Текст книги "Лишь"

– Я помню эту историю. Я думал, поездка вам понравилась.

– Это было лучшее наше автопутешествие; мы прохохотали всю дорогу, пока разыскивали эти неоновые вывески. А когда приехали, он поцеловал меня на прощание и сел в самолет, а я остался в Техасе на четыре месяца. И я подумал: «А что, было здорово».

– Ничего не понимаю. Вам же было так хорошо вместе…

– Да. Но мне и в Техасе было хорошо. Жил себе в уютном домике, спокойно работал. Тогда-то я и подумал: «А что, было здорово. Хороший был брак».

– Но вы же расстались! Значит, что-то не задалось. Что-то пошло не так.

– Нет! Нет, Артур, совсем наоборот. Говорю тебе, это победа. Двадцать лет радости, и дружбы, и поддержки – это победа. Двадцать лет чего угодно с другим человеком – это победа. Если музыкальная группа вместе двадцать лет – это чудо. Если комедийный дуэт вместе двадцать лет – это триумф. Разве этот день плохой из-за того, что через час он закончится? Разве солнце плохое из-за того, что через миллиард лет его не станет? Конечно нет, ведь это же, мать его, солнце! То же самое и с семейной жизнью. Не в нашей природе навсегда связывать себя с одним человеком. Сиамские близнецы – это трагедия. Двадцать лет, а напоследок – веселая поездка. И я подумал: «А что, было здорово. Закончим, пока все идет хорошо».

– Льюис, так нельзя. Вы же Льюис и Кларк, мать вашу, Льюис и Кларк! И как после такого верить, что у геев могут быть долговечные отношения?

– Ох, Артур. Разве двадцать лет – это мало? Разве это не долговечные отношения? И к тому же при чем тут ты?

– Просто, по-моему, вы совершаете ошибку. Пожив самостоятельно, ты скоро убедишься, что лучше Кларка никого нет. То же самое случится и с ним.

– В июне у него свадьба.

– Да чтоб вас всех!

– Кстати, своего жениха он встретил во время той нашей поездки. Милый юноша из Марфы, художник. Мы вместе с ним познакомились. Они с Кларком подружились, а потом у них завязался роман. Он чудесный. Просто замечательный.

– Только не говори, что пойдешь на свадьбу.

– Я буду читать на свадьбе стихи.

– Да ты рехнулся! Конечно, мне очень жаль, что вы расстались. У меня сердце разрывается на части. И я не проецирую это на себя. Я желаю тебе добра. Но ты не в своем уме. Неужели ты правда собрался на свадьбу? Неужели правда думаешь, что все хорошо? Ты просто на стадии отрицания. Ты разводишься с человеком, с которым прожил двадцать лет. И это грустно. И никто не запрещает тебе грустить.

– Я не спорю, что можно жить вместе до самой смерти. Некоторые люди всю жизнь сидят за одним и тем же ветхим столом, потому что он принадлежал их бабушке, хотя его уже десять раз чинили и он давно отжил свой век. Именно так города становятся призраками. Дома забиваются хламом. А люди стареют.

– У тебя уже кто-то есть?

– У меня-то? Знаешь, пожалуй, я останусь холостяком. Пожалуй, мне это больше подходит. И, пожалуй, так было всегда, только в молодости я слишком боялся одиночества, а теперь больше не боюсь. И у меня ведь есть Кларк. Я всегда могу позвонить Кларку и обратиться к нему за советом.

– Даже после всего, что случилось?

– Да, Артур.

Они еще некоторое время беседуют, и вот уже совсем стемнело. «Артур, – говорит Льюис после небольшой паузы, – ты слышал, что в ночь перед свадьбой Фредди закрылся в ванной?» Но Лишь его не слушает; он вспоминает, какие Льюис и Кларк устраивали ужины, какие закатывали вечеринки на Хэллоуин, как стелили ему потом на диване, чтобы он не ехал домой пьяный. «Спокойной ночи, Артур». Отсалютовав старому другу, Льюис исчезает во тьме, и Артур Лишь остается один у тлеющих углей. Краем глаза он замечает пляшущий огонек: сигарета Мохаммеда, который застегивает палатки, будто укладывая маленьких детей. Из дальней палатки раздаются стоны компьютерного гения. Из темноты доносится возмущенный рык верблюда, а затем – успокаивающий голос погонщика. Неужели они спят вповалку с животными? Неужели они спят под этим несравненнейшим пологом, под этой величественной кровлей[107]107
  «Гамлет» У. Шекспира, акт II, сцена 2: «…на душе у меня так тяжело, что эта прекрасная храмина, земля, кажется мне пустынным мысом; этот несравненнейший полог, воздух, видите ли, эта великолепно раскинутая твердь, эта величественная кровля, выложенная золотым огнем, – все это кажется мне не чем иным, как мутным и чумным скоплением паров» (пер. М. Лозинского).


