Текст книги "Проклятье рода Ротенбургов. Книга 1. К Элизе"

– Я верю вам, ваша светлость. Моя мать тоже любила вас. Несмотря ни на что.

– Но это было ничто, по сравнению с тем, как я люблю тебя, Алиция.

– Мне очень жаль, – помолчав, сказала я. – Но я люблю Гюнтера.

– Если бы у Каролины был твой характер, малышка, она была бы счастлива. И я тоже, – вздохнув, произнес он. – Я рад, что моему сыну так повезло. Я не прощаюсь. Мы еще увидимся, Алиция фон Ротенбург, – он усмехнулся и добавил: – Моя прекрасная Фрейа.

Глава 19

Гром разразился на следующей неделе, через три дня после отъезда старого барона. Во вторник Гюнтер вернулся из комендатуры поздно вечером, отказался от ужина и, запершись в своем кабинете, не спал всю ночь – из-под двери его кабинета пробивалась полоска света.

Такого еще не бывало. Обычно, как ни поздно возвращался барон из комендатуры, он всегда приходил в нашу спальню, и всегда будил меня, именно потому, что старался двигаться как можно осторожнее и бесшумнее, но я очень чутко спала.

В ту ночь я не то что бы я встревожилась, но смутно почувствовала что-то неладное, однако вскоре уснула, полагая, что барон слишком добросовестно относится к своей службе.

Наутро барон не вышел к завтраку, а попросил Минни принести ему завтрак в кабинет. Мне все больше и больше становилось не по себе. Наконец, после обеда, на котором барон так же не присутствовал, Минни вошла в гостиную, где я по привычке читала фрау Ульрике все тот же нескончаемый французский роман, и сказала, что барон просит меня зайти к нему.

Ничего не подозревая, я спокойно вошла в кабинет. Барон поднялся мне навстречу из-за стола, я увидела его бледное лицо, темные круги под глазами и самое страшное, услышала его безжизненный, сухой, как бумага, голос:

– Читай.

Он протянул мне два литка, сколотые простой канцелярской скрепкой. Я села в предложенное мне кресло и развернула их. В следующую минуту мне чуть не стало дурно – это был один из моих отчетов друзьям-подпольщикам, которые они заставляли предъявлять в письменной форме. Речь в нем шла о подпольной работе в доме барона. На столе барона, завернутый в ту же, знакомую мне промасленную тряпку, лежал пистолет Ивана. Тошнота липким комом подкатила к моему горлу.

Помедлив, делая вид, что читаю, я осторожно взглянула на барона. Он заметил мой взгляд, усмехнулся, загасил в пепельнице окурок сигареты и, подойдя к столу, взял с него лист бумаги, густо исписанный чьим-то убористым почерком, делавшим перевод, и начал читать вслух:

– Я, Елизавета Кружкова, вступая в ряды молодежной подпольной организации по борьбе с ненавистным фашизмом, обязуюсь отдать все свои силы этой святой цели. В интересах этого дела я обязуюсь проникнуть в дом обергруппенфюрера СС, барона фон Ротенбурга, и, вступив с ним в половую связь, получить достоверный источник информации о положении дел в Энском территориальном округе. Покинув с бароном пределы моей Родины, я обязуюсь честно служить своей Родине за рубежом. В случае провала моего задания, я клянусь, что приложу все свои усилия на то, чтобы лишить фашистскую Германию возможности использовать человеческий потенциал в лице барона фон Ротенбурга вплоть до его физического уничтожения…

Этот своего рода шедевр эпистолярного жанра Иван заставил меня подписать на историческом собрании комсомольской ячейки полтора года назад.

По мере того, как барон читал, он приближался ко мне. Я невольно поднялась ему навстречу, не чувствуя под собой ног от страха. Листки моего отчета рассыпались на полу у моих ног. Наконец, барон дочитал документ до конца и умолк. Он стоял почти рядом со мной.

– «Вступив с ним в половую связь, получить достоверный источник информации», – с жестким смешком процитировал он.

