Текст книги "Лишь"

Но на эшафоте судьба вдруг объявляет ему помилование.

– Добро пожаловать в Италию и в наш отель, – говорит та, что повыше, в платье с морскими коньками. – Мистер Лишь, мы вас приветствовать от комитета премии…

Остальные финалисты прибудут только на следующий вечер; почти на целые сутки Лишь предоставлен сам себе. Как любопытный ребенок, он идет сначала в бассейн, потом в сауну, потом в купель, потом в парилку, потом снова в купель, и так до горячечной красноты. Не в силах расшифровать меню в ресторане (блестящей теплице, где он трижды трапезничает в одиночестве), каждый раз он заказывает одно и то же блюдо из какого-то романа: татарский бифштекс из местной фассоны[38]38
  Порода коров из региона Пьемонт.


[Закрыть]. Каждый раз он заказывает одно и то же вино: «Неббиоло» из хозяйского погреба. И пьет его в залитом солнцем стеклянном зале, как последний человек на Земле с пожизненным запасом спиртного.

На его личной веранде стоит амфора с чем-то вроде петуний, которую день и ночь атакуют пчелы. Подойдя поближе, он смотрит, как они тычутся длинными хоботками в фиолетовые цветы. Не пчелы, нет: бабочки-бражники, похожие на колибри. Это открытие приводит его в неописуемый восторг. Ничто не мешает ему наслаждаться жизнью, за исключением разве что горстки подростков, собравшейся на следующий день у бассейна поглазеть, как он наматывает круги. Он ретируется в свой скандинавский номер с отделкой из светлого дерева и стальным настенным камином. «В поленнице есть дрова, – говорит барышня с морскими коньками. – Вы умеете делать огонь, да?» Лишь кивает; в детстве он ходил с отцом в походы. Складывает из поленьев маленький бойскаутский вигвам, набивает его скомканными листами «Коррьере делла сера» и поджигает. Пора доставать эспандеры.

Уже который год Лишь путешествует с комплектом ленточных эспандеров, или, как он их про себя называет, «портативным тренажерным залом». Ленты цветные, со съемными насадками, и, укладывая их рулетиками в чемодан, он каждый раз представляет, каким подтянутым и натренированным вернется домой. Амбициозный режим начинается с первого же вечера, десятки различных техник из пособия (давно утерянного в Лос-Анджелесе, но частично осевшего в памяти) пускаются в ход, и, намотав ленты на ножки кроватей, колонны или стропила, Лишь исполняет кульбиты, которые в пособии именовались «Герой», «Трофей» или «Дровосек». К концу тренировки, мокрый от пота, он чувствует, что отвоевал у старости еще один денек. Никогда прежде шестой десяток не был так далеко. На следующий день он дает мышцам отдохнуть. На третий вспоминает про эспандеры и нехотя принимается за работу, но что-то вечно идет не так: то ему мешает соседский телевизор, то мертвенный свет в ванной вгоняет его в тоску, то отвлекает мысль о неоконченной статье. Он обещает себе, что через два дня исправится. Наградой ему: кукольная бутылочка виски из мини-бара. После этого эспандеры заброшены, покинуты на туалетном столике: поверженный дракон.

Спорт не его конек. Его единственный спортивный триумф случился, когда ему было двенадцать. В маленьких городках Делавэра весну никак нельзя назвать порой первых цветов и первой любви; скорее это неприглядный развод с зимой ради аппетитной красотки-лета. Августовская парилка традиционно начинается в мае, от малейшего дуновения ветра вишни и сливы, как на параде, осыпают прохожих серпантином лепестков, в воздухе кружит пыльца. Учительницы слышат, как мальчишки посмеиваются над влажным блеском их декольте; юные роллеры вязнут в расплавившемся асфальте. Той весной вернулись цикады; когда они погребли себя под землей[39]39
  Речь идет о периодических цикадах – насекомых с 13– и 17-летними жизненными циклами, распространенных на востоке США. Личинки цикад зарываются в землю и живут там долгие годы в почти неподвижном состоянии. Весной 13-го или 17-го года своей жизни они вылезают на поверхность и превращаются во взрослых цикад (весь выводок – в один и тот же год). Взрослые цикады живут всего несколько недель и в этот период активно размножаются. Их личинки закапываются в землю и начинают новый 13– или 17-летний цикл.


