Текст книги "Сорок правил любви"
![](/books_files/covers/thumbs_240/sorok-pravil-lyubvi-55318.jpg)
Автор книги: Элиф Шафак
Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Письмо
19 сентября 1243 года, из Багдада в Кайсери
Бисмиллахиррахманиррахим.
Брат Сеид Бурханеддин! Мир тебе, и да пребудут с тобой милость и благословение Божье!
Я был очень рад, когда получил твое письмо и узнал, что ты все так же твердо, как прежде, идешь дорогой любви. Однако одновременно оно поставило меня в трудное положение. Едва мне стало известно, что ты ищешь собеседника для Руми, я сразу понял, кого ты имеешь в виду. Но я не знал, как мне поступить.
Понимаешь ли, под моей крышей жил странствующий дервиш Шамс из Тебриза, который полностью соответствует твоему описанию. Шамс верит, что у него особая миссия в этом мире, и поэтому он хочет просветить просвещенного человека. Не ища учеников, он просил Бога о собеседнике. Однажды он сказал мне, что его не интересуют обыкновенные люди. Он сказал, что пришел, желая соприкоснуться с теми, кто ведет человечество к Истине.
Когда я прочитал твое письмо, то понял, что Шамсу суждено свидеться с Руми. И все же, по соображениям справедливости, я должен был дать одинаковые шансы всем дервишам. Претендентов было несколько, но, после того как они узнали об опасностях пути, остался один только Шамс. Это было зимой. То же самое повторилось весной и осенью.
Ты, наверное, удивляешься, почему я так долго ждал. Я много думал об этом и, если честно, могу дать лишь одно объяснение. Шамс пришелся мне по душе. Мне было больно отправлять его в опасное путешествие.
Имей в виду, Шамс не простой человек. Пока он кочевал, то неплохо справлялся со своей жизнью, но, когда он поселится в городе и ему придется иметь дело с горожанами, боюсь, он не замедлит кого-нибудь погладить против шерсти. Только поэтому я постарался как можно дольше оттянуть его уход от нас.
Накануне вечером перед расставанием мы с Шамсом долго ходили около тутовых деревьев, на которых я выращиваю шелковичных червей. Их на редкость легкий, но прочный шелк напоминает мне любовь. Я рассказал Шамсу, что черви рвут шелк, когда вылезают из коконов. Поэтому крестьянам приходится делать выбор между шелком и червями. Чаще всего они убивают червей, пока те еще в коконах, чтобы сохранить шелк. Множество червей погибают ради одного шарфа.
Вечер близился к концу. Прохладный ветер подул в нашу сторону, и меня пробрала дрожь. К старости я стал часто мерзнуть, однако в тот раз мне стало ясно, что дело не в возрасте. Дело было в том, что мы с Шамсом в последний раз вместе стояли в моем саду. Больше нам не придется увидеть друг друга. Во всяком случае, в этом мире. Вероятно, он почувствовал то же самое, потому что я заметил грусть в его глазах.
Сегодня утром, едва занялся рассвет, Шамс пришел поцеловать мне руку и испросить моего благословения. Меня удивило, что он отрезал свои длинные темные волосы и сбрил бороду, но он не стал ничего объяснять, а я не спрашивал. Прежде чем уйти, он рассказал свою часть истории, напоминающую историю шелковичных червей. Он и Руми спрячутся в коконе Священной Любви и выйдут из него, только когда возмужают и сплетут бесценный шелк. А пока, чтобы был шелк, черви должны умирать.
Потом он отправился в Конью. Да защитит его Господь. Я знаю, что поступил правильно, и ты поступил правильно, но на сердце у меня тяжело, и я уже скучаю по самому необычному и непокорному дервишу, который когда-либо жил под моей крышей. В конце концов, мы все принадлежим Богу и все к Нему возвращаемся.
Пусть Бог не оставит тебя.
