Текст книги "Лишь"

Лишь в Индии

Для семилетнего мальчика нет ничего скучнее, чем торчать в зале ожидания аэропорта, – разве что лежать в постели, когда идешь на поправку. Этот конкретный мальчик потратил уже одну шеститысячную своей жизни в этом аэропорту. Проверив все отделения маминой сумочки, он не обнаружил там ничего интересного, кроме разве что цепочки для ключей с пластиковыми кристаллами, и теперь поглядывает на мусорную корзину – кто знает, какие сокровища таятся под качающейся крышкой? – но тут его внимание привлекает американец в соседнем зале. Это первый американец, которого он увидел за весь день. Мальчик наблюдает за ним с тем же отстраненным, беспощадным любопытством, с которым следил за скорпионами, ползающими по полу в туалете аэропорта. Долговязый, беззастенчиво белобрысый, в помятом бежевом костюме, американец с улыбкой созерцает табличку с правилами поведения на эскалаторе. Правила эти настолько подробны, что включают даже советы по безопасности питомцев и занимают больше места, чем сам эскалатор. Похоже, американца это забавляет. Похлопав себя по карманам, он удовлетворенно кивает. Затем, взглянув на табло, где высвечиваются мимолетные интрижки между рейсами и выходами на посадку, встает в конец очереди. Хотя у всех пассажиров уже трижды проверяли документы, мужчина за стойкой просит их снова предъявить посадочные талоны и паспорта. Эта дотошность тоже забавляет американца. Но она оправдана; выходы на посадку перепутали по меньшей мере трое. И американец – один из них. Какие приключения ожидали его в Хайдарабаде?[115]115
  Хайдарабад – столица индийских штатов Телингана и Андхра-Прадеш.


[Закрыть] Этого мы уже не узнаем, ибо его провожают к другому выходу: для тех, кто летит в Тируванантапурам[116]116
  Тируванантапурам, или Тривандрам, – столица штата Керала.


[Закрыть]. Там он стоит, уткнувшись в записную книжку. Вскоре к нему подбегает сотрудник аэропорта и теребит его за плечо, после чего американец подскакивает и припускает по коридору, чтобы успеть на рейс, который он снова рискует пропустить. Сотрудник устремляется вслед за ним. Мальчик, несмотря на юный возраст, не чуждый комедии, прижимается носом к стеклу в ожидании неизбежного. Миг спустя прибегает американец и, подхватив забытый портфель, снова скрывается в коридоре, на этот раз уж, наверное, насовсем. Мальчик наклоняет голову набок, снова накатывает скука. Мама спрашивает, не нужно ли ему пописать, и он говорит да, но только чтобы еще разок взглянуть на скорпионов.

– Это черные муравьи; они ваши соседи. Рядом живет Элизабет, четырехполосная крысиная змея, подруга нашего пастора, но если пожелаете, он будет счастлив ее прибить. Только тогда набегут крысы. Не пугайтесь мангуста. Не прикармливайте бродячих собак – им тут не место. Не открывайте окна, иначе залетят летучие мыши. Да и обезьяны могут залезть. И если пойдете гулять ночью, топайте ногами, чтобы отпугивать остальных животных.

Лишь интересуется, кто же такие эти остальные животные.

– Даст бог, не узнаем, – серьезно отвечает Рупали.

Резиденция для писателей на холме близ Аравийского моря, которую посоветовал Карлос полгода назад. Путь был долгий, но наконец он сюда добрался. День рождения, свадьба – все, чего он так боялся, уже позади; впереди же – работа над рукописью, и теперь, когда он понял, что с ней не так, у него есть шанс ее одолеть. Забыты заботы Европы и Марокко; но еще свежи в памяти треволнения перелетов между аэропортами Дели, Ченнаи и Тируванантапурама. В Тируванантапураме его радушно встретила управляющая по имени Рупали и любезно проводила на раскаленную парковку, где их ждала белая «тата» с шофером. Ее родственником, как потом выяснилось. Когда шофер с гордостью показал ему встроенный в приборную панель телевизор, Лишь стало не по себе. И они покатили. Рупали – стройная, элегантная женщина с опрятной черной косой и благородным профилем, как у Цезаря на старинных монетах, – пыталась развлечь его беседой о политике, искусстве и литературе, но его так занимала сама дорога, что он едва слушал.