Он был оскорблен. Я видела это по его гневным глазам. Но все равно не могла предположить, чем все это кончится – барон судорожно сжал в руке листки бумаги, так, что побелели суставы и несколько раз, с размаха, хлестко ударил меня ими по лицу.

– Бесчувственная девчонка! Кукла! Дрянь!

Он отбросил смятые листки на пол.

– Твои друзья в гестапо. Не взбреди мне в голову фантазия взглянуть на захваченный архив, ты бы сидела там же! Баронесса фон Ротенбург! В камере гестапо у Эдди Майера! У тебя есть хоть капля мозгов?! Фанаты! Фанаты до такой степени, что теряют все человеческое!

Оглушенная, я стояла и хлопала глазами, как идиотка. Барон был вне себя от ярости, я никогда еще не видела его в таком состоянии.

– И я! Я тоже хорош!

Он крупными шагами ходил взад вперед по кабинету.

– Зачем?! Ну, зачем ты это сделала?!

Он снова остановился передо мной, поднял за подбородок мое лицо к себе.

– Зачем? Ведь с тобой-то хорошо обращались. Мать любила тебя. А я, я….

Он не договорил.

Схватил со стола пистолет и почти насильно вложил его в мою бессильно опущенную руку, сжав мои пальцы на рукоятке.

– Стреляй! Ты провалила задание! Время избавиться от меня.

Он поднял мою руку с пистолетом на уровень своей груди, так, что дуло пистолета упиралось в его китель на уровне сердца.

– Стреляй же, – голос его был спокоен.

Я попятилась.

– Ты с ума сошел, Гюнтер!

– Тебе надо всего лишь нажать на курок, – жестко сказал он, глядя мне в лицо.

Я с отвращением отбросила пистолет на пол.

– Я не могу….

– А как же святая цель?!

– Я не хотела…

– А что ты хотела? Что?! – сорвался барон.

Я чувствовала, что еще минута, и все закончится. Я потеряю все, но главное, главное, я потеряю любовь барона. Сейчас он кричал на меня, потому, что любил, но когда он станет спокойным…

– Ну, хорошо, я допускаю, что тебя заставили, – уже более спокойно стал говорить он, не прекращая вышагивать из угла в угол, – хотя, как можно заставить предавать человека, который любит? Впрочем, в жизни всякое случается. Почему ты не сказала мне?! Кажется, я дал тебе понять, что могу помочь тебе избавиться от любых обязательств такого типа на определенных условиях.

– Помочь? – хрипло сказала я, поднимая голову. Подступавшие к горлу слезы царапали мне горло. – Ты предложил мне сделку! Я становлюсь твоей любовницей, а ты берешь меня в Германию и прикрываешь мой шпионаж!

Он повернулся ко мне с гневным отрицающим жестом:

– По крайней мере, это была честная сделка! Тебе не надо было врать и притворяться, что ты меня любишь.

– Но я люблю тебя! – закричала я. – И я хотела, чтобы ты меня тоже полюбил. Я не могла рассчитывать на твою любовь, заключив с тобой сделку!

– Зато ты могла рассчитывать на мою любовь, заключив вместо этого сделку со своими хозяевами! Ничто до подписания этой бумажки, датированной мартом этого года, не могло толкнуть тебя в мою постель! И после этого ты смеешь говорить мне о своей любви?!

Он отвернулся от меня и устремил взгляд в полуоткрытое окно, за которым шумел воскресный летний день.

– Этот клочок бумаги ничего не значил для меня, – тихо сказала я. – Я подписала его только для того, чтобы от них отвязаться. Я люблю тебя, Гюнтер!

Он снова повернулся ко мне. Минуту он смотрел мне в глаза, и я видела в них отражение всех тех чувств, которые бушевали и в моей душе, но более того, застилавшую и покрывавшую их темной тенью боль от предательства обманутой любви. И все равно, я не могла ожидать, что он мне скажет:

– Я тебе не верю!