Баба Заман
Послушник
29 сентября 1243 года, Багдад
Быть дервишем совсем не просто. Об этом мне говорили все. Забывали только сказать о том, через что придется пройти, прежде чем стать дервишем. С тех пор как я здесь, я работаю как вол. Обычно я до того уматываюсь, что, когда в конце дня ложусь на свое место, не могу заснуть из-за боли во всех костях, а уж о ногах и говорить нечего. Интересно, хоть кто-нибудь замечает, как ужасно ко мне тут относятся? Но даже если кто-то и замечает, то вида не подает. И чем больше я стараюсь, тем хуже мне приходится. Дервиши даже не знают, как меня зовут. “Новый послушник, – зовут они меня, а за глаза шепчут: – Рыжий неуч”.
Хуже всего – это работа в кухне под началом у повара. У него вместо сердца камень. Ему бы быть кровожадным военачальником монголов, а он кашеварит у дервишей. Не помню, чтобы он хоть кому-то сказал доброе слово. Не думаю, что он умеет улыбаться.
Один раз я спросил у старшего дервиша, неужели все послушники проходят через испытание работой в кухне? Он загадочно усмехнулся и ответил: “Не все, лишь некоторые”.
Тогда почему я? Почему учитель хочет, чтобы я мучился сильнее других послушников? Неужели мой нафс тяжелее, чем у других, и со мной надо обходиться суровее, чем с ними?
Каждый день я поднимаюсь первым, чтобы натаскать воды из источника. Потом я разжигаю печь и пеку тонкие кунжутные лепешки. В мою обязанность также входит варить суп на завтрак. Не так-то легко накормить пятьдесят человек. Тут требуются чаны величиной с ванну. А потом их еще надо отмыть. От зари до зари я мою, чищу, тру, мету двор, колю дрова и часами стою на коленях, отдраивая старые, скрипучие половицы. Я готовлю мармелад и пахучие приправы. Солю морковь и тыкву. Соли нужно сыпать в воду столько, чтобы плавало яйцо. Если соли будет слишком мало или слишком много, с поваром сделается истерика, он перебьет все кувшины, а мне придется все начинать сначала.
Кроме этого, пока я занимаюсь делами, от меня требуют чтения молитв на арабском языке.
Повар требует, чтобы я произносил их громко и четко, иначе он не может понять, правильно ли я выговариваю слова. Итак, я молюсь и работаю, работаю и молюсь. “Чем лучше ты управишься в кухне, тем быстрее повзрослеешь, сынок, – говорит мой мучитель. – Пока ты учишься готовить, твоя душа умиротворяется”.
– Долго продлится это испытание? – спросил я как-то раз.
– Тысячу и один день, – был ответ. – Если Шахерезада умудрилась столько дней выдумывать свои истории, то и ты справишься.
Чистое безумие! Неужели я похож на болтливую Шахерезаду? Да и кроме того, она только и делала, что, лежа на бархатных подушках, придумывала сказки. Разве это тяжелая работа? Она бы и недели не выдержала, если бы от нее потребовали выполнить хотя бы половину моих обязанностей. Никого не знаю, кто смог бы такое вынести. А я могу. И мне осталось еще шестьсот двадцать четыре дня.
Первые сорок дней своего испытания я провел в такой маленькой и низенькой каморке, что не мог ни лечь, ни встать, и все время простоял на коленях. Если бы мне захотелось нормальной еды или кое-каких удобств, если бы я испугался темноты или одиночества, если бы, прости Господи, возжелал женщину, то мне было бы приказано звонить в свисавшие с потолка серебряные колокольчики и просить духовной поддержки. Но я ни разу этого не сделал. Это не значит, что ничего такого не приходило мне в голову. Но что значат мелкие неудобства, когда нельзя даже пошевелиться?
Когда завершился период изоляции, меня отправили мучиться на кухню под начало повара. И я мучился. Но честно говоря, как бы я ни ненавидел его, я ни разу не нарушил установленные им правила – по крайней мере до того вечера, когда у нас появился Шамс Тебризи. В тот вечер, поймав меня, повар не пожалел ивовых прутьев и задал мне знатную трепку. Потом выставил мои башмаки за дверь носами наружу, давая понять, что мне пора убираться вон. В доме дервишей никогда никого не выталкивают тумаками на улицу и никогда никому не говорят прямо: мол, ты не выдержал испытания. Неудачника выпроваживают молча.