Такого он не ожидал: из-за домов и деревьев кокетливо выглядывало солнце; шофер гнал по раскрошенным дорогам, вдоль которых валялись груды мусора, точно их намыло приливом (а то, что Лишь принял за пляж у реки, оказалось скоплением миллиона пластиковых пакетов, образовавшимся подобно коралловому рифу); за окном – бесконечная череда магазинов, безликих, как бетонные заборы, с вывесками, рекламирующими кур и лекарства, гробы и телефоны, аквариумных рыбок и сигареты, горячий чай и «простые, сытные обеды», коммунизм, матрасы, кустарные изделия, китайскую еду, парикмахерские услуги, и золото в унциях, и гантели; приземистые храмы, роскошные, пестрые и несъедобные, как торты на витрине кондитерской, куда Лишь водили в детстве; торговки у дороги с полными корзинами блестящей серебристой рыбы, жутких скатов и кальмаров с мультяшными глазами; торговцы у дверей чайных, аптек, галантерей, провожающие машину взглядами; велосипеды, мотоциклы, грузовики (и всего парочка машин), между которыми они так лихо лавировали, что Лишь невольно вспомнил детский поход в парк развлечений, когда мать потащила их с сестрой на американские горки по мотивам «Ветра в ивах»[117]117
  «Ветер в ивах» (1908) – сказочная повесть шотландского писателя Кеннета Грэма, классика детской литературы.


[Закрыть], оказавшиеся сердце-из-груди-выпрыгивательным аттракционом смерти. Такого он совсем, совсем не ожидал.

Рупали ведет его по тропинке из красной грязи. Концы розового сари развеваются у нее за спиной.

– Это, – говорит она, показывая на фиолетовый цветок, – десятичасовик. Он открывается в десять и закрывается в пять.

– Прямо как Британский музей.

– Есть у нас и четырехчасовик, – парирует она. – И дремлющее дерево, которое просыпается на рассвете и засыпает на закате. Растения здесь пунктуальнее, чем люди. Вы сами увидите. А иной раз и оживленнее. – Рупали касается сандалией маленького растения, и его листья тут же сворачиваются в трубочку. Лишь внутренне содрогается. Они идут дальше и через пальмовую рощу выходят на край утеса. – А вот потенциально вдохновляющий вид.

И правда: перед ними – мангровый лес, у кромки которого Аравийское море, как безжалостный инквизитор, нахлестывает берег, устилая кипенью грешный блеклый песок. В рамке из пальмовых ветвей – клочок неба с птицами и насекомыми, которых тут не меньше, чем рыб на коралловом рифе: высоко в небе парами реют орлы, на деревьях собрались на шабаш ворчливые вороны, а желтые с черным стрекозы-бипланы развязали воздушные бои у крыльца какого-то бунгало.

– А вот ваше бунгало.

Как и все здесь, бунгало построено в южноиндийском стиле: кирпичный фасад, черепичная крыша, деревянная решетка для вентиляции. Сам дом имеет форму правильного пятиугольника, но вместо того чтобы оставить единое пространство, архитекторы почему-то решили разбить его на отсеки, где, как в раковине наутилуса, каждый следующий меньше предыдущего, а дойдя до последнего – верх изобретательности, – ты упираешься в письменный стол и деревянную мозаику с изображением тайной вечери. С минуту Лишь с любопытством ее разглядывает.

Документальные свидетельства давно утеряны, и теперь уже не выяснишь, на каком этапе все пошло не так: возможно, виной всему его спешка, а может, это Карлос Пелу тактично опустил одну важную деталь – так или иначе, вместо резиденции для писателей с творческой атмосферой, трехразовым вегетарианским питанием, ковриками для йоги и аюрведическим чаем Артур Лишь оказался на христианской базе отдыха. Сам он против Христа ничего не имеет; и, хотя его воспитывали в традициях унитарианства – церкви, скандально отрицающей Иисуса, с такими необычными гимнами, что он только в юности понял, что «Думать о хорошем»[118]118
  «Ac-Cent-Tchu-Ate the Positive» (1944) – песня с позитивным посылом, написанная Джонни Мерсером и Гарольдом Арленом. Иногда исполняется на службах унитариев.


[Закрыть] не входит в Книгу общих молитв, – с технической точки зрения он христианин. А как еще назвать человека, который мастерит поделки на Пасху и Рождество? И все же Лишь немного приуныл. Не для того он ехал на край света, чтобы ему предлагали бренд, который легко достать и дома.

