Текст книги "Лишь"

Оттуда он вернется в Сан-Франциско в дом на Вулкан-степс. Почти все расходы взяли на себя организаторы фестивалей, конкурсные комитеты, университеты, арт-резиденции и медиаконгломераты. Остальное покроют баллы за перелеты, которые копились десятилетиями и, как по волшебству, выросли в целое цифровое состояние. Внеся предоплату за марокканское безумие, он обнаружил, что его накоплений как раз хватит на все необходимое, если подойти к делу с пуританской бережливостью, которую проповедовала его мать. Никаких походов по бутикам. Никаких ночных гулянок. И не приведи господь угодить в больницу. Впрочем, что может пойти не так?

Артур Лишь облетит земной шар! Предприятие поистине космического размаха. Утром перед отъездом из Сан-Франциско, за два дня до интервью с Х. Х. Х. Мандерном, Артур Лишь осознал, что возвращаться будет не с востока, как это было всю его жизнь, а с таинственного запада. И во время этой одиссеи он точно не будет думать о Фредди Пелу.

В Нью-Йорке живет восемь миллионов человек; из них примерно семь миллионов возмутятся, что вы были в городе и не позвали их в дорогой ресторан, пять миллионов – что не заглянули посмотреть на прибавление в семье, три миллиона – что не сходили на их новое шоу, а один миллион – что не переспали с ними, при этом встретиться с вами смогли бы лишь пятеро. Самое разумное, что вы можете сделать, – это не звонить никому. Вместо этого лучше сбежать на кошмарное приторное бродвейское шоу за двести долларов, заранее зная, что никому не признаетесь, сколько выложили за билет. Так Лишь и поступает в первый вечер в Нью-Йорке, компенсируя расточительство ужином из хот-дога. Кто-то скажет, что он потакает своим слабостям, но вот гаснет свет, и поднимается занавес, и бьется в такт оркестру юношеское сердечко, и ничего дурного в этом нет. Уж точно не для него; он только сладко поеживается, зная, что здесь его никто не осудит. Мюзикл плохой, но, подобно плохому любовнику, вполне способен выполнить то, что от него требуется. Под конец Артур Лишь сидит в своем кресле и тихонько всхлипывает – во всяком случае, ему кажется, что тихонько, но когда зажигают свет, соседка поворачивается к нему и говорит: «Милый, не знаю, что у тебя в жизни произошло, но я очень, очень тебе сочувствую», а потом заключает в объятия с ароматом сирени. «Ничего у меня не произошло, – хочет ответить он. – Ничего у меня не произошло. Я просто гомосексуал на бродвейском шоу».

Наутро: кофемашина в его номере – голодный моллюск, разевающий пасть навстречу капсулам, а взамен выделяющий кофе. Инструкции по уходу и кормлению предельно просты, однако в первый раз машина выдает лишь пар, а во второй – расплавленные останки капсулы. С губ Артура Лишь срывается вздох.

Стоит осеннее нью-йоркское утро, дивное по определению; пошел первый день его странствий, завтра интервью; вещи пока что чистые и опрятные, носки сложены по парам, синий костюм не успел помяться, зубная паста все еще американская, а не иноземная с каким-нибудь непривычным вкусом. Отражаясь от небоскребов, ярко-лимонный нью-йоркский свет падает на алюминиевые фургончики с фаст-фудом, а оттуда – на самого Артура Лишь. Даже коварное торжество во взгляде дамы, не придержавшей для него двери лифта, даже хмурая девушка за прилавком кофейни, даже туристы, застывшие посреди оживленной Пятой авеню, даже настырные, неугомонные зазывалы («Мистер, вы любите комедию? Все любят комедию!»), даже зубная боль от рокота отбойных молотков по бетону – ничто не испортит этот день. Вот магазин, где продаются только молнии. А вот еще двадцать. Молниевый район. До чего дивный город!

– В чем пойдете? – спрашивает продавщица, когда Лишь на минутку заглядывает в любимую книжную лавку. Он шел сюда двадцать чудесных кварталов.

– В чем? Да в синем костюме.

Продавщица (в юбке-карандаше, свитере и очках: точь-в-точь бурлескная библиотекарша) заходится смехом. Наконец, переведя дух, с улыбкой говорит:

– Нет, ну правда, в чем?