– Мы не можем сделать из тебя дервиша против твоей воли, – заявил повар. – Даже если привести осла к воде, его все равно не заставишь пить. Осел должен сам захотеть этого. Другого способа нет.
Значит, он считает меня ослом. Честно говоря, я бы уже давно сам сбежал от дервишей, не будь тут Шамса Тебризи. Меня удерживает любопытство. Никогда прежде мне не приходилось встречать таких людей. Он никого не боится и никому не подчиняется. Даже повар уважает его. Если мне и хочется подражать кому-нибудь в этом доме, то не старому смиренному учителю, а одному лишь Шамсу с его достоинством и непокорностью.
Да, Шамс из Тебриза – настоящий герой. Встретив его, я решил, что мне ни к чему становиться кротким дервишем. Проведи я рядом с ним побольше времени, я стал бы таким же дерзким, стойким и непокорным. Когда же наступила осень и я понял, что Шамс навсегда покидает нас, то решил идти вместе с ним.
Сделав свой выбор, я отправился на поиски Баба Замана, которого нашел читающим старую книгу при свете масляной лампы.
– Что тебе нужно, послушник? – спросил он, не скрывая раздражения, словно оно накатывало на него от одного моего вида.
Тогда я, насколько мог решительно, произнес:
– Учитель, мне известно, что Шамс Тебризи скоро покинет нас. Я хочу идти с ним. Может быть, ему понадобится спутник?
– Вот уж не думал, что он тебе так понравился, – подозрительно отозвался учитель.
– Или таким образом ты хочешь избежать работы на кухне? Твое испытание еще не закончено. Вряд ли тебя уже можно назвать дервишем.
– Может быть, путешествие с Шамсом станет моим испытанием? – предположил я, понимая, что веду себя слишком дерзко, однако не в силах удержаться от вопроса.
Учитель опустил взгляд и погрузился в размышления. Чем дольше он молчал, тем очевиднее мне становилось, что он просто выбранит меня за наглость и прикажет повару получше следить за мной. Однако ничего этого учитель не сделал. Он грустно посмотрел на меня и покачал головой:
– Наверное, сын мой, ты не рожден для здешней жизни. В конце концов, из семи дервишей, ступивших на этот путь, остается только один. Мне кажется, ты не годишься быть дервишем и тебе надо поискать другую дорогу. Что же до сопровождения Шамса, тебе придется спросить его самого.
После этого учитель вежливо, но твердо кивнул мне и вернулся к чтению.
Ощутив свое ничтожество, я опечалился, но тем не менее вдруг почувствовал себя свободным.
Шамс
30 сентября 1243 года, Багдад
В предрассветный час я был уже на коне и в пути. Один-единственный раз я остановился, чтобы оглянуться назад. Дом дервишей напоминал птичье гнездо, прячущееся среди тутовых деревьев и кустов. Некоторое время перед моим мысленным взором стояло усталое лицо Баба Замана. Знаю, он беспокоился обо мне. Однако сам я никаких причин для беспокойства не находил. Ведь я отправился в путешествие внутрь Любви. Что может случиться плохого? Десятое правило гласит: “Между Востоком, Западом, Югом и Севером нет никакой разницы. Не важно, что за цель у тебя, главное – чтобы каждое путешествие было не внешним, а внутренним. Тогда познаешь весь мир”.
Конечно же я понимал, что меня ждут трудности, но не придавал им особого значения. Я радовался, что наконец-то судьба ведет меня в Конью. Я был суфием и привык вместе с розами принимать шипы, а тяготы жизни вместе с ее радостями. Отсюда еще одно правило: “Роженица знает, что нет рождения без боли, мать без боли не может подарить жизнь своему дитяти. Точно так же необходимы трудности, когда рождается другое “я”.
Глине, чтобы закалиться, надо пройти через огонь. Любви, чтобы стать совершеннее, надо пройти через боль”.