– Служба, разумеется, в воскресенье утром, – говорит Рупали, показывая на маленькую серую церквушку, которая на фоне остальных построек выглядит мрачнее, чем дежурный по этажу на перемене. Итак, здесь он перепишет роман. С Божией помощью. – Да, и вам пришло письмо. – На крошечном столе, под изображением Иуды, конверт. Лишь открывает его и достает письмо: «Артур, свяжись со мной, когда приедешь, я буду у себя в отеле, надеюсь, ты жив-здоров». Это написано на фирменном бланке, а внизу стоит подпись: «Твой друг Карлос».

Когда Рупали уходит, Лишь достает знаменитые ленты-эспандеры.

– Вы заметили, что утренние звуки куда сладостнее вечерних? – спрашивает Рупали несколько дней спустя за завтраком в главном корпусе – низком кирпичном здании, подобно крепости возвышающемся над океаном. Она говорит о птичьем пении с его утренней гармонией и вечерним хаосом. Но Лишь сразу думает о канонаде, которую можно услышать только в Индии, когда начинаются музыкальные поединки религий.

Первыми вступают мусульмане, еще до рассвета, когда из мечети на опушке мангрового леса нежно, точно колыбельная, раздается призыв к утренней молитве. Не желая оставаться в долгу, немного погодя местные христиане включают церковные гимны, которые смахивают на поп-хиты и могут длиться от одного до трех часов. Далее следует веселенький, хоть и несколько оглушительный, похожий на звуки казу[119]119
  Американский народный духовой инструмент. Представляет собой маленькую металлическую или пластмассовую трубку с мембраной посередине.


[Закрыть] индуистский рефрен, пробуждающий в нашем герое детские воспоминания о фургончиках с мороженым. Потом звучит новый призыв к молитве. А потом христиане звонят в колокола. И так далее. Проповеди, и песни, и громовые раскаты барабанов. Весь день религии сменяют друг друга, как исполнители на музыкальном фестивале, и выступления их становятся всё громче и громче и на закате сливаются в настоящую какофонию, оканчивающуюся победой зачинщиков всего действа – мусульман, которые читают не только призыв к вечерней молитве, но и саму молитву во всей ее полноте. После этого джунгли погружаются в безмолвие. Так, наверное, вносят свою лепту буддисты. А наутро все начинается снова.

– Просите все, чего вам недостает для работы, – говорит Рупали. – Вы наш первый писатель.

– Мне бы пригодился переносной стол, – рассуждает Лишь, которому совсем не хочется торчать в домике-наутилусе. – Еще мне нужен портной. Я порвал костюм в Марокко и нигде не могу найти свою иголку.

– Мы обо всем позаботимся. Пастор найдет вам хорошего портного.

Пастор.

– И конечно, тишина и покой. Это главное.

– Конечно-конечно-конечно, – вторит Рупали, так энергично качая головой, что ее золотые серьги болтаются из стороны в сторону.

Резиденция для писателей на холме близ Аравийского моря. Здесь он препарирует свой старый роман, вырвет с мясом лучшие куски, пришьет их к новому материалу, оживит все это искрой вдохновения, поднимет с операционного стола и отправит на суд «Корморант-паблишинг». В этом самом бунгало. Все вокруг так вдохновляет: внизу, между пальм и мангровых деревьев, петляет серо-зеленая река. На дальнем берегу стоит под солнцем черный бык с белыми носочками на задних ногах, блестящий и величавый, будто это и не бык вовсе, а заколдованный странник. Над джунглями курится молочный дым. Так вдохновляет. Тут ему вспоминаются (ошибочно) слова Роберта: «Для писателя единственная трагедия – это скука; все остальное – материал». Ничего подобного Роберт не говорил. Без скуки писатель пропадет; только когда ему скучно, он и пишет.

Лишь оглядывается по сторонам в поисках вдохновения, и его взгляд падает на порванный синий костюм. Надо бы поскорее отнести его к портному. Роман никуда не убежит.

Пастор – это миниатюрная загорелая копия Граучо Маркса[120]120
  Один из братьев Маркс. Отличительные черты его образа – очки, черные нарисованные брови и усы.