– Не понимаю вас. Отличный костюм.

– Но это же Х. Х. Х. Мандерн! И скоро Хэллоуин! Я вот нашла насовский скафандр. А Дженис будет марсианской королевой.

– Он вроде хочет, чтобы его воспринимали всерьез.

– Но это же Х. Х. Х. Мандерн! Хэллоуин! Сам бог велел принарядиться!

Она не знает, как бережно он собирал вещи. Его чемодан забит под завязку, как машина с клоунами, и каждый предмет противоречит соседу: кашемировый свитер, но льняные штаны, термобелье, но солнцезащитный лосьон, галстук, но плавки, ленты-эспандеры и так далее. Какие туфли брать в университет и на пляж? Какие очки для североевропейского сумрака и южноазиатского солнца? Он застанет Хэллоуин, Día de los Muertos, Festa di San Martino, Nikolaustag, Рождество, Новый год, Мавлид ан-Наби, Васант-панчами и Хинамацури[9]9
  Día de los Muertos – День мертвых (исп.), Festa di San Martino – День святого Мартина (ит.), Nikolaustag – День святителя Николая (нем.), Мавлид ан-Наби – день рождения пророка Мухаммада, Васант-панчами – индийский праздник поклонения богине Сарасвати, Хинамацури – японский День девочек, или Праздник кукол.


[Закрыть]. Одних только шляп хватит на целую витрину. И не будем забывать про костюм.

* * *

Без костюма нет и Артура Лишь. Спонтанная покупка в короткую эпоху эпикурейства тремя годами ранее, когда он отбросил осторожность (а также отстегнул кругленькую сумму) и полетел в Хошимин, чтобы навестить друга в командировке. В поисках кондиционера в этом влажном, наводненном мопедами городе он забрел в лавку портного и заказал костюм. Опьянев от выхлопных газов и сахарного тростника, он наспех дал указания, оставил домашний адрес и уже на следующее утро напрочь об этом позабыл. Спустя две недели в Сан-Франциско доставили посылку. В некотором недоумении он открыл ее и достал синий костюм размера «М» с подкладкой цвета фуксии и вышитыми инициалами: АПЛ. Аромат розовой воды из коробки мгновенно вызвал в памяти диктаторшу с тугим пучком, накинувшуюся на него с расспросами. Покрой, пуговицы, воротник. А главное: оттенок. Выбран на скорую руку из целой стены образцов: не просто синий. Таусинный? Лазурит? Мимо и снова мимо. Насыщенный, но не слишком темный, в меру блестящий, определенно дерзкий. Что-то среднее между ультрамарином и берлинской лазурью, Вишну и Амоном, Израилем и Грецией, логотипами «Пепси» и «Форда». Словом: яркий. Он восхищался той версией себя, которая выбрала этот цвет, и надевал костюм при каждом удобном случае. Даже Фредди одобрил: «Выглядишь как суперзвезда!» И это правда. Наконец-то на склоне лет он подобрал ключ. Он здорово выглядит и похож на себя самого. А без костюма почему-то не похож. Без костюма нет и Артура Лишь.

Но, как выяснилось, костюма недостаточно. И теперь в интервалах между намеченными ланчами и ужинами ему придется искать… Что? Мундир из «Стартрека»? По пути из книжного он забредает в район, где жил после университета, и предается воспоминаниям о былом облике Вест-Виллиджа. Теперь все исчезло: ресторан соул-кухни, где под кокосовым тортом хранился запасной ключ от его квартиры, вереница магазинов для фетишистов с прорезиненными экспонатами в витринах, от которых его всегда бросало в дрожь, лесбийские бары, которые он посещал из соображения, что там легче знакомиться с мужчинами, злачный кабачок, где один его приятель купил кокаин, а выйдя из туалета, объявил, что нюхнул толченое драже «Смартис», бары со штатными пианистами, куда наведывался «убийца из караоке», как его неточно окрестили в «Нью-Йорк пост». Все исчезло, на месте старых заведений – новые, куда симпатичнее. Красивые бутики с золотыми безделушками, милые увешанные люстрами ресторанчики, где подают только бургеры, витрины с туфлями, как на выставке. Порой кажется, что один только Артур Лишь помнит, что это была за дыра.

Откуда-то сзади:

– Артур? Артур Лишь?

Он оборачивается.