Накануне вечером, перед отъездом из дома дервишей, я открыл окна в своей комнате, чтобы из темноты ночи в нее вошли все запахи и звуки. При неверном свете свечи я срезал свои длинные волосы. Потом сбрил бороду и усы и избавился от бровей. Сделав это, я посмотрел на себя в зеркало и увидел, что мое лицо стало светлее и моложе.
– Предстоящее путешествие уже изменило тебя, – сказал учитель, когда я пришел к нему попрощаться. – А ведь оно еще даже не началось.
– Да, вы правы, – негромко произнес я. – Это еще одно правило из сорока моих правил: “Поиск Любви меняет нас. Нет такого человека, который не возмужал бы на этом пути. Едва начинаешь поиск Любви – и сразу меняешься внутри и снаружи”.
Почти незаметно усмехнувшись, Баба Заман взял бархатную шкатулку и вручил ее мне.
В ней я обнаружил зеркало в серебряной оправе, шелковый носовой платок и стеклянный флакон с притиранием.
– Эти вещи помогут тебе в путешествии. Используй их по мере надобности. Если потеряешь уверенность, посмотри в зеркало, и оно вернет тебе ее. Если пострадает твоя внешность, тебе пригодится носовой платок: он напомнит тебе, что сердце у тебя чистое. Что до притирания, оно излечит твои раны, как внутренние, так и внешние.
Я нежно погладил все три предмета, закрыл шкатулку и поблагодарил Баба Замана. Больше нечего было говорить.
Когда с первыми лучами солнца запели птицы и крошечные капли росы повисли на ветках, я оседлал коня и отправился в Конью, не зная, чего ждать, но веря в судьбу, которую уготовил для меня Всевышний.
Послушник
30 сентября 1243 года, Багдад
Боясь попасться на глаза Шамсу Тебризи, я ехал далеко позади него на украденной в приюте дервишей лошади. Однако вскоре я понял, что потеряю его, если не покажусь ему на глаза. Шамс остановил лошадь на багдадском базаре, чтобы передохнуть и кое-что купить в дорогу. Тогда я решил, что наступило подходящее время, и предстал перед ним.
– Рыжий неуч, что тебе понадобилось здесь, да еще лежа на земле?! – воскликнул Шамс, не слезая с лошади; выглядел он то ли испуганным, то ли изумленным.
Я встал на колени, сжал руки и вытянул шею, как делают попрошайки, после чего проговорил с мольбой:
– Я хочу поехать с тобой. Пожалуйста, позволь мне быть при тебе.
– Имеешь ли ты хоть малейшее представление о том, куда я направляюсь?
Я помолчал некоторое время. Этот вопрос прежде не приходил мне в голову.
– Нет. Но какая разница? Я хочу стать твоим учеником. Ты мой образец.
– Я всегда путешествую в одиночестве, и мне не нужны ученики. Только этого не хватало! И конечно же из меня никудышный образец для подражания, в особенности для тебя, – сказал Шамс. – Так что поезжай своей дорогой. Но если в будущем ты захочешь поискать себе учителя, запомни золотое правило: “На этой земле больше мошенников-гуру и фальшивых учителей, чем звезд на небе. И не путай властных с истинными учителями. Настоящий духовный наставник не будет направлять твое внимание на себя и ждать абсолютного повиновения или восхищения. Вместо этого он поможет тебе оценить и полюбоваться твоим внутренним “я”. Истинные учителя прозрачны, как стекло. Через них проходит Свет Господень”.
– Пожалуйста, испытай меня, – взмолился я. – У всех знаменитых путешественников были люди, которые помогали им в дороге, например ученики или подмастерья.
Шамс задумчиво потер подбородок, словно признавая мою правоту.
– Хватит ли тебе сил вынести мое общество? – спросил он.
Я вскочил на ноги и закивал:
– Конечно, хватит. Моя сила идет изнутри.
– Что ж, ладно. Вот тебе первое задание. Я хочу, чтобы ты нашел ближайшую таверну и купил там кувшин вина. Выпьешь его тут на базаре.