[Закрыть] в сутане, застегивающейся на плече, как униформа кассира из забегаловки; дружелюбный малый, готовый, как и сказала Рупали, прибить ради Лишь свою подругу змею. Еще он обладает изобретательским даром, который бывает у взрослых только в детских книжках: в своем доме он наладил систему сбора дождевой воды с бамбуковыми водостоками и общим резервуаром, придумал, как получать газ из пищевых отходов, и провел его к себе в кухню. А еще у него есть трехлетняя дочь, которая бегает нагишом в ожерелье со стразами (а кто бы не бегал?). По-английски она умеет считать до четырнадцати – методично, как телега, ползущая в гору, – а потом вдруг у телеги отваливаются колеса: «Двадцать один! – вопит она в экзальтации. – Восемнадцать! Сорок три! Одвинадцать! Двенать!»

– Мистер Артур, вы писатель, – говорит пастор. Они стоят в саду у пасторского дома. – Я хочу, чтобы вы спрашивали себя: почему? Если что-то здесь кажется вам странным или глупым, спрашивайте себя: почему? Взять хотя бы мотоциклетные шлемы.

– Мотоциклетные шлемы?

– Как вы заметили, на дороге их носят все; таков закон. Но никто не застегивает. Да?

– Я еще мало где бывал…

– Никто не застегивает, но какой тогда прок? Если шлем не застегнут, он слетит. Глупо, да? Как это по-индийски, скажете вы, как это бессмысленно. Но спросите: почему?

– Почему? – не в силах устоять, спрашивает Лишь.

– На то есть причина. Дело вовсе не в глупости. Дело в том, что в застегнутом шлеме нельзя разговаривать по телефону. А дорога до дома у многих занимает по два-три часа. Вы, наверное, думаете: зачем разговаривать по телефону, если ты за рулем? Почему бы не остановиться у обочины? Глупо, да? Мистер Лишь. Взгляните на дорогу. Взгляните. – Вдоль раскрошенной асфальтированной дороги по камням и сорнякам гуськом пробираются индианки в ярких сари с золотой каймой, придерживая на головах сумки и бидоны. Пастор разводит руками: – Обочины просто не существует.

Когда он заглядывает в мастерскую, которую порекомендовал ему пастор, портной спит за швейной машинкой, а в воздухе стоит запах местного виски. Пока Лишь раздумывает, будить его или нет, прибегает черная с белым бродячая собака и облаивает их обоих. Встрепенувшись, портной машинально бросает в нее камень, и она исчезает. Почему? Заметив нашего протагониста, портной расплывается в улыбке. Свой небритый подбородок он объясняет, указывая на бороду Лишь: «Деньги заведутся, побреемся». Да, возможно, отвечает Лишь и показывает ему костюм. Портной машет рукой, мол, пустячное дело. «Приходите завтра в это же время», – говорит он и вместе со знаменитым костюмом скрывается в недрах мастерской. У Лишь сердце обливается кровью, но он берет себя в руки и идет дальше, вниз по склону холма. Минут пятнадцать он побродит по городу, а затем сразу же сядет за работу.

На обратном пути, два часа спустя, он снова проходит мимо мастерской. Его лицо блестит от пота, а рубашка промокла насквозь. У него короткая стрижка и больше нет бороды. Портной улыбается и потирает подбородок; он тоже сходил побриться. Лишь кивает и кивает и плетется дальше в гору. По дороге его то и дело останавливают местные, испытывая на нем свой английский, зазывая в гости и предлагая чаю или подбросить до церкви. Дома он устало раздевается и – за неимением душа – окатывает себя из красного ведерка холодной водой. Вытирается, одевается и садится за роман.

– Добрый день! – доносится снаружи. – Я пришел снимать мерки!

– Что? – кричит Лишь.

– Снимать с вас мерки для стола.