– Артур Лишь! Поверить не могу! А я только что о тебе вспоминал!

Не успев толком разобраться, кто его окликнул, Лишь тонет во фланелевых объятиях, а какой-то печальный юноша с дредами и большими глазами наблюдает за происходящим со стороны. Мужчина отпускает его и начинает говорить, какое это удивительное совпадение, а Лишь тем временем думает: «Да кто же это такой?» Веселый лысый толстячок с аккуратной седой бородкой, в клетчатой фланелевой рубашке и оранжевом шарфике улыбается ему возле вчерашнего-банка-сегодняшнего-супермаркета на Восьмой авеню. Лишь в панике представляет его в различных декорациях: пляж и голубое небо, река и высокое дерево, омар и бокал вина, наркотики и зеркальный шар, постель и восход солнца – но ничего не приходит на ум.

– Поверить не могу! – говорит мужчина, не убирая руки с его плеча. – Арло только что рассказывал про свое расставание, и я как раз говорил ему, понимаешь, тут нужно подождать. Сейчас ты безутешен, но дай себе время. Иногда на это уходят годы. И тут появляешься ты, Артур! И я показываю на тебя и говорю: «Смотри! Вот человек, разбивший мне сердце. Я думал, что никогда не оправлюсь, что никогда больше не захочу видеть его лицо и слышать его имя, и что же? Вот он идет, будто из-под земли вырос, а во мне – ни капли злобы». Сколько прошло, Артур, лет шесть? Ни капельки злобы.

Лишь стоит и разглядывает его: лицо в морщинах, как оригами, которое развернули и разгладили рукой, на лбу маленькие веснушки, от ушей к макушке тянется белый пушок, медные глаза сверкают чем угодно, только не злобой. Да кто же этот старик?

– Видишь, Арло? – говорит мужчина. – Ничего. Абсолютно никаких чувств! Рано или поздно охладеешь к любому. Может, щелкнешь нас на память?

Лишь ничего не остается, как снова обнять этого человека, этого тучного незнакомца, и улыбаться в камеру, пока тот дает юному Арло указания:

– Еще раз; нет, встань туда, руки выше; нет, выше; нет, ВЫШЕ!

– Говард, – улыбается Лишь своему бывшему. – Отлично выглядишь.

– И ты, Артур! Мы даже не сознавали, насколько были молоды, правда? Это теперь мы с тобой старики.

Лишь в ужасе пятится.

– Ну, рад был повидаться! – говорит Говард и, качая головой, повторяет: – Разве не чудесно? Артур Лишь, прямо на Восьмой авеню! Рад был повидаться, Артур! Счастливо, нам пора бежать!

Из-за промаха поцелуй в щеку запечатлевается у преподавателя истории на губах; от него пахнет ржаным хлебом. Скачок на шесть лет назад, профиль в театре, мысль: «Вот хороший спутник жизни». Он почти остался с этим человеком, почти его полюбил, а теперь даже не может узнать на улице. Либо сердце – штука капризная, либо Лишь – козел. Возможно, верно и то, и другое. Прощальный жест бедному Арло, которого вся эта история ничуть не утешила. Эти двое уже собираются перейти дорогу, как вдруг Говард останавливается, оборачивается и радостно восклицает:

– Постой-ка, вы же общаетесь с Карлосом Пелу? До чего тесен мир! Может, увидимся на свадьбе!

Артур Лишь издал свою первую книгу, когда ему было за тридцать. К тому времени он уже долгое время жил с известным поэтом Робертом Браунберном в небольшом домике – хижина, так они его прозвали – на крутой ступенчатой улице Сан-Франциско под названием Вулкан-степс. Ступени начинались на Левант-стрит и тянулись вниз среди лучистых сосен, папоротников, краснотычиночников и зарослей плюща до площадки, откуда открывался вид на центральную часть города. На крыльце их дома, подобно забытому платью выпускницы, раскинулась бугенвиллея. В «хижине» было всего четыре комнаты, и одна сразу была отведена Роберту под кабинет. Они побелили стены и развесили по дому картины Робертовых друзей (включая ту, где почти узнаваемый Лишь позирует ню на скале), а под окном спальни посадили молодой плющ. Совету Роберта насчет писательства Лишь последовал только через пять лет. Поначалу – вымученные рассказы. А потом, на исходе их совместной жизни, – роман. «Калипсо»: переложение мифа об Одиссее и Калипсо в период Второй мировой войны. Туземец с острова на юге Тихого океана выхаживает солдата, которого прибило к берегу, влюбляется в него и должен помочь ему вернуться в свой мир, домой к жене.