Я научился тереть полы, чистить горшки и сковороды, пока они не начинали блестеть, как венецианское стекло, которое я видел в руках ремесленника, бежавшего из Константинополя, когда город захватили крестоносцы. Я легко мог нарубить сотню луковиц, почистить и измельчить чеснок – и все это во имя духовного совершенствования. Но пить вино посреди толпы на базаре было выше моих сил. В ужасе я смотрел на Шамса.
– Не могу. Если отец узнает, он переломает мне ноги. Это он послал меня к дервишам, чтобы я научился быть настоящим мусульманином. Что подумают обо мне родичи и друзья?
Чувствуя на себе огненный взгляд Шамса, я задрожал всем телом, как в тот день, когда подслушивал под дверью.
– Вот видишь, ты не можешь быть моим учеником, – убежденно произнес Шамс. – Слишком ты робок. И слишком заботишься о том, что подумают о тебе другие. Понимаешь ли, из-за того что ты так опасаешься мнения окружающих, тебя всегда будут за что-нибудь ругать, как бы ты ни старался.
Поняв, что шанс упущен, я стал торопливо защищаться:
– Откуда мне было знать, что ты испытываешь меня? Ислам строго-настрого запрещает вино. А оказывается, ты просто проверял меня.
– А как же быть с Богом? – произнес Шамс. – Ты говоришь, что хочешь пройти свой путь, однако не хочешь ничем пожертвовать. Деньги, слава, власть, телесные удовольствия – ты должен в первую очередь избавиться от того, что больше всего любишь. – Поглаживая коня, Шамс сказал, заканчивая разговор: – Я думаю, тебе надо остаться в Багдаде со своей семьей. Найди честного торговца и стань его учеником. Уверен, когда-нибудь из тебя выйдет хороший торговец. Только не жадничай! А теперь, с твоего разрешения, я поеду дальше.
С этими словами он последний раз махнул мне рукой и помчался прочь, только земля полетела из-под копыт его лошади. Я тоже вскочил на лошадь и поскакал за ним, однако расстояние между нами все увеличивалось и увеличивалось, пока он не превратился в черную точку вдали. Еще долго после того, как точка исчезла за горизонтом, я чувствовал на себе взгляд Шамса.
Элла
24 мая 2008 года, Нортгемптон
И в будни, и в праздники главной семейной трапезой является завтрак. Искренне в это веря, Элла каждое утро, включая субботы и воскресенья, первым делом отправлялась на кухню. Хороший завтрак, думала она, задает тон всему дню. В женских журналах писали, что семьи, которые регулярно завтракают вместе, более сплоченные и гармоничные, чем те, в которых дети и родители убегают из дома поодиночке и полуголодные. Вместе с тем ее опыт говорил и о другом: кулинарные пожелания у всех были разные, и это расходилось с ее представлениями об объединяющем значении завтрака. Какое единство может быть за столом, если одна жует хлеб с джемом (Дженет), другой с чавканьем наслаждается хлопьями с медом (Ави), третий терпеливо дожидается омлета (Дэвид), а четвертая вообще есть отказывается (Орли)? И все равно не было ничего важнее завтрака. Каждое утро Элла готовила его, убежденная в этом.
Однако в то утро, о котором идет речь, Элла пришла в кухню и, вместо того чтобы варить кофе, чистить апельсины и делать тосты, первым делом села за стол и включила ноутбук. Потом зашла в Интернет проверить, нет ли посланий от Азиза, и с радостью обнаружила письмо.
Дорогая Элла!
Я очень обрадовался, узнав о восстановившихся отношениях между Вами и Вашей дочерью. Что до меня, то вчера на рассвете я покинул деревню Момостенанго. Пробыл я в ней всего несколько суток и все же, когда настал час ехать дальше, ощутил грусть, даже более того, искреннее огорчение. Не думаю, что мне когда-нибудь выпадет случай еще раз увидеть эту крошечную гватемальскую деревню.