Когда Артур Лишь в мокром льняном костюме выходит на крыльцо, с лужайки перед домом ему улыбается тучный лысый мужчина с зачаточными усами подростка. В вытянутой руке он держит мерную ленту. Мужчина усаживает его на плетеный стул из ротанга и снимает мерки; потом кланяется и уходит. Почему? Следом появляется подросток с усами взрослого мужчины и объявляет: «Я пришел за стулом. Через полчаса будет новый». Похоже, случилось какое-то недоразумение, повлекшее для мальчика лишние хлопоты. Но какое? Этого он понять не в силах. А потому улыбается и отвечает, берите, конечно. Подойдя к стулу с осторожностью укротителя львов, мальчик хватает его и уносит. Лишь прислоняется к пальме (ибо приступать к работе без переносного стола все равно не имеет смысла) и коротает время за единственным доступным ему развлечением: созерцанием моря. Когда он оборачивается, черная с белым собака готовится наложить кучу у его крыльца. Собака и Лишь встречаются взглядами. Собака накладывает кучу у его крыльца. «Эй!» – кричит Лишь, и она удирает. Ровно через полчаса возвращается мальчик… с идентичным стулом. Который он гордо ставит на крыльцо. Лишь озадаченно благодарит его. «Осторожно, – серьезно говорит мальчик. – Это новый стул. Новый». Лишь кивает, и мальчик уходит. Лишь смотрит на стул. Опасливо садится; стул поскрипывает под его тяжестью. Вроде бы все хорошо. На крыше соседнего бунгало, клохча и клекоча, дерутся три желтые птицы. Они так поглощены своей возней, что всем скопом, как в комической сценке, срываются с крыши в траву. Лишь смеется: «АХ-ах-ах!» Никогда прежде он не видел, как падают птицы. Он встает; стул поднимается вместе с ним. Стул и правда новый, и из-за влажного климата лак еще не обсох.

– …А когда я наконец приступил к работе, в церкви, видно, закончилась служба. Потому что на лужайке перед моим бунгало собралась целая толпа. Расстелили одеяла, достали еду и устроили самый настоящий пикник. – Он разговаривает с Рупали. Поздний вечер, ужин уже закончился; за окном кромешная тьма, комнату освещает одинокая люминесцентная лампочка, воздух напитан ароматами карри и кокоса. Он не стал упоминать, что шум стоял такой, будто у него под окнами закатили вечеринку. Он ни на секунду не мог сосредоточиться на новой версии своего романа. Он так расстроился, так разозлился, что чуть было не съехал в ближайший отель. Но, стоя посреди своего бунгало с «Тайной вечерей» на стенке и видом на океан, он представил, как подходит к Рупали и произносит эти абсурднейшие слова: «Если пикники не прекратятся, я переселюсь в аюрведический отель!»

Выслушав его историю, Рупали кивает:

– Да, такое у нас случается.

Он вспоминает совет пастора.

– Почему?

– Ну, люди приходят сюда полюбоваться видом. Это хорошее место для наших прихожан.

– Но это же база отдыха… – Спохватившись, он снова спрашивает: – Почему?

– Им тут особенно нравится.

– Почему?

– Просто… – Она застенчиво опускает глаза. – Они же христиане. Им больше некуда идти.

Наконец-то он добрался до сути; впрочем, не сказать, чтобы это все прояснило.

– Что ж, надеюсь, они хорошо провели время. До меня долетали такие вкусные запахи! Кстати, спасибо за ужин, все было изумительно. – На базе отдыха нет холодильника, и все продукты попадают на стол с рыночного прилавка или прямиком из огорода Рупали; здесь все самое свежее. Вплоть до кокоса, заботливо наструганного перед ужином бабулей в сари по имени Мария, которая по утрам с улыбкой приносит ему чай. «Если пикники не прекратятся!» Надо же быть таким ослом.

– У меня есть смешная история про индийскую еду! – говорит Рупали. – Когда я преподавала французский в городе, я всегда брала с собой домашний обед. Я ездила на поезде, каждый день, и как же там было жарко! Как-то раз захожу я в вагон, а там нет свободных мест. Что же делать? Я сажусь на ступени у открытых дверей. Как свежо, думаю. Почему я раньше так не ездила? И тут я роняю сумочку! – Она смеется, прикрыв рот рукой. – Какой это был кошмар! Там было все: школьный пропуск, деньги, обед. Катастрофа. Конечно, поезд не мог остановиться, поэтому я вышла на следующей станции, наняла рикшу и отправилась назад. Мы долго лазили по рельсам, но так ничего и не нашли! Потом из будки вышел полицейский. Я ему все рассказала. Он попросил описать содержимое сумочки. «Сэр, – говорю. – Там мой пропуск, кошелек, телефон и чистая блузка, сэр». Он говорит: «И рыбное карри?» И показывает мне сумочку. – Рупали радостно хохочет. – А там все перепачкано карри!