– Артур, эта книга… – сказал Роберт, для пущего эффекта снимая очки. – Любить тебя – великая честь.

Книга имела умеренный успех; сам Ричард Чемпион соблаговолил написать рецензию для «Нью-Йорк таймс». Роберт прочитал статью первым, сдвинув очки на лоб в помощь внутреннему взору поэта, а затем с улыбкой протянул Лишь; сказал, что отзыв положительный. Но писатель всегда почувствует ложку дегтя в бочке меда: в конце рецензии Чемпион написал, что автор – «велеречивый лютик». Лишь уставился на эти слова, как школьник на условия задачки. Эпитет «велеречивый» звучал как похвала (но явно ею не был). Но лютик? Что это вообще означает?

– Похоже на шифр, – сказал Лишь. – Он что, передает сообщение врагу?

Именно.

– Артур, – сказал Роберт, взяв его за руку. – Он просто называет тебя педиком.

Подобно тем невероятным жукам, которые годами живут в пустыне, получая влагу лишь во время дождя, каким-то чудом его роман продолжал продаваться. Он продавался в Англии, и во Франции, и в Италии. Лишь написал второй роман, «Противосияние», который не наделал шума, и третий, «Темная материя», за который в «Корморант-паблишинг» взялись основательно: выделили гигантский рекламный бюджет и отправили Лишь в полтора десятка городов. На презентации в Чикаго («Поприветствуйте велеречивого автора отмеченного критиками романа “Калипсо”…»), когда из зала послышались жидкие аплодисменты пятнадцати-двадцати человек – дурное знамение, как темные пятна на асфальте перед грозой, – в его памяти сама собой всплыла последняя встреча выпускников. Организаторы убедили его провести публичные чтения и разослали его однокашникам приглашения на «Вечер с Артуром Лишь». Еще в старших классах вечер с Артуром Лишь никого не прельщал, но он был настроен оптимистически и в среднюю школу Делмарвы[10]10
  Делмарва – крупный полуостров на восточном побережье США. Его территория разделена между тремя штатами – Делавэром, Мэрилендом и Вирджинией, а его название – гибрид названий этих штатов.


[Закрыть] (среднюю во всех отношениях) прибыл с мыслями о том, каких достигнул высот. А теперь угадайте, сколько человек пришло на «Вечер с Артуром Лишь».

Вот уже много лет Лишь перебивается одними дождями в пустыне. К моменту выхода «Темной материи» они с Робертом уже расстались. Роберт перебрался в Соному, а «хижину» оставил ему (после Пулитцера ипотеку они погасили). Из кусков и лоскутков Лишь сметал на скорую руку одеяло писательской жизни: вышло оно теплым, вот только ног не закрывало.

Но его следующая книга! Она станет той самой! «Свифт», то есть «быстрый» (из тех, кто не побеждает в беге[11]11
  «И еще кое-что я видел под солнцем: не обязательно в беге побеждают быстрые, а в битве – храбрые, не всегда у мудрых есть хлеб, а у разумных – богатство, как не всегда образованные пользуются благосклонностью, потому что все зависит от времени и случая» (Екклесиаст 9:11).


[Закрыть]). Роман-странствие о человеке, который отправился на прогулку по Сан-Франциско (и по своему прошлому), вернувшись домой после череды потрясений и неудач («Ты просто пишешь “Улисса”, только про геев», – сказал Фредди); щемящая, пронзительная история о тяжелой судьбе. О стареющем гомосексуале, оказавшемся на мели. И сегодня за ужином, разумеется, с шампанским, Лишь получит радостные известия.

У себя в номере он облачается в синий костюм (только что из прачечной) и улыбается своему отражению в зеркале.

* * *

На «Вечере с Артуром Лишь» не было ни души.