[Закрыть], под этим дивным покрывалом с кусочками зеркал – звездным небом? Эй, смотри-ка: сегодня звезд хватит на всех, но есть среди них и фальшивые монеты – искусственные спутники. Он тщетно тянет руку к падающей звезде. Наконец он идет спать. Но и в постели никак не выкинет из головы слова Льюиса. Не о десяти годах, а о том, чтобы жить в одиночестве. Он вдруг понимает, что даже после Роберта никогда по-настоящему не позволял себе остаться одному. Взять хотя бы его нынешние странствия: сначала Бастьян, потом Хавьер. К чему эта неизбывная потребность в зеркале-мужчине? Чтобы видеть в нем отражение Артура Лишь? Конечно, он в трауре: по Фредди, по своей карьере, по отвергнутой книге, по утраченной молодости, – так почему бы не завесить зеркала, почему бы не затянуть сердце тканью, чтобы оплакать потери? Почему бы хоть раз не побыть одному?

Засыпая, он тихо смеется. Побыть одному: даже представить трудно. Это все равно что жить на необитаемом острове: безумно страшно и совсем не по-лишьниански.

Песчаная буря начинается только к утру.

Лишенный сна, Лишь ворочается в постели, и перед его внутренним взором появляется его роман. «Свифт». Ну и заглавие. Ну и ерунда. Где его редактор, когда она так нужна? Редакторесса, как он ее называл: Леона Флауэрс. Давно перешла куда-то в ходе карточных игр издательских домов. Он никогда не забудет, как ловко прореживала она велеречивую прозу его первых романов, превращая их в настоящие книги. Какая умница, какая искусница, а как уговаривала его на сокращения! «Этот абзац такой красивый, такой особенный, – говорила она, прижимая наманикюренные ручки к груди, – что я ни с кем не хочу им делиться!» И где же Леона теперь? В каком-нибудь небоскребе, оттачивает старые приемчики на каком-нибудь новом протеже: «Думаю, отсутствие этой главы отзовется во всем романе». Что бы она ему сказала? Что Свифт не внушает симпатии. Все об этом твердят; страдания его героя никого не трогают. Но как же сделать, чтобы люди ему симпатизировали? Это все равно что добиваться симпатии самому. Но если ты и в пятьдесят никому не нравишься, сонно думает Лишь, значит, поезд ушел.

* * *

Песчаная буря. Месяцы планирования, дни в пути, разорительные траты, а в итоге: сидеть взаперти, пока ветер, точно погонщик, нахлестывает шатры. Все трое (Зора, Льюис, Лишь) собрались в просторном обеденном шатре, где жарко, как верхом на верблюде, и так же пахнет; из тяжелой входной двери торчат клочья конского волоса: как и трех наших странников, эту дверь не мешало бы помыть. Один только Мохаммед как огурчик, хотя буря застала его на рассвете (ибо он и правда спал под открытым небом), и ему пришлось срочно бежать в укрытие. «Ну что ж, – говорит Льюис за чашкой кофе с медовой лепешкой, – нам выпала возможность открыть для себя что-то новое». В ответ Зора угрожающе заносит нож для масла; завтра у нее день рождения. Но ничего не поделаешь: нужно покориться стихии. Остаток дня они пьют пиво и играют в карты, причем Зора разбивает наголову обоих.

– Я с ней еще поквитаюсь, – грозится Льюис, когда они расходятся по шатрам. Наутро оказывается, что буря, подобно докучливому гостю, никуда не торопится, а Льюису впору быть пророком: болезнь подкосила и его. И вот он лежит под расшитым кусочками зеркала покрывалом, потеет и стонет: «Убейте меня, убейте», – пока его шатер трясется от ветра. Мохаммед – в лиловом одеянии – с прискорбием сообщает: «Буря только в эти дюны. Уезжаем из пустыни, и ее нет». Он предлагает погрузить Льюиса с Джошем в джипы и вернуться в Мхамид, где хотя бы есть гостиница с баром и телевидением; там их ждут военные репортеры, скрипачка и мальчик с обложки. С минуту Зора молча смотрит на него поверх изумрудного платка, закрывающего половину ее лица, а затем срывает платок и объявляет: «Нет, сегодня у меня, блин, день рождения! Остальных везите в Мхамид. А мы с Артуром поедем развлекаться. Мохаммед! Удивите нас!»