Какой у нее очаровательный смех; он ни за что не признается, что работать в этом месте решительно невозможно. Шум, дикие животные, жара, поденщики, пикники прихожан – в таких условиях книгу не напишешь.

– А вы, Артур, вы хорошо провели день?

– О да.

Он опускает подробности визита в парикмахерскую, где его усадили в каморке без окон за красной занавеской и подослали к нему невысокого индийца в пасторской сутане, который ловко расправился с его бородой (без спроса), а затем выбрил виски и затылок, оставив лишь белокурый вихор на макушке, после чего осведомился: «Массаж?» Массаж оказался чередой шлепков и тумаков – так бьют морду разведчику, чтобы выведать военные секреты, – увенчанной тремя звонкими пощечинами. Почему?

Рупали улыбается и спрашивает, что еще она может для него сделать.

– Я бы чего-нибудь выпил.

– На территории храма пить запрещено, – говорит она, нахмурившись.

– Да я шучу, Рупали. Где бы мы, по-вашему, взяли лед?

Мы так и не узнаем, поняла ли она шутку, ибо в это мгновение повсюду гаснет свет.

Электричество, как бывший возлюбленный, не пропадает бесследно; каждые две-три минуты оно возвращается, но только на миг. Дальнейшее действо смахивает на студенческую постановку, где темную сцену озаряют спорадические вспышки света, показывая героев в различных неожиданных tableaux[121]121
  Немая сцена (фр.).


[Закрыть]: вот Рупали стискивает подлокотники кресла, озабоченно поджав губы, точно рыба-хирург; вот Артур Лишь готовится шагнуть в нирвану, перепутав окно с дверью; вот Рупали испускает истошный вопль, приняв упавший ей на голову листок за гигантскую летучую мышь; вот Артур Лишь нашаривает нужный проем и слепо сует ноги в сандалии Рупали; вот Рупали в молитве падает на колени; вот Артур Лишь ступает навстречу ночи, и в лунном свете его взору открывается ужасное зрелище: черная с белым собака, а в пасти у нее – длинный синий лоскуток.

– Мой костюм! – вопит Лишь, скидывая сандалии и пускаясь в погоню. – Мой костюм!

Но едва он начинает спускаться с горы, как свет снова гаснет, и в траве вспыхивает волшебное созвездие светлячков в поисках любви. Ему ничего не остается, как на ощупь пробираться к своему бунгало. Чертыхаясь, шлепая босыми ногами по полу, он заходит внутрь и там находит свою иголку.

Помню, на одной вечеринке на крыше Артур Лишь взялся пересказывать мне свой повторяющийся сон.

– По сути, это притча, – сказал он, прижимая бутылку пива к груди. – Иду я по темному лесу, как Данте, и тут ко мне подходит старуха и говорит: «Счастливец, у тебя уже все позади. Ты покончил с любовью. Только подумай, сколько у тебя теперь будет времени для вещей поважнее!» Сказав это, она уходит, а я иду дальше… Нет, к этому моменту я обычно уже еду верхом; это такой очень средневековый сон. Кстати, если тебе наскучило, сразу скажу: тебя в нем нет.

Я ответил, что у меня свои сны.

– И вот еду я лесом и выезжаю на большое белое поле у подножия высокой горы. На поле меня встречает фермер. Он машет рукой и говорит примерно то же самое: «Тебя ждут вещи поважнее!» Дальше я еду в гору. Ты меня не слушаешь. Потерпи, самое интересное впереди. Так вот, на вершине горы я вижу монаха у пещеры, знаешь, как в мультиках. И я говорю: «Я готов». А он говорит: «Готов к чему?» Я говорю: «Думать о вещах поважнее». Он спрашивает: «Поважнее чего?» – «Поважнее любви». И тут он смотрит на меня как на сумасшедшего и говорит: «Что может быть важнее любви?»

Повисла пауза, солнце скрылось за облаками, и на крыше похолодало. Лишь облокотился на перила и посмотрел вниз, на улицу.

– Вот такой сон.

* * *

Когда Лишь открывает глаза, перед ним предстает кадр из военного фильма: болотно-зеленый пропеллер самолета бойко рассекает воздух. Нет, не пропеллер. Вентилятор на потолке. В углу кто-то шепчется на малаялам[122]122
  Язык народа малаяли, населяющего штат Керала.