Однажды Фредди пошутил, что «любовь всей жизни» Лишь – это его агент. Да, Питер Хант близко знает Артура Лишь. На его долю выпадают все терзания, и стенания, и ликования, которых не слышит никто другой. При этом о Питере Ханте Лишь не знает почти ничего. Даже не помнит, откуда он родом. Из Миннесоты? Есть ли у него семья. Сколько у него клиентов. Обо всем этом Лишь не имеет ни малейшего понятия, но каждому звонку и сообщению радуется, как школьница. А точнее, как взрослая женщина, получившая весточку от любовника.

И вот в дверях ресторана показывается он: Питер Хант. В студенчестве Питер был звездой баскетбола, но и по сей день, когда переступает порог, все взгляды обращаются к нему. Вместо бобрика у него теперь длинные седые волосы, как у мультяшного дирижера. По дороге к столику он телепатически пожимает руки всем знакомым в зале, после чего встречается взглядом с безнадежно очарованным Лишь. Когда Питер садится, его бежевый вельветовый костюм тихонько урчит. За его спиной в зал вплывает бродвейская актриса в черных кружевах, по обе стороны от нее из клубов пара материализуются омары «термидор». Как любой дипломат на трудных переговорах, беседу о делах Питер откладывает на десерт, поэтому за ужином они обсуждают литературные новинки, которые Лишь на самом деле не читал. И только за кофе Питер говорит:

– Слышал, ты отправляешься в путешествие.

Да, говорит Лишь, в кругосветное.

– Хорошо, – говорит Питер и сигналит, чтобы принесли счет. – Развеешься. Надеюсь, ты не очень привязался к «Корморанту».

Лишь что-то бормочет, запинается и смолкает.

Питер:

– Потому что «Свифт» им не подходит. Поколдуй над ним, пока будешь в отъезде. Пусть новые места подадут свежие идеи.

– Что они предложили? Внести изменения?

– Никаких изменений, никакого предложения.

– Питер, меня что, кинули?

– Артур, с «Корморантом» не сложилось. Давай мыслить шире.

Под стулом Артура Лишь словно открылся люк.

– Слишком… велеречиво?

– Слишком щемяще. Слишком пронзительно. Прогулка по городу, день из жизни – знаю, писатели такие истории обожают. Но твой герой не вызывает сочувствия. Да о такой жизни, как у него, можно только мечтать.

– Слишком по-гейски?

– Используй эту поездку, Артур. Ты так хорошо передаешь атмосферу. Позвони, когда будешь в городе. – Питер обнимает его, и до Лишь запоздало доходит, что с ним прощаются; все закончилось; счет принесли и оплатили, пока он барахтался в темном, бездонном, скользком колодце плохих новостей. – И удачи завтра с Мандерном. Надеюсь, его агента там не будет. Та еще мегера.

Взмахнув седой гривой, Питер направляется к выходу. По пути целует актрисе руку. На этом любовь всей жизни Артура Лишь покидает его и идет очаровывать следующего писателя.

К своему немалому удивлению, в лилипутской ванной комнате Лишь обнаруживает великанскую ванну. Хотя уже десять вечера, он включает воду и, пока ванна наполняется, смотрит в окно: в двадцати кварталах от его отеля находится Эмпайр-стейт-билдинг, а в доме напротив – «Эмпайр-бистро», где, согласно картонной табличке, подают пастрами. Из другого окна, выходящего на Центральный парк, виднеется вывеска отеля «Нью-йоркер». Вы можете подумать, что над вами смеются, но это вовсе не так. Не смеются гостиницы Новой Англии с коваными флюгерами на башенках и пирамидами пушечных ядер при входе, которые называются либо «Ополченец», либо «Треуголка»; не смеются закусочные Мэна с буйками и клетями для ловли омаров, именуемые «Северо-восток»; не смеются увешанные испанским мхом рестораны Саванны; не смеются галантереи «Западный гризли» на западе; не смеются все заведения Флориды, в названии которых обыгрываются аллигаторы; не смеются калифорнийские бары, где подают сэндвичи в форме досок для серфинга; не смеются рестораны «Трамвай» в Сан-Франциско и гостиницы «Город туманов». Над вами никто не смеется. Все это на полном серьезе. Американцев считают беззаботными, но на самом деле они ко всему подходят чрезвычайно серьезно, особенно к местной культуре; они называют бары «салунами», а магазины – «лавками»; носят атрибутику спортивной команды из местной школы и славятся своими пирогами. Даже ньюйоркцы.