Все это казалось таким нереальным, словно происходило в кошмарном сне. Летний безоблачный день, солнце, заливавшее светом чистый двор и игравшее паутинкой отсветов в листве качавшихся на ветру крон серебристых тополей, крики детей, резвящихся на улице, косые квадраты отражения солнечных лучей на светлом паркетном полу. Все это казалось таким мирным и обычным. Кроме того, что передо мной стоял мужчина, которого я любила больше всего в жизни, и я не могла его в этом убедить, не могла удержать. Он просто не хотел слушать меня сейчас, просто не мог поверить мне.

Не знаю, сколько мы простояли так, глядя друг на друга.

Молчание нарушила баронесса. Обеспокоенная сначала нашими возбужденными голосами, а затем установившейся паузой, она отважилась заглянуть в кабинет и при виде наших хмурых лиц не могла сдержать своего удивления.

– Гюнтер! Алиция! Что здесь происходит?

Бледный барон подобрал с полу пистолет, бросил его в ящик стола и, чтобы не отвечать на вопросы матери, сделал вид, что занялся бумагами, лежащими на столе.

– Алиция? – баронесса обернулась ко мне. – Ты что, деточка?

– Что? – машинально переспросила я.

– Ты плачешь?!

– Плачу?

Я провела рукой по щекам, они были мокры от слез.

– Он что, обидел тебя? – не сдавалась баронесса.

– Да! – вмешался барон.

Он резко поднял голову от бумаг, подошел ко мне и протянул мне несколько листов, взятых им со стола.

– Это – немецкие документы на твое настоящее имя, – сказал он отстраненно. – Собирай свои вещи и уходи. Твои донесения, – он бледно усмехнулся, – не дойдут до гестапо.

Я как загипнотизированная смотрела, как он бросил в пламя камина мое «торжественное обещание» и «полугодовой отчет».

– Это все, что я могу для тебя сделать. Я теперь уходи. Уходи с глаз моих!

– Гю-юнтер! – ахнула баронесса. – Что ты говоришь?

– Уходи! – твердо повторил барон.

Ничего толком не соображая, я как зомби пошла к двери. Уже взявшись за ручку двери, я внезапно вспомнила о Гавроше.

– Гюнтер, – я обернулась, и тут же встретила жесткий и предупреждающий взгляд его прищуренных от гнева глаз.

Он лишь поднял ладонь правой руки, призывая меня к молчанию и явно показывая его нежелание продолжать разговор на эту тему. Но я и сама стремилась покончить с тем, что я хотела сказать, как можно скорее, потому что нараставшие в груди боль и отчаяние от непоправимости случившегося, начинали уже накатывать волнами все усиливавшегося прилива слез.

– Гюнтер, умоляю тебя, пойди в комендатуру и помоги мальчику. Скорее всего, его взяли вместе со всеми остальными. Мальчику 10 лет, его зовут Семен. Это тот Гаврош, который стрелял в тебя возле комендатуры. Помнишь, ты еще кормил его на старой квартире, когда застал нас вместе? Этот мальчик потом спас тебе жизнь, предупредив о засаде в Березняках! У него нет родных. Его принудили быть в партизанах!

Я слабо помню, как я покинула кабинет барона. Потрясение и ужас от утраты всего, что я имела и любила, были настолько велики, что казалось, подчас стирали целые фрагменты моей памяти. Он никогда не простит меня, никогда, твердил мне внутренний голос, потому что он поверил мне, он все время меня подозревал, и только недавно окончательно поверил в то, что я была искренна с ним. Здесь было нечто даже больше, чем шпионаж в пользу врага, здесь было предательство его доверия, его любви. Для него. И я не смогу вновь достучаться до его сердца, чтобы доказать ему, что это не так. Он больше никогда не поверит мне, что бы я не говорила, чем бы я не клялась, даже если я выну из груди мое сердце и брошу к его ногам.

Только повернув к лестнице, я обнаружила, что он шел следом за мной, подтянутый, напряженный, как струна, и злой, как черт. Я спустилась вниз по лестнице, надеясь, что он, наконец, оставит меня в покое, но этого не произошло. Обогнав меня в холле, он распахнул передо мной входную двери и снова, с тем же бесстрастным от гнева выражением лица проговорил, как выплюнул:

– Уходи!

– Куда ей идти, Гюнтер?! – запричитала за его спиной баронесса.