[Закрыть]. По потолку гуляют темные пятна, как в кукольном театре теней. А теперь перешли на английский. Все предметы в комнате овеяны радужным ореолом его сновидения, но вот ореол этот испаряется, как утренняя роса. Больничная палата.

Он помнит, как завопил в ночи, как на крик прибежал пастор (на нем было дхоти[123]123
  Традиционная мужская одежда в Индии. Полоса ткани, которой драпируют ноги и бедра, пропуская один конец между ног.


[Закрыть], а в руках у него была дочка), как этот добрый человек нашел прихожанина, который согласился отвезти его в больницу Тируванантапурама, как переживала, прощаясь с ним, Рупали, помнит долгие часы боли в приемной, которые скрашивал разве что волшебный торговый автомат, выдававший больше сдачи, чем стоил товар, медсестер, сменявших друг друга, как на кинопробах: от тертых калачей до симпатичных инженю – помнит, как наконец его отправили делать рентген правой ноги (дивного архипелага костей), подтвердивший, увы, что он сломал лодыжку, а в подушечке стопы у него глубоко засела половинка иглы, после чего его повезли на процедуру – к докторше с коллагеновыми губами, которая назвала его травму «херней» («Зачем этот мужчина возил с собой иголку?»), но извлечь предмет так и не сумела, поэтому с ногой в лонгете его поместили в палату, в соседи к старому рабочему, который двадцать лет прожил в Вальехо, в Калифорнии, но английский так и не выучил (зато знал испанский), затем последовала подготовка к операции, включавшая бесконечные перекладывания пострадавшего с каталки на каталку и многочисленные уколы обезболивающего, после чего его бросили в кристально чистую операционную с мобильным рентгеном, с помощью которого хирург (приветливый малый с усами Пуаро) за каких-то пять минут, пользуясь карманным магнитом, устранил пустячок, доставивший ему столько страданий (и, держа пинцетом, поднес к глазам), потом на поврежденную ногу наложили шину в форме сапожка, а нашему герою дали сильное болеутоляющее, мгновенно погрузившее его в сон.

Он окидывает комнату взглядом, размышляя о своем положении. На нем зеленая роба, как у Статуи Свободы, а нога его покоится в пластиковом сапожке. Синий костюм, вероятно, уже устилает берлогу какого-нибудь собачьего семейства. В углу корпит над бумагами тучная медсестра в бифокальных очках, придающих ей сходство с рыбой-четырехглазкой (Anableps anableps), способной одновременно наблюдать за тем, что происходит под водой и на поверхности. Услышав шорох, она бросает на него взгляд и кричит что-то на малаялам. Результат впечатляет: в палату тут же заходит его усатый хирург в развевающемся белом халате и жестом водопроводчика, починившего кухонную раковину, с улыбкой указывает на ногу больного.

– Мистер Лишь, проснулись! Больше металлодетектор на вас не сработает, дзынь-дзынь-дзынь! Нам тут всем любопытно, – говорит он, наклоняясь над Лишь. – Зачем мужчине иголка?

– На случай, если что-нибудь порвется. Или отлетит пуговица.

– Опасности вашей профессии?

– Очевидно, куда больше опасностей в самой иголке. – Он себя не узнает, даже разговаривать стал как-то по-другому. – Доктор, когда я смогу вернуться на базу отдыха?

– О! – Порывшись в карманах, доктор достает конверт. – Они прислали вам это.

На конверте написано: «Соболезнуем». Внутри покоится ярко-синий лоскуток. Утрачен навеки. Без костюма нет и Артура Лишь.

– Скоро за вами заедет друг, – продолжает доктор.

Лишь спрашивает, какой друг. Рупали или, может быть, пастор?

– Не знаю, хоть ты меня обыщи! – отвечает он, неожиданно вворачивая в свой британский английский американизм. – Но возвращаться вам нельзя, в такое-то место! Ступени! Холмы! Нет-нет, вам еще три недели нельзя наступать на больную ногу, не меньше. Ваш друг вас приютит. Никакого этого вашего американского джоггинга!

Нельзя возвращаться? Но… как же его книга? Стук в дверь. Пока Лишь гадает, кто же его приютит, дверь отворяется, и разгадка сама предстает перед ним.

Не исключено, что это один из тех снов-матрешек, когда, проснувшись, потянувшись, выбравшись из двухъярусной кровати своего детства, погладив давно почившую собаку и обняв давно почившую мать, мы вдруг осознаем, что очутились в очередном уровне сна, в очередном деревянном кошмаре и что подвиг пробуждения нужно совершать снова.