Возможно, смеется один только Артур Лишь. Вот он рассматривает свой гардероб: черные джинсы для Нью-Йорка, брюки хаки для Мексики, синий костюм для Италии, пуховик для Германии, светлый лен для Индии. Перебирает вещь за вещью, и каждый образ – насмешка над ним самим: Лишь-джентльмен, Лишь-писатель, Лишь-турист, Лишь-хипстер, Лишь-колонизатор. Где же Лишь настоящий? Юноша, который боится любви? Парень, которому не до шуток? Этот образ он не захватил. Четверть века прошло, и он уже не помнит, куда его задевал.

Он выключает воду и залезает в ванну. Кипяток-кипяток-кипяток! Вылезает красный по пояс и открывает кран с холодной водой. Водную гладь, в которой отражаются белые квадраты кафеля с черной полоской на каждом, заволакивает туман. Снова окунается; теперь вода почти не обжигает. Отражение кафеля подрагивает, и кажется, будто колышется его плоть.

Артур Лишь – первый в мире стареющий гомосексуал. Во всяком случае, так ему иногда кажется. Будь ему двадцать пять или тридцать, он бы нежился в ванне, прекрасный, юный, обнаженный, и радовался жизни. Не приведи господь, чтобы кто-то увидел его как есть: красным по пояс, точно двусторонний ластик, и с подстершейся верхушкой. Если не считать Роберта, Лишь еще никогда не видел, чтобы кто-то из его знакомых геев преодолел пятидесятилетний рубеж. Когда он начал общаться с Робертом и его компанией, им было около сорока, но до пятидесяти никто так и не дотянул; то поколение вымерло от СПИДа. Поколение Лишь порой чувствует себя первопроходцами, открывающими неизведанные дали по ту сторону полтинника. Как же им себя вести? Можно вечно молодиться: закрашивать седину, и беречь фигуру, и носить обтягивающую одежду, и ходить на дискотеки, пока не рухнешь замертво в восемьдесят лет. А можно, напротив, оставить седину в покое, и носить элегантные свитера, скрадывающие животик, и с улыбкой вспоминать о былых наслаждениях, которые уже никогда не изведаешь снова. Можно выйти замуж и усыновить ребенка. Пары могут завести любовников, подобно симметричным прикроватным столикам, чтобы секс не сошел на нет. А могут позволить сексу сойти на нет, как это делают гетеросексуалы. Можно с облегчением попрощаться с тщеславием, тревогой, страстью и болью. Можно стать буддистом. Но одну вещь совершенно точно делать нельзя. Совершенно точно нельзя девять лет встречаться с человеком, думая, что у вас все несерьезно, а потом, когда он тебя покинет, исчезнуть с радаров и отмокать в одиночестве в ванне, гадая, что же теперь делать.

Из ниоткуда голос Роберта: «Однажды я стану для тебя слишком стар. Когда тебе будет тридцать пять, мне будет шестьдесят. Когда тебе будет пятьдесят, мне будет семьдесят пять. И что мы тогда будем делать?»

Это было в начале их отношений; Лишь был еще совсем юный, не старше двадцати двух. Одна из их серьезных бесед после секса. «Однажды я стану для тебя слишком стар». Лишь, разумеется, сказал, что это нелепо. Разница в возрасте его не волнует. Роберт куда аппетитнее, чем эти глупые мальчишки, он это, вероятно, и сам знает. Мужчины в возрасте самые сексуальные: они знают себе цену, знают, что им нравится, знают, где провести черту, они опытны и готовы к приключениям. От этого и секс лучше. Роберт закурил еще одну сигарету и улыбнулся. «И что мы тогда будем делать?»

Двадцать лет спустя посреди спальни стоит Фредди:

– Я не считаю тебя старым.

– Но я старый, – отвечает с кровати Лишь. – Я старею.

Наш герой полулежит на боку, подперев голову рукой. Плющ за эти годы разросся и, подобно узорной решетке, отбрасывает пятнистую тень. Артуру Лишь сорок четыре. Фредди двадцать девять, на нем очки в красной оправе, лишьнианский пиджак и больше ничего. Посреди шерстистой, некогда впалой груди – едва заметная ложбинка.

Фредди смотрится в зеркало.

– По-моему, твой смокинг мне больше идет.

– Я хочу быть уверен, – говорит Лишь, понизив голос, – что не мешаю тебе встречаться с другими.