Удивитесь ли вы, узнав, что в Марокко есть швейцарский горнолыжный курорт? Именно туда и повез их Мохаммед. Оставив песчаную бурю позади, они проезжают глубокие каньоны, где высечены в скалах отели, а неподалеку, на берегу реки, разбили лагерь немецкие туристы с фургончиками; деревни, где, как в народных сказках, живут одни овцы; водопады и водосливы, медресе́[108]108
  Мусульманская средняя и высшая школа, готовящая служителей культа, учителей начальных школ и госслужащих.


[Закрыть] и мечети, касбы и ксары и один маленький городок (остановка на обед), где в двух шагах от их столика женщина в бирюзовых одеждах просит у резчика по дереву опилки, потому что ее кошка пометила крыльцо, а по соседству собирается толпа мальчишек – не на занятия (как может показаться), а (судя по возбужденным крикам) на трансляцию футбольного матча; едут они по известняковым плато и по кольцам дорог, нанизанным, точно ярусы зиккурата, на горы Среднего Атласа, – и вот уже на смену пальмам приходит холодный хвойный лес, и Мохаммед говорит: «Осторожно, звери», и сперва они ничего не видят, а потом Зора с воплем указывает на деревянную площадку, откуда на них невозмутимо, будто компания за чаепитием (или за dе́jeuner sur l’herbe[109]109
  «Завтрак на траве» (фр.). Название картин Эдуарда Мане (1863) и Клода Моне (1866).


[Закрыть]), взирают берберские обезьяны, или, по выражению Зоры: «Макаки!» Их компания осталась в Мхамиде, а сами они уже устроились в кожаных креслах с бокалами местного марка[110]110
  Крепкий алкогольный напиток, который изготавливается путем перегонки виноградных выжимок.


[Закрыть] под хрустальной люстрой, перед хрустальной панорамой в ароматном полумраке бара горнолыжного курорта. На ужин они ели пирог с голубиным мясом. Мохаммед сидит за барной стойкой с банкой энергетика. Свои берберские одежды он сменил на джинсы и рубашку-поло. Сегодня день рождения Зоры; через два часа, в полночь, – день рождения Лишь. Довольство и впрямь подоспело на более позднем верблюде.

– И все это, – говорит Зора, откидывая волосы назад, – все эти разъезды только для того, чтобы пропустить свадьбу бывшего?

– Он мне не бывший. И скорее чтобы избежать неловкости, – заливаясь краской, отвечает Лишь. Они здесь единственные посетители. Два бармена в полосатых водевильных жилетах, будто разыгрывая комическую сценку, шепотом спорят, кому идти на перекур. Лишь рассказывал Зоре о своих странствиях, и шампанское развязало ему язык.

На Зоре золотой брючный костюм и бриллиантовые серьги, от нее вкусно пахнет духами; они уже успели заселиться в номера и привести себя в порядок. Собираясь в поездку, эти вещи она брала явно не для него. Но другой компании не предвидится. На нем, разумеется, синий костюм.

– Неплохое пойло, – говорит Зора, разглядывая бокал. – Что-то похожее гнала моя грузинская бабушка.

– Просто я решил, что лучше уехать, – продолжает Лишь. – Заодно верну к жизни роман.

– Меня тоже бросили, – говорит она, потягивая марк и глядя в окно.

Смысл сказанного доходит до него не сразу.

– Что? А, нет, что ты! Он меня не бросал…

– Здесь должна быть Джанет. – Зора закрывает глаза. – Артур, ты здесь, потому что у нас была лишняя путевка, и Льюис обещал позвать друга; поэтому ты здесь. Нет, с тобой, конечно, чудесно. Ты последний остался в строю. Слабаки хреновы! И что это с ними такое? Я рада, что ты здесь, честно. Но не раздумывая променяла бы тебя на нее.

Лишь только теперь понял, что Зора – лесбиянка. Может, он и правда плохой гей?

– Что у вас случилось? – спрашивает он.

– А ты как думаешь? – говорит Зора, продолжая потягивать марк. – Она влюбилась. И потеряла голову.

Лишь бормочет соболезнования, но Зора ушла в себя и ничего не слышит. Высокий бармен, похоже, выиграл и широкими шагами идет на балкон. Его низкий товарищ – лысый, за исключением небольшого оазиса на макушке, – тоскливо смотрит ему вслед. За окном: Гштад или, возможно, Санкт-Мориц[111]111
  Швейцарские горнолыжные курорты.