– Туда, откуда она пришла! – отрубил барон. – Мне без разницы! Я не хочу ее видеть! Никогда!

Не говоря ни слова, я вышла из дома и тут же вздрогнула от звука с грохотом захлопнувшейся входной двери.

Не вытирая катившихся по моему лицу слез, я побрела по улице, толком не соображая, куда я иду и что мне делать. Через несколько минут я услышала за своей спиной чьи-то поспешные шаги.

– Госпожа баронесса!

Я обернулась и увидела рядом с собой рыжего Вилса.

– Фрау Ульрика велела мне привести вас обратно, – с жалостью и недоумением глядя на меня, сконфуженно пробормотал он.

– Зачем?

– Я не знаю, – растерялся Вилс.

– А что барон? – помедлив, спросила я.

– Я не знаю, – повторил Вилс. – Его светлость снова закрылся в кабинете и не хочет ни с кем разговаривать. Он не велел пускать вас обратно, но баронесса просила, чтобы я привел вас к ней.

Парень был заметно смущен. Он не понимал, что происходило.

Я посмотрела на него невидящим взглядом и, не отвечая, снова побрела по улице, куда глаза глядят.

Когда я немного пришла в себя на следующее утро, я обнаружила, что нахожусь на своей старой квартире возле здания комендатуры, которую несколько месяцев тому назад снимал для меня барон. Как я там очутилась, я совершенно не помнила, видимо, ноги сами принесли меня по знакомому маршруту. Я умылась, переоделась, привела себя в порядок, села на кровать и задумалась о том, что же я буду делать.

Звук шагов отвлек меня от раздумий. В двери повернулся ключ. Я вскочила и заметалась по комнате, ища место, где я могла бы спрятаться. Так и не придумав ничего более оригинального, я в последний момент угрем скользнула под тяжелую бархатную штору, сдвинутую к углам от окна, чтобы дать доступ света в комнату.

В следующую минуту дверь открылась, и в спальню вошел человек. Остановился, видимо, осматриваясь по сторонам, затем, по звуку шагов, я услышала, что он подошел к кровати. Я с ужасом вспомнила, что, кажется, не заправила ее, но теперь было слишком поздно для того, чтобы пытаться что-то исправить. Я затаила дыхание, молясь про себя, чтобы незнакомцу не пришла идея заглянуть под штору.

Человек подошел к окну. Долгие несколько минут он, видимо, смотрел на улицу, потом повернулся и вышел из спальни, оставив дверь открытой. Я перевела дыхание и чуть расслабилась.

Из гостиной послышался звук набираемого телефонного номера.

– Ее здесь нет, Эдди, – услышала я отчетливый голос барона, и мое сердце упало в пятки.

Он некоторое время помолчал, видимо, слушая лейтенанта Майера, а потом снова начал говорить:

– Усиль патрули на всех концах города. Найди мне этого парнишку, может быть, он знает, куда она делась. Установи своих людей возле казино, и поговори с ее подружкой. Наверняка она в курсе, где Алиция. Расспроси в гестапо своих друзей-партизан. Мы должны ее найти! Мне все равно, связана она с ними или нет! Какая разница! Эдди, ты понимаешь, что она моя жена?! Я хочу ее найти! Спроси их хотя бы, где ее можно искать! Скажи им, что я освобожу всю их теплую компанию, если они отдадут мне ее!

Он замолчал на какое-то время, а потом уже с раздражением сказал:

– Имей в виду, если я даю им слово освободить их, если они приведут мне Алицию, я действительно это сделаю! Мне плевать на твои карьерные штучки. Потом снова можешь их всех переловить. По-крайней мере, будет, чем заняться. И еще, лейтенант, ни одна живая душа не должна узнать, что Алиция – моя жена. Понял? В противном случае, я не дам за ее жизнь и пенни. Расклей листовки с ее портретом и напиши, что она в меня стреляла. Это будет хорошей причиной, которая обеспечит ей безопасность среди партизан и одновременно объяснит, почему я ее ищу.