Ибо тот, кто стоит в дверях, мог привидеться ему только во сне.

– Привет, Артур. Я о тебе позабочусь.

Либо он умер. И сейчас его заберут из этого тоскливо-зеленого чистилища и отправят на пытку, приготовленную специально для него. Маленькое бунгало на берегу огненного моря: «Резиденция для писателей в аду». С лица гостя не сходит улыбка. Медленно, горестно, не в силах противиться божественной комедии жизни, Артур Лишь называет имя, которое вы и сами уже отгадали.

* * *

Водитель бьет по клаксону, будто за ними снарядили вооруженную погоню. Виновато разбегаются в стороны козы и собаки, бросаются врассыпную пешеходы. У дороги толпятся школьники в красных клетчатых униформах, некоторые раскачиваются на воздушных корнях бенгальских фикусов; должно быть, только что закончились уроки. Дети провожают Артура Лишь глазами. Все это время он вынужден слушать несмолкающее блеянье клаксона, медово сочащуюся из колонок английскую попсу и мягкий голос Карлоса Пелу:

– …надо было позвонить мне в первый же день, повезло, что они нашли мое письмо, и я сказал, конечно, я тебя заберу…

Очарованный роком, Артур Лишь не в силах оторвать взгляда от знакомого лица. Этот римский нос, судовой руль, который в прежние времена, на вечеринках, то и дело поворачивался из стороны в сторону на обрывок фразы, навстречу взгляду из дальнего угла, вслед за гостями, сбежавшими на вечеринку получше, – нос Карлоса Пелу, в юности столь живописный, поистине легендарный, и спустя годы сохранил свои благородные очертания, как резная тиковая фигура на старинном корабле. Тело Карлоса, некогда молодое и крепкое, облачилось в пышное величие средних лет. Он не просто немного прибавил, не просто нагулял жирок с беззаботностью человека, позволившего себе расслабиться, как хотела Зора; счастливый, сексуальный, клал-я-на-вас жирок. Он царственно, могущественно, по-пантагрюэлевски разжирел. Гигант, колосс: Карлос Великий.

«Ты же знаешь, Артур, мой сын тебе не пара».

– Господи, как же я рад тебя видеть! – Карлос треплет его за руку и ухмыляется, как задумавший шалость ребенок. – Я слышал, в Берлине какой-то юноша распевал у тебя под окнами серенады.

– Куда мы едем? – спрашивает Лишь.

– А правда, что у тебя была интрижка с принцем? И что ты бежал из Италии под покровом ночи? Ты, наверное, прослыл Казановой Сахары?

– Ну что ты несешь.

– Постой, а может, серенады были в Турине? И пел их безнадежно влюбленный мальчишка?

– Никто и никогда не был в меня безнадежно влюблен.

– Верно, – говорит Карлос. – Ты всегда давал людям надежду. – На мгновение громоздкая кабина исчезает, и – снова молодые – они стоят на чьей-то лужайке с бокалами белого вина. И мечтают с кем-нибудь потанцевать. – Я скажу тебе, куда мы едем. Мы едем в мой отель. Я же говорил, он тут недалеко.

Из всех злачных мест в мире[124]124
  В «Касабланке» после встречи с героиней Ингрид Бергман герой Хамфри Богарта Рик говорит: «Из всех злачных мест во всех городах мира она приехала именно в мое».


[Закрыть].

– Спасибо, конечно, но, может, мне лучше снять номер в аюрведическом…

– Ну что ты несешь. Мы уже набрали весь персонал, и отель стоит совершенно пустой. Заезд только через месяц. Тебе понравится… Там слон! – Артур было подумал, что Карлос говорит про отель, но, проследив за его взглядом, так и обмер. Вот он: идет впереди, рябой от старости и такой грязный, что его можно принять за телегу с каучуком из сока местных деревьев, но тут поднимаются уши, расправляясь, как огромные крылья или перепонки, и сразу становится ясно, что это и вправду слон – слон, который фланирует по городу с охапкой бамбука в хоботе, похлестывая себя хвостом и поглядывая маленькими непроницаемыми глазками на зевак – Лишь знаком этот взгляд, – как бы говоря: «Вы намного страннее, чем я».