[Закрыть]. Темные лесистые склоны со спящими обезьянами, каток у подножия башни в романском стиле, холодное черное небо.

– Она заявила, что встретила любовь своей жизни, – говорит Зора, не отрывая взгляда от окна. – Об этом складывают стихи, рассказывают истории, сицилийцы называют это ударом молнии. Но мы-то знаем, что так не бывает. В любви нет ничего пугающего. Любить значит выгуливать ебучую собаку, чтобы выспался твой любимый человек, чистить унитаз без претензий, вместе считать налоги. Любить значит иметь в жизни союзника. Любовь – это не пожар и не молния. Это то, что у Джанет было со мной. Так ведь? Но вдруг она права, Артур? Вдруг сицилийцы правы? Вдруг любовь – это ураган? То чувство, которое я никогда не испытывала. А ты, Артур? Испытывал ли его ты?

У Артура Лишь перехватило дыхание.

– Вдруг однажды ты встретишь кого-нибудь, – продолжает она, поворачиваясь к нему лицом, – и после этой встречи уже не сможешь быть ни с кем другим? Не потому, что другие хуже выглядят, или слишком много бухают, или у них проблемы в постели, или им нужно расставлять книги в алфавитном порядке, или загружать посуду в посудомойку каким-то хитровыебанным способом, с которым ты не можешь смириться. А потому, что тебе нужен один только этот человек. Как у Джанет с той женщиной. Если ты его не встретишь, то всю жизнь будешь думать, что любовь – это вещь приземленная, но если встретишь – господь тебе в помощь! Потому что тогда: ба-бах – и тебе пиздец. Как моей Джанет. Она разрушила нашу жизнь! Но что, если все это по-настоящему? – Зора сжимает подлокотники.

– Зора, я тебе очень сочувствую…

– У вас с Фредди так же было?

– Я… я…

– Мозг вечно все путает, – говорит она, снова глядя на темный пейзаж за окном. – Время, людей, места: путает-путает-путает. Обманщик мозг.

Это безумие, безумие ее возлюбленной, озадачило ее, и ранило, и выбило из колеи. И все же в ее словах – о том, что наш мозг – обманщик, – есть доля истины; он по себе знает. Конечно, его никогда не захлестывало такое всепоглощающее безумие, но в попытке забыть кое-какие вещи, которые внушил ему мозг, он объехал уже полсвета. Нельзя доверять своему сознанию, это факт.

– Что такое любовь, Артур? – спрашивает она. – Что это такое? Тихие радости, которые мы восемь лет дарили друг другу? Или удар молнии? Помутнение рассудка, которое погубило мою девочку?

– Не очень похоже на счастье, – вот все, что он может сказать.

Зора качает головой.

– Артур, счастье – это херня. Послушай человека, которому уже двадцать два часа как пятьдесят. Моя личная жизнь – очередное тому подтверждение. В полночь ты все поймешь. – Похоже, она пьяна. На балконе дрожащий от холода бармен курит так, будто это последняя сигарета в его жизни. Понюхав бокал, Зора говорит: – Моя грузинская бабушка гнала что-то подобное.

«Тихие радости? Тихие радости?» – звучит у него в ушах.

– Да. – Воспоминание вызывает у нее улыбку, и она снова нюхает бокал. – Пахнет, как чача моей бабушки.

Похоже, чача была лишней: к половине двенадцатого именинница едва стоит на ногах. Лишь с Мохаммедом ведут ее, пьяную и довольную, наверх и укладывают в постель, а она улыбается и рассыпается в благодарностях. Она что-то говорит Мохаммеду по-французски, а тот утешает ее сначала на французском, потом на английском. «Артур, как глупо вышло, прости», – говорит она, пока Лишь поправляет ее одеяло. Когда он закрывает за собой дверь, до него вдруг доходит, что пятидесятилетие он встретит один.

А впрочем, не совсем.

– Мохаммед, сколько вы знаете языков?

– Семь! – радостно отвечает Мохаммед, шагая к лифту. – Я начал учить в школе. В городе над моим арабским смеются, он старомодный. Я ходил в берберская школа, поэтому мне приходится догонять. Еще я учусь у туристов! Простите, я пока не силен в английском. А вы сколько знаете?