В его серьезном голосе не было и намека на насмешку, когда он добавил:

– Найдешь мне Алицию, я гарантирую тебе повышение по службе. Что? Берлин? Черт с тобой, я возьму тебя с собой в Берлин. Только найди мне ее!

Оставшись одна после того, как барон ушел, я задумалась. Его распоряжения Эдди по телефону означали, что на меня объявлена охота. Уже сегодня к полудню весь город будет оклеен листовками с моей фотографией, информацией о том, что я стреляла в немецкого офицера и, судя по всему, суммой вознаграждения за мою поимку. Барон был умен – при таком раскладе я даже носа не успею высунуть на улицу, как мои дорогие соотечественники сразу же настучат на меня в комендатуру. Эдди Майер, а с ним все районное гестапо, тоже будет землю носом рыть, чтобы найти меня и, таким образом, заслужить перевод с бароном в Берлин. Я не могла понять только одного – зачем он меня искал. Он выгнал меня из дома, запретил прислуге пускать меня на порог, и что теперь? Теперь он ищет меня по всему городу. Для чего? В нем проснулась совесть? Или он соскучился и решил простить раскаявшуюся грешницу?

Я передернула плечами при мысли о том, каким взглядом он меня встретит, если я вернусь к нему. Такой высокомерный, гордый, самолюбивый и обидчивый тип, как Гюнтер, к тому же в недалеком прошлом преданный своей бывшей невестой, этой Мартой, никогда меня не простит. Меня внезапно охватила злость на саму себя. Какого черта я не призналась ему, что была связана с партизанами? Он давал мне столько поводов рассказать ему об этом и несколько раз прямо намекал, что, в подобном случае, сможет мне помочь отвязаться от них. Но я все медлила и медлила с признанием. Довела дело до того, что влюбилась в него сама, и после этого признание стало еще более проблематичным – я открыто боялась, что в таком случае потеряю его доверие и его любовь. И все-таки это произошло. Я его потеряла.

Может быть, он ищет меня для того, чтобы развестись? Тогда, вернувшись в Берлин, он сможет жениться на своей Марте, которая осознала свою ошибку и хотела вернуться к нему. Интересно, что скажет на это его отец, барон Герхард фон Ротенбург, который буквально умолял меня дать ему знать, если у нас с Гюнтером все пойдет не так. С какой стати я вообще о нем вспомнила? Даже если я и сумею передать ему весточку о себе, что произойдет? При лучшем раскладе, он меня найдет и женится на мне. У моего ребенка будет отец, а у меня муж. Но для того, чтобы старый барон на мне женился, он будет должен развестись с фрау Ульрикой. Тогда я войду, так сказать, в его семью, имея в своих активах двух врагов – старую баронессу и Гюнтера. Потому, что Гюнтер никогда не простит и ничего не забудет. И я тоже. Я не смогу жить с его отцом, а думать о сыне. Словом, куда ни кинь, везде клин. Но ведь должен же быть какой-то выход!

Пока я видела только один – уйти к партизанам. Для этого мне нужно было связаться с Таней. Таня находилась в казино, а за казино барон распорядился следить в первую очередь. К счастью, при своей стройности, я легко могла переодеться в мальчишку. Я вскочила на ноги, моментально приняв решение. Я пойду в казино. Но идти надо было немедленно, пока барон еще не успел активизировать все патрули и не расклеил везде листовки с обещанием вознаграждения за мою поимку. Мне надо было успеть. Но где мне найти одежду? В квартире, помнится, было несколько рубашек Гюнтера и несколько смен его белья, все остальное он успел перевести домой после того, как мы переехали. Я подбежала к шкафу. Точно, пара рубашек и это все. Я открыла второе отделение и вскрикнула от восторга – на вешалке сиротливо висели одни из его сменных форменных брюк.