[Закрыть], Артура Лишь еще не было на свете. И вот они вырвались наружу; облепив все окрестные машины и телефонные столбы своими старыми – хрупкими, янтарными, почти египетскими – покровами, десятки тысяч мирных монстров пьяно реяли в воздухе, врезаясь людям в головы. Девчонки носили их панцири вместо сережек. Мальчишки (потомки Тома Сойера) сажали их в бумажные пакеты и выпускали посреди урока. Ночами под окнами собирались целые оркестры цикад, и их жужжание пронизывало всю округу. Жара, цикады, а занятия закончатся только в июне. Если он когда-нибудь наступит.

А теперь представьте себе юного Лишь: ему двенадцать, он первый год носит очки в золотой оправе – которые вернутся к нему тридцать лет спустя, когда такую же пару ему протянет парижский лавочник, и по всему его телу разольются стыд и грусть узнавания – представьте, как этот низенький очкарик в черно-желтой бейсболке, с волосами цвета потертой слоновой кости бродит по зарослям клевера в дальнем углу бейсбольного поля и витает в облаках. В этом закутке ничего не происходило весь сезон, поэтому его туда и поставили: это местная Канада. Его отцу (хотя Лишь узнает об этом только спустя лет десять) пришлось защищать право сына на участие в команде перед советом общественной спортивной лиги, хотя мальчик явно не был бейсболистом от бога и на поле считал ворон. Отцу даже пришлось напомнить тренеру (зачинщику всей этой истории), что общественная спортивная лига, как общественная библиотека, должна быть открыта для всех. Включая неуклюжих ротозеев. А его матери, в свое время звезде софтбола, пришлось делать вид, что для нее все это нисколечко не важно, и возить Лишь на игры с напутствиями о командном духе, которые скорее развенчивали ее собственные убеждения, чем приносили облегчение ее сыну. Так вот, представьте, как он обливается потом на весеннем пекле, левую руку оттягивает кожаная перчатка, а он поглощен своими детскими грезами, которые позже уступят место грезам отроческим, – как вдруг в небе появляется какой-то предмет. В первобытном порыве он мчится вперед, выставив руку в перчатке перед собой. Солнце бьет ему в глаза. И тут – шмяк! Публика ревет. Он смотрит на свою руку и видит – позеленевший в бою, прошитый красными стежками, единственный в его жизни пойманный мяч.

С трибун доносится экстатический вопль его матери.

В память о детском подвиге разматываются знаменитые ленты-эспандеры.

С порога доносится вопль барышни с морскими коньками, и она бежит распахивать окна, чтобы проветрить коттедж после провальной попытки Лишь развести огонь.

Однажды Артура Лишь уже номинировали на премию: она называлась «Литературные лавры Уайльда и Стайн[40]40
  Гертруда Стайн (1874–1946) – американская писательница и теоретик литературы.


[Закрыть]». О нежданной чести ему сообщил Питер Хант, его агент. Лишь, услышав что-то вроде «Уилденстайн», ответил, что он не еврей. Питер кашлянул и сказал: «Как я понимаю, это что-то для геев». Лишь был искренне удивлен; он полжизни прожил с писателем, чью сексуальную ориентацию никто никогда не обсуждал, как и его семейную жизнь. Назови кто-нибудь Роберта писателем-геем, он бы очень возмутился; по его мнению, это было все равно что подчеркивать важность его детства в Уэстчестере, штат Коннектикут. «Я не пишу о Уэстчестере, – говорил он. – Я не думаю о Уэстчестере. Я не уэстчестерский поэт», – хотя в Уэстчестере, судя по всему, считали иначе и даже повесили в Робертовой школе памятную табличку. Гей, еврей, чернокожий; Роберт и его друзья не проводили различий. Поэтому Лишь и удивился, что такие награды существуют в природе. «Но как они узнали, что я гей?» – поинтересовался он, стоя на крыльце своего дома в кимоно. Однако Питер уговорил его пойти. К этому времени они с Робертом уже расстались, и, не желая ударить в грязь лицом перед этим таинственным литературным гей-сообществом, он запаниковал и пригласил Фредди Пелу.