– Семь? Ну и ну! – Кабина лифта целиком покрыта зеркалами, и, когда двери закрываются, его взгляду предстает странная картина: бесконечные Мохаммеды в красных рубашках-поло, а рядом – бесконечные копии его отца в пятьдесят лет. – Я… Я знаю английский и немецкий.

– Ich auch![112]112
  Я тоже (нем.).


[Закрыть] – Далее в переводе с немецкого: – Я два года прожил в Берлине! Какая у них там скучная музыка!

– Я оттуда прибывал! Он превосходен, ваш немецкий!

– Ваш тоже ничего. Так, после вас, Артур. Готовы встретить день рождения?

– Я испуган возрастом.

– Не бойтесь. Пятьдесят лет – это пустяк. Вы человек красивый, здоровый и богатый.

Лишь хочет сказать, что он вовсе не богатый, но вовремя себя останавливает.

– Как много годов вам?

– Мне пятьдесят три. Видите, сущий пустяк. Давайте закажем вам бокал шампанского.

– Я испуган старостью. Я испуган одиночеством.

– И напрасно. – Мохаммед подзывает барменшу, заступившую на вахту в их отсутствие, и говорит ей что-то на марокканском диалекте арабского. Возможно, он просит налить шампанского американцу, которому только что стукнуло пятьдесят. Барменша – ростом она с Мохаммеда, волосы забраны в хвост – широко улыбается Артуру Лишь и, подняв брови, говорит что-то по-арабски. Мохаммед смеется; Лишь стоит с идиотской улыбочкой.

– С днем рождения, сэр, – говорит она по-английски, наливая ему французского шампанского. – Это за счет заведения.

Лишь предлагает Мохаммеду выпить, но гид не позволяет себе ничего крепче энергетиков. Не из-за ислама, поясняет он; он агностик.

– А потому, что от алкоголя мне сносит крыша. Конкретно сносит! Но я курю гашиш. Не хотите?

– Нет, нет, не сегодня. От него мне сносит крышу. Мохаммед, вы правда туристический гид?

– Я должен зарабатывай для жизнь, – отвечает Мохаммед, соскальзывая вдруг на примитивный английский. – Но на самом деле я писатель. Как вы.

Когда только он научится понимать этот мир? И находить выход из подобных положений. Где тут дверь для ослов?

– Мохаммед, для меня большая честь быть с вами в этот вечер.

– «Калипсо» – великая книга. Конечно, я читал по-французски. Для меня тоже честь быть с вами. С днем рождения, Артур Лишь.

На Таити сейчас полдень, и Том с Фредди, должно быть, уже собирают чемоданы. Солнце колотит по пляжу, как по наковальне, а молодожены складывают свои льняные рубашки, брюки и пиджаки – или, что более вероятно, этим занимается Фредди. Фредди всегда собирал вещи, пока Лишь прохлаждался на диване. «Ты все делаешь наспех и неаккуратно, – сказал Фредди в то последнее утро в Париже. – Я не хочу, чтобы вся одежда помялась. Вот, смотри». Фредди разложил пиджаки с рубашками на постели, как одежду для гигантской бумажной куклы, сверху положил свитера и брюки и свернул все это в большой ком. Подбоченясь, он торжествующе улыбнулся (кстати, все действующие лица в этой сцене абсолютно голые). «И что теперь?» – поинтересовался Лишь. Фредди пожал плечами: «Теперь мы просто кладем это в чемодан». Но чемодан никак не хотел глотать такую большую пилюлю, как бы Фредди его ни уговаривал, и после нескольких неудачных попыток утрамбовать гигантский ком он сделал из него два кома поменьше, которые идеально поместились в чемодан и сумку. Победитель хвастливо поглядел на партнера, чей стройный силуэт мужчины чуть за сорок вырисовывался на фоне окна, куда стучался весенний парижский дождь. На что тот ответил: «Мистер Пелу, вы сложили всю нашу одежду; скажите, в чем же мы будем ходить?» Фредди в ярости набросился на него, и через полчаса они всё еще были голыми.

Да, чемоданы определенно собирает мистер Пелу.

Видно, поэтому он не позвонил Лишь и не поздравил его с днем рождения.

Артур Лишь стоит на балконе швейцарского отеля, а перед ним простирается замерзший город. Кованая балюстрада, как это ни абсурдно, украшена кукушками с острыми оттопыренными клювами. На дне его бокала: шампанского – с монетку. Теперь в Индию. Работать над романом, который нужно не просто подшлифовать, а разбить вдребезги и заново собрать по кусочкам. Работать над скучным, эгоистичным, жалким, смехотворным Свифтом. Тем самым, которому никто не сочувствует. Теперь ему пятьдесят.

