тот момент, когда его страсть достигла апогея. И не сомневалась, что он тоже заметил это.

Поздно ночью я проснулась от того, что барона рядом со мной не было. Я повернула голову и увидела, что он курит в полураскрытую половину окна, сидя на подоконнике, в наброшенной на плечи рубашке. За окном стояла довольно теплая майская ночь. В лунном свете я отчетливо видела его великолепную фигуру и медальный очерк его лица. Поддавшись порыву, я негромко спросила:

– Ты не спишь?

Он одним движение загасил сигарету и в тот же миг, отбросив простыню, скользнул в постель рядом со мной, прижав меня к постели своим гладким прохладным телом. Совсем рядом с собой в темноте я увидела его лицо, казавшиеся темными серьезные глаза.

– Скажи мне, моя прекрасная незнакомка, – тихо прошептал он мне почти на ухо, знаком приказывая молчать, – только не ври, пожалуйста, я знаю тебя уже достаточно хорошо, чтобы отличить, когда ты говоришь правду, а когда нет. Скажи мне одну вещь. Ты стыдишься нашей любви?

– Нет, – быстро сказала я и, нежно отведя со лба упавший на его глаза вихор, попыталась коснуться губами его виска.

Он вздрогнул, и я, прекрасно зная, какое впечатление производят на него мои ласковые прикосновения, почувствовала, как его тело напряглось в ожидании любви.

– Нет, так дело не пойдет!

Он отстранился от меня, а затем быстрым движением обхватил пальцами своей руки оба моих запястья, завел мои руки за голову и прижал их к подушке над моей головой так, чтобы я не могла ими пошевелить, одновременно удерживая мое тело на постели своим телом, прильнув ко мне вплотную.

– Скажи мне правду, – его губы почти касались моего лица. – Я же вижу, как тебя корежит от прикосновения к моему мундиру, мундиру немецкого офицера…. Как меняется выражение твоего лица от этих злых замечаний на улице…. Я сказал тебе, что не женюсь на тебе, но это не значит, что я действительно этого не сделаю. Я не верю тебе. Я не верю в твою любовь. Скажи мне правду, не смей играть со мной! Я никогда не отпущу тебя. Я люблю тебя, я хочу твоих детей.… Отвечай мне сию же минуту, что тебе от меня надо…

Я чуть шевельнула бедрами и увидела, как барон изменился в лице. Его лицо исказилось от желания, как от боли, и он, не говоря больше ни слова, склонился к моей груди.

– Ты ведьма! – простонал он, отпуская мои руки, когда мы вновь сплелись в объятьях. – Но имей в виду, я так люблю тебя, что смогу и убить…

– Я хотела бы умереть в тот момент, когда мы занимаемся любовью, – прошептала я.

– Очень сомнительный комплимент!

Он тяжело дышал, его тело содрогалось от сдерживаемого желания, в то время как его движения казались замедленными из желания продлить минуты наслаждения. В такие мгновения он доводил меня почти до полного любовного исступления и знал это. Я готова была вывернуться наизнанку навстречу ему. Но в тот же миг все внезапно прекратилось. Он вышел из меня так резко, что я вскрикнула, с легкостью перекатился на спину, а затем встал с кровати и пошел в душ. Это было ужасно. Внутри меня бушевал огонь, а я лежала и, как дура, смотрела в потолок.

Спустя двадцать минут барон вышел из ванной, чистый, умытый, уже в рубашке и брюках. Приглаживая на ходу влажные волосы, он потянулся за висевшим на спинке стула кителем. Я не пошевелилась, даже когда он зажег свет. Проходя мимо кровати, он небрежно накинул на меня простыню, прикрывая ею мою наготу.

– Гюнтер! – сказала я, когда он уже подошел к двери и потянулся за своей фуражкой, удивляясь тому, как холодно и спокойно прозвучал мой голос. – Если ты сейчас бросишь меня и уйдешь, ни сказав ни слова, я найду человека, который доделает то, что начал ты.

– Ты говоришь, как шлюха, – обернувшись от двери, ледяным тоном сказал он.

– Я и есть шлюха, по твоей милости! – я вскочила на ноги. – Только со шлюхами обращаются таким образом, как ты сейчас поступаешь со мной!

– Только шлюхи ведут себя так с мужчинами, как сегодня ночью ты вела себя со мной! – барон казался бледным от едва сдерживаемого гнева.

– Остановись!

Я метнулась к нему, схватила с вешалки его фуражку и, нахлобучив ее поверх своих длинных распущенных волос, уселась на кровати, завернувшись в простыню, как в тогу. – Остановись и объясни мне, чем ты недоволен! В комендатуру тебя все равно не пустят – рабочий день начинается не в четыре утра.

Барон молча остановился у двери и внимательно посмотрел на меня.

– Что ты хочешь узнать?

– Почему ты не кончил? – я встала и подошла к нему.

Он безмолвно удержал меня от себя на расстоянии вытянутой руки.

– Ты же получила удовольствие, не так ли? – все так же холодно спросил он.

– Да, но не полностью. Я не почувствовала твоего. Ты больше не хочешь меня?

– Не говори ерунды! – нахмурил темные брови он.

– Но ты остановился! Почему?

Он снова взглянул на меня, словно оценивая, стоит ли говорить или нет, а потом с откровенностью военного ответил:

– Потому что я не хочу каждый раз чувствовать, как ты отстраняешься от меня в тот момент, когда я готов излить в тебя семя.

– Во-первых, не каждый раз, а только в критические дни, – медленно поправила его я, глядя ему в глаза.

– Во-вторых? – изогнул бровь он.

– Месть? – с нервным смешком спросила я. – За то, что я не хочу плодить незаконных детей? Молчишь?

– Все не так просто, – сдержанно возразил он. – Дело не только в этом.

– Тогда в чем? В том, что я не люблю твой нацистский мундир?

Я так разозлилась, что меня уже было трудно остановить.

– Хорошо, я скажу тебе правду. Я ненавижу твой мундир, я ненавижу все эти побрякушки, шинели и фуражки людей, которые пришли в мою страну силой и завоевали ее,… но я люблю тебя! Тебя, Гюнтер, без мундира, шинели и фуражки! Ведь не приклеены же они, в конце концов, к тебе намертво?! Я могу смириться с тем, что время от времени ты ходишь во всей этой сбруе, но любить твою нацистскую форму как часть тебя я не могу.

– Ну что тебе еще надо? – помолчав, спросила я с недоумением, видя, что он не трогается с места. – Что еще я должна сказать? Если я скажу, что я хочу тебя, ты снова назовешь меня шлюхой? Честно говоря, я и есть твоя шлюха. Не хочешь на мне жениться, ну и не надо. В Берлин я с тобой не поеду, но здесь, в Городе, я буду с тобой…. сколько ты пожелаешь! Я люблю тебя, я хочу тебя…. Я хочу тебя сейчас, в эту минуту! Что я должна сказать, чтобы ты остался со мной?

– Позволь мне уйти, – холодно сказал он. – Я должен подумать.

– Хорошо.

Я сняла со своей головы его фуражку, положила ему ее на голову и бросилась на кровать.

– Иди. Дверь открыта, – сказала я, спрятав лицо с закипающими в глазах слезами, в подушке. – Только не думай долго. Я не люблю ждать.

Он повернулся и вышел.