Фредди ловит в зеркале его взгляд.

Молодой человек слегка поджимает губы, будто его мучает зубная боль. Наконец говорит:

– Можешь не волноваться об этом.

– Ты в таком возрасте…

– Я знаю. – Фредди, похоже, тщательно подбирает слова. – Я понимаю, какие у нас отношения. Можешь не волноваться об этом.

Лишь откидывается на подушку, и с минуту они молча смотрят друг на друга. Ветви плюща колышутся на ветру и хлопают по стеклу, взлохмачивая тени.

– Я просто хотел поговорить… – начинает он.

Фредди поворачивается к нему лицом.

– Артур, нет нужды в длинных разговорах. Можешь не волноваться об этом. Просто, по-моему, ты должен отдать мне этот смокинг.

– Исключено. И перестань брать мой одеколон.

– Вот разбогатею – и перестану. – Фредди залезает в постель. – Давай снова посмотрим «Бумажную стену».

– Мистер Пелу, я просто хотел убедиться, – продолжает Лишь, не желая менять тему, пока не будет услышан, – что вы не слишком ко мне привязались. – Давно ли, думает он, их беседы стали напоминать сцены из переводных романов?

Фредди садится в постели, смотрит серьезно. Подбородок волевой, такие любят рисовать художники. Этот подбородок и темная поросль на груди, будто орел, раскинувший крылья, выдают в нем взрослого мужчину. Горстка деталей – маленький нос, и улыбка, округляющая щеки, и голубые глаза, в которых так легко читать его мысли, – вот все, что осталось от юноши, смотревшего на туман. Он улыбается и говорит:

– Ты невероятно тщеславен.

– Просто скажи, что мои морщинки тебя заводят.

Подползая поближе:

– Артур, всё в тебе меня заводит.

Вода остыла, и белая комната без окон походит на эскимосское иглу. Он видит в кафельных плитках свое отражение, зыбкий призрак на блестящей белой поверхности. Здесь оставаться нельзя. Идти спать тоже нельзя. Нужно срочно развеяться. «Когда тебе будет пятьдесят, мне будет семьдесят пять. И что мы тогда будем делать?»

Ничего, просто смеяться. И так во всем.

Я помню Артура Лишь в молодости. Мне было двенадцать или около того, и я отчаянно скучал на взрослой вечеринке. Все в квартире было белым, как и одежда гостей, и мне дали какую-то бесцветную газировку и сказали ни на что не садиться. Завороженно разглядывая ветви жасмина на серебристо-белых обоях, я заметил, что благодаря способности искусства останавливать мгновение каждые три фута над цветком зависает маленькая пчела. Тут на мое плечо легла рука: «Хочешь порисовать?» Я обернулся и увидел белокурого юношу, который мне улыбался. Высокий, худой, короткая стрижка с длинной челкой, безупречные черты древнеримской статуи, улыбается, слегка выпучив глаза: оживленное выражение, от которого дети приходят в восторг. Я, должно быть, принял его за подростка. Он привел меня на кухню, достал бумагу с карандашами и сказал, что мы могли бы рисовать вид из окна. Я спросил, можно ли мне нарисовать его. Он рассмеялся, потом сказал «хорошо», сел на барный стул и стал слушать музыку, доносившуюся из соседней комнаты. Я знал эту песню. Мне и в голову не приходило, что он прячется от других гостей.

Артур Лишь обладал удивительной способностью покинуть комнату, не покидая ее пределов. Стоило ему сесть, и он тут же обо мне позабыл. Стройный, в подвернутых снизу джинсах и свободном свитере крупной вязки, белом в крапинку, слушая музыку («Соу лоунли, соу лоунли»), вытягивает длинную красноватую шею; для такого туловища голова великовата, слишком вытянутая и прямоугольная, губы слишком красные, щеки слишком румяные, на лоб ниспадает блестящая копна волос. Смотрит в туман, руки на коленях, шевелит губами под музыку («Соу лоунли, соу лоунли») – стыдно вспоминать, что за каракули вышли из-под моей руки. Его самодостаточность, его свобода вызывали во мне благоговение. Его способность уйти в себя на десять-пятнадцать минут, пока я его рисовал, в то время как сам я едва мог усидеть на месте и удержать в руке карандаш. Спустя какое-то время его глаза загорелись, он посмотрел на меня и спросил: «Ну что там у тебя?» – и я ему показал. Он улыбнулся, и кивнул, и дал мне парочку советов, и спросил, не хочу ли я еще газировки.