Всех нас, бывает, охватывает грусть, когда надо бы ликовать; ложка дегтя найдется в каждой бочке меда. Разве римские полководцы не брали рабов на победные шествия, чтобы те напоминали им, что они тоже когда-нибудь умрут? Даже ваш рассказчик наутро после одного, казалось бы, счастливого события сидел на краешке кровати и дрожал как осиновый лист (близкий человек: «Как бы мне хотелось, чтобы ты сейчас не плакал»). Разве маленькие дети, проснувшись поутру и услышав: «Теперь тебе пять!» – разве они не воют при мысли о том, что Вселенная погружается в хаос? Солнце медленно умирает, спиральные рукава галактик рассеиваются, с каждой секундой молекулы разлетаются все дальше и дальше, приближая неминуемую тепловую смерть[113]113
  Тепловая смерть Вселенной – ошибочный вывод о том, что все виды энергии во Вселенной в конце концов должны перейти в энергию теплового движения, которая равномерно распределится по веществу Вселенной, после чего в ней прекратятся все макроскопические процессы.


[Закрыть]… разве не стоит всем нам выть на звезды?

Но некоторые и впрямь принимают всё слишком близко к сердцу. Чего так переживать из-за какого-то дня рождения?

У арабов есть притча о человеке, который узнал, что за ним идет Смерть, и бежал в Самарру[114]114
  Город на восточном берегу реки Тигр на территории современного Ирака.


[Закрыть]. В Самарре он идет на базар, и там к нему подходит Смерть и говорит: «Знаешь, сегодня я хотела устроить себе выходной. Я уж было махнула на тебя рукой, но как же хорошо, что ты меня нашел!» И забирает его. Загогулистым маршрутом Артур Лишь облетел полсвета, менял рейсы и континенты, словно бы расставляя для врагов ловушки и заметая следы, и в конце концов сбежал в Атласские горы – а Время, оказывается, с самого начала поджидало его тут. На заснеженном горнолыжном курорте. Разумеется, швейцарском. С кукушками. Одним глотком он осушает бокал. «Трудно сочувствовать стареющему белому мужчине».

И в самом деле: даже сам он уже не может сочувствовать Свифту. Подобно тому как в ледяной воде у нас немеет все тело и мы уже не способны чувствовать холод, Артур Лишь онемел от грусти и уже не испытывает жалости. Нет, ему жалко Роберта, который лежит в больнице Сономы с кислородной трубкой под носом. Ему жалко Мэриан, которая, возможно, уже не оправится после перелома бедра. Ему жалко Хавьера с его семейной драмой и даже любимые команды Бастьяна с их трагическими поражениями. Ему жалко Зору и Джанет. Ему жалко своего собрата-писателя Мохаммеда. Расправив длинные крылья альбатроса, его сочувствие облетает весь мир. Но Свифта – это воплощенное эго белого мужчины, эту Медузу Горгону, шагающую по страницам его романа и обращающую слова в камень, – ему жалко не больше, чем себя самого.

Дверь отворяется, и на балкон выходит низенький бармен, у которого кончился перерыв. Показывая на балюстраду с кукушками, бармен обращается к нему на вполне понятном французском (если бы он только понимал французский).

Просто комедия.

Артур Лишь застывает на месте, будто хочет прихлопнуть муху. Только бы не упустить. Сколько всего его отвлекает: Роберт, Фредди, пятьдесят лет, Таити, цветы, да еще бармен почему-то показывает на его рукав – но он не поддается. Только бы не упустить. Комедия. Его мысли, как пучок света, собираются в одной точке. Почему это непременно должен быть щемящий, пронзительный роман? Непременно о стареющем мужчине, который блуждает по городу, скорбя о прошлом и страшась будущего? О всех его унижениях и сожалениях? Об эрозии его души? Почему все должно быть так грустно? На мгновение вся книга предстает перед его внутренним взором, подобно мерцающему замку, который видится обессилевшему путнику в пустыне.

А затем исчезает. Дверь захлопывается; клюв кукушки по-прежнему оттягивает рукав синего пиджака (и через несколько секунд его порвет). Но Лишь ничего не замечает; его занимает только одно. «АХ-ах-ах-ах!» – смеется он своим лишьнианским смехом.

Его Свифт не герой. Он шут.

– Ну что, – шепчет он ночному ветру, – с днем рождения, Артур Лишь.

И кстати: счастье не херня.