Пацан из меня вышел довольно приличный, несмотря на то, что я почти помыла брюками и рубашкой Гюнтера пол, чтобы они не выглядели слишком чистыми. Брюки оказались мне не так уж и велики – барон был узок в поясе, я в длину я просто укоротила их ножницами, найденными на кухне. Хуже было с рубашкой – она была мне просто катастрофически велика, особенно в плечах. Я отрезала у нее низ, плотно обмотала этим куском свою грудь, потом одела поверх повязки рубашку, но не стала застегивать ее на пуговицы, а просто завязала узлом на животе. Затем широкой лентой, оставшейся от низа рубашки, подвязала свои волосы и натянула на них забытую кем-то в шкафу шапку, в довоенном стиле кепи. Получился такой мальчик из предместья, вроде и не люмпен, а так, опустившийся сынок буржуазных родителей. После этого я сгребла и выбросила остатки своей одежды в мусорное ведро, сняла с цепочки на шее золотое обручальное кольцо барона, положила его на видное место на столе в гостиной и бодро, чтобы больше не раздумывать, выскочила на улицу.

В казино я попала в тот счастливый промежуток времени, когда завтрак уже окончился, а к вечернему приему посетителей только начали готовиться. Добрый пан Гецель чуть не упал в обморок, увидев меня. Таня подскочила ко мне и быстро увлекла меня в глубину комнат.

– Откуда ты взялась, ненормальная! – прошептала она, вталкивая меня в свою подсобку. – Ты, что, совсем одурела? Зачем ты сюда пришла? Ведь Иван четко сказал: на случай провала – улица Лесная, 6! – Но, присмотревшись ко мне, уже более сочувственно спросила: – Тебе что, плохо?

– Барышня просто герой! – пробормотал пан Гецель, появляясь на пороге Таниной каморки. – Я бы так никогда так не смог. Стрелять в мужика, с которым спишь…. Эх, молодость-молодость! Подлая штука война! Жаль только, что ты его не убила.

– Не убила? – переспросила я, оправившись от шока, вызванного такими молниеносными и согласованными действиями барона и Эдди Майера.

– Нет. Барон ранен, но цел. Он словно заговоренный. Но ты все-таки молодец! Иван искал тебя. По всему городу сегодня клеят листовки с твоим портретом и описанием твоего преступления. За твою поимку объявлено просто неприлично огромное вознаграждение. Куда ты ему стреляла, детка?

– Не туда, куда вы подумали, – буркнула я, искоса взглянув на ухмыляющегося толстяка.

– Что же еще может заставить нашего неприступного аристократа так рьяно на тебя охотиться? – удивился пан Гецель. – Он прямо носом землю роет!

– О боже! – внезапно побледнев, вскричал он.

Я проследила за его взглядом и, через приоткрытую дверь, соединявшую подсобные помещения и собственно зал казино, увидела, что туда вошел барон фон Ротенбург со своим адъютантом и тремя офицерами гестапо.

– Наверняка кто-то из этих ищеек засек тебя!

– Уходи скорей! – прошептала мне Таня, подталкивая к выходу из подсобных помещений казино. – За твоей спиной дверь черного хода.

– Ну же, Лиза! – прикрикнула она на меня, так как я не сдвинулась с места, как завороженная, уставившись на барона.

Только увидев его сейчас, я поняла, как сильно я была в него влюблена. Несмотря на ужасную сцену в его доме, несмотря на то, что он вышвырнул меня из его дома практически без ничего, и запретил даже упоминание моего имени, я была готова простить ему все и вернуться к нему в ту же минуту. Сейчас, в полутьме приемной казино, я смотрела на него и не могла отвести от него глаз. Он был бледнее, чем обычно, из-под его офицерской фуражки виднелась белая полоска бинта. На минуту мне захотелось перемахнуть через стойку, подбежать к нему, броситься ему на шею, получить от него поцелуй, хоть на секунду испытать ощущение от прикосновения его губ, почувствовать, как его сильное тело в ответном порыве прильнет ко мне, заглянуть в его холодноватые серо-льдистые глаза, сказать ему, что он скоро станет отцом и увидеть, как озарится радостью его лицо… Боже мой, как я хотела быть с ним! Но что я могла поделать? Сейчас он был холоден и обозлен моим предательством. Он был опасен. На мои глаза невольно навернулись слезы.

Таня буквально вытолкнула меня на улицу.

– Беги, малахольная! Иди на явку. Лесная, 6. Иван переправит тебя к партизанам.