Каждый раз, когда приходится уезжать из какого-то места, я чувствую, будто оставляю в нем часть себя. Полагаю, что, путешествуем ли мы, подобно Марко Поло, или если от колыбели до могилы живем в одном месте, жизнь все равно лишь череда рождений и смертей. Мгновение появления на свет и мгновение ухода в другой мир. Чтобы на свет появлялись новые люди, старики должны уходить. А Вы как думаете?
Будучи в Момостенанго, я медитировал и старался увидеть Вашу ауру. Довольно скоро мне явились три цвета – теплый желтый, робкий оранжевый и сдержанный, с металлическим оттенком, пурпурный. Может быть, это и есть Ваши цвета? Они прекрасны и вместе, и по отдельности.
Моей последней остановкой в Гватемале будет Чахуль – маленький городок с саманными постройками. У детишек там не по возрасту мудрые глаза. В каждом доме женщины ткут великолепные гобелены. Я попросил одну старушку выбрать для меня гобелен и сказал, что он для женщины, живущей в Нортгемптоне. Немного подумав, она достала один из большой кучи. Клянусь, там было штук пятьдесят гобеленов всевозможных цветов. А тот, который выбрала она, был желтого, оранжевого и пурпурного. Мне показалось, Вам будет интересно узнать о таком совпадении, если, конечно, совпадения вообще случаются в Божьем мире.
Вам приходило в голову, что наш обмен посланиями тоже не совпадение?
Всего доброго,Азиз
P.S. Хотите, я пошлю Вам гобелен почтой? Или подождете, пока мы встретимся за чашкой кофе?
Элла закрыла глаза и попыталась представить цвета своей ауры. Ей припомнилось множество вещей, о которых она и думать забыла. Первым делом перед ее мысленным взором явилась мама в фисташково-зеленом переднике и с мерным стаканом в руках; лицо у нее было мертвенно-бледным, как застывшая маска; потом сверкающие бумажные сердечки на стенах и висящий на крюке папа – как будто он хотел собой украсить дом к Рождеству. Ей припомнилось, как подростком считала мать виноватой в смерти отца.
Повзрослев, она поклялась себе, что, выйдя замуж, сделает все ради счастья своего мужа и ни в коем случае не потерпит неудачу в этом, в отличие от своей матери. Пытаясь сделать свое замужество непохожим на замужество матери, Элла даже выбрала мужем не христианина, а человека своей веры.
Много лет прошло, прежде чем Элла перестала ненавидеть свою старую мать. Но хотя в последнее время они поддерживали добрые отношения, в глубине души, стоило ей по думать о матери, у нее сжималось сердце от боли.
– Мам!.. Вернись на землю! Мамочка!
Элла услышала за спиной хихиканье и перешептывание. Обернувшись, она увидела четыре пары глаз, с изумлением наблюдавших за ней. Орли, Ави, Дженет и Дэвид спустились к завтраку одновременно и теперь стояли рядом, разглядывая ее, словно какое-то экзотическое существо. Судя по всему, они простояли так довольно долго, пытаясь привлечь ее внимание.
– Всем доброе утро, – с улыбкой произнесла Элла.
– Почему ты не слышала нас? – спросила Орли, не скрывая удивления.
– Ты была так занята своим компьютером, – сказал Дэвид, не глядя на жену.
Элла проследила за его взглядом и заметила на экране ноутбука электронное послание Азиза З. Захары. Не медля ни секунды, Элла закрыла крышку, даже не позаботившись выключить программу.
– Мне надо много прочитать для агентства, – пояснила Элла. – Вот я и работала над отчетом.
– Это неправда! Ты читала почту, – с самым серьезным видом заявил Ави.
Ну почему подросткам обязательно надо лезть, куда их не просят? Элла задумалась над ответом, однако, к ее облегчению, остальным как будто было не до нее. Они смотрели в другую сторону, словно в поисках завтрака.
Наконец Орли обернулась к Элле и озвучила вопрос, который интересовал всех:
– Мамочка, что с тобой? Ты же не приготовила завтрак!
Теперь и Элла повернулась к стойке и увидела то, что видели все: отсутствие кофе, отсутствие омлета и тостов с черничным сиропом.
Как же так получилось, подумала Элла, что она забыла про завтрак?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?