Кто бы мог подумать, что Фредди, которому тогда было всего двадцать шесть, окажется таким сокровищем? Мероприятие проходило в университетском лектории (повсюду плакаты: «Надежды – лестницы к мечтам!»), где на сцене, как в зале суда, стояло шесть деревянных стульев. Лишь и Фредди заняли свои места. («Уайльд и Стайн, – сказал Фредди. – Звучит как водевильный дуэт».) Все вокруг шумно приветствовали друг друга, обнимались и увлеченно беседовали. Лишь не видел ни одного знакомого лица. До чего же странно; тут его современники, его собратья по перу, а он никого не знает. А вот начитанный Фредди, наоборот, среди литературной элиты расцвел: «Смотри, Артур, это Мередит Касл; ты наверняка о ней слышал, она поэт-лингвист[41]41
  Поэты-лингвисты (language poets) – авангардистское течение в американской поэзии 1960-х и 1970-х. Название произошло от журнала L=A=N=G=U=A=G=E, т. е. «язык».


[Закрыть], а вон Гарольд Фрикс» – и так далее. Щурился на этих чудиков сквозь красные очки и с гордостью орнитолога называл каждый вид. В зале приглушили свет, и на сцену вышли шестеро членов комитета, некоторые настолько ветхие, что походили на автоматонов. Пятеро уселись на стулья, а шестой, лысый коротышка в темных очках, подошел к микрофону. «Финли Дуайер», – шепнул Фредди. Кто бы это ни был.

Коротышка поприветствовал собравшихся, и лицо его просветлело: «Скажу честно, я буду разочарован, если сегодня мы наградим ассимиляторов – тех, кто пишет как натуралы, кто делает из гетеросексуалов героев войны, кто заставляет гомосексуальных персонажей страдать, кто дрейфует вместе со своими героями по ностальгическому прошлому, игнорируя настоящее, в котором нас угнетают; я бы изгнал их из наших рядов, этих ассимиляторов, которые не хотят, чтобы мы о себе заявляли, которые в глубине души стыдятся себя, стыдятся нас и стыдятся вас!» Публика разразилась овациями. Герои войны, страдающие персонажи, ностальгическое прошлое – Лишь узнал эти элементы с ужасом матери, узнавшей фоторобот серийного убийцы. Это же «Калипсо»! Финли Дуайер говорил о нем. Маленький безобидный Артур Лишь: враг! Зал не унимался, и едва слышным дрожащим голоском Лишь пробормотал: «Фредди, надо убираться отсюда». Фредди удивленно на него посмотрел. «Артур, надежды – лестницы к мечтам». Но Лишь было не до смеха. Когда пришел черед номинации «Книга года», он уже лежал у себя в постели, а Фредди его успокаивал. Секс не задался; ему все время казалось, что с книжных полок на него взирают мертвые писатели, и это было все равно что заниматься любовью на глазах у собаки. Возможно, Лишь и впрямь стыдился того, что он гей. За окном хихикала птица. К слову, премию он не получил.

Согласно брошюре (которую ему вручили прекрасные барышни, прежде чем скрыться в стеклянной коробочке), короткий список составлял престарелый комитет премии, а победителя выберет жюри из двенадцати старшеклассников. Вечером второго дня они появляются в вестибюле в элегантных платьях с цветочными узорами (девочки) и чересчур длинных отцовских блейзерах (мальчики). Как же он сразу не догадался, что жюри – это те самые подростки, которые глазели на него у бассейна? Как на экскурсии, они гуськом заходят в теплицу, которая прежде была приватной трапезной Артура Лишь, а теперь кишит официантами и незнакомыми людьми. Прекрасные барышни материализуются снова и знакомят его с другими финалистами. Его уверенность в себе тает на глазах. Самый молодой среди них – долговязый небритый итальянец по имени Риккардо в солнечных очках, джинсах и футболке, обнажающей татуировки в виде японских карпов на руках. Трое других намного старше: гламурная дама с белоснежной шевелюрой, в белой