– Сколько тебе лет? – спросил я.

Он криво улыбнулся. Откинул волосы со лба.

– Двадцать семь.

Почему-то я счел это жутким предательством.

– Ты не мальчик! – воскликнул я. – Ты взрослый!

До чего странно было наблюдать, как он краснеет от обиды. Кто знает, почему мои слова его задели; наверное, ему нравилось считать себя ребенком. Я наделил его уверенностью в себе, а на самом деле его раздирали страхи и тревоги. Но в тот момент, когда он покраснел и уставился в пол, я этого, конечно, не понимал. Я ничего не знал о волнениях и других бессмысленных человеческих страданиях. Я знал лишь одно: я сказал что-то не то.

В дверях появился какой-то старик. Во всяком случае, мне он показался стариком: белая рубашка, очки в черной оправе, вылитый фармацевт. «Артур, пойдем отсюда». Артур улыбнулся и поблагодарил меня за компанию. Старик бросил на меня взгляд и кивнул. Мне вдруг захотелось исправить свою оплошность. Но они уже ушли. Разумеется, я не знал, что это был лауреат Пулитцеровской премии поэт Роберт Браунберн. И его юный возлюбленный Артур Лишь.

– Еще один «Манхэттен», пожалуйста.

Позже тем же вечером; лучше бы Артуру Лишь не напиваться накануне интервью с Мандерном. И не мешало бы найти какой-нибудь научно-фантастический реквизит.

– Я затеял кругосветное путешествие, – рассказывает он.

Беседа проходит в одном из баров Среднего Манхэттена, неподалеку от отеля. В юности Лишь часто сюда захаживал. Бар ничуть не изменился: тот же швейцар, окидывающий каждого посетителя подозрительным взглядом; тот же портрет престарелого Чарли Чаплина в рамке; та же изогнутая барная стойка, где молодежь обслуживают быстро, а стариков – медленно; тот же черный рояль с пианистом, который (как в салуне на Диком Западе) прилежно играет все, что ему заказывают (в основном Коула Портера); те же полосатые обои, те же светильники в форме ракушек, тот же контингент. В этом месте мужчины постарше знакомятся с мужчинами помоложе; в углу на диване две мумии интервьюируют юношу с зализанными волосами. Лишь с улыбкой отмечает, что он теперь в другом лагере. Он разговаривает с лысеющим, но симпатичным юношей из Огайо, который почему-то внимательно его слушает. Лишь еще не заметил шлем от российского космического скафандра над барной стойкой.

– Где следующая остановка? – весело спрашивает юноша. У него рыжие волосы, бесцветные ресницы и веснушчатый нос.

– Мексика. Потом в Италию на литературную премию, – говорит Лишь. «Манхэттен» номер два сделал свое дело. – Которую я не получу. Но мне нужно было уехать из дома.

Юноша подпирает голову рукой.

– А где дом, красавчик?

– В Сан-Франциско.

Лишь вспоминает, как почти тридцать лет назад, возвращаясь с концерта Erasure, все еще под кайфом, и узнав, что демократы вернули себе большинство в Сенате, они с другом завалились в этот самый бар и объявили: «Мы хотим секса с республиканцем! Кто здесь республиканец?» И все подняли руки.

– В Сан-Франциско не так уж и плохо, – улыбается юноша. – Только вы там немного зазнались. Так зачем ты уехал?

Облокотившись на барную стойку, Лишь смеряет нового знакомого взглядом. Комната утопает в джазе Коула Портера, а в бокале Лишь утопает засахаренная вишенка; он вылавливает ее двумя пальцами. Сверху за ними наблюдает Чарли Чаплин (почему именно он?).

– Как назвать того, с кем спишь уже девять лет? Допустим, вы вместе готовите завтрак, и справляете дни рождения, и ссоритесь, и он девять лет говорит тебе, что носить, и ты приветлив с его друзьями, и он вечно у тебя дома, но всю дорогу ты знаешь, что это ни к чему не приведет, что он найдет кого-нибудь, и это будешь не ты, так условлено с самого начала, что он найдет кого-нибудь и выйдет замуж, – так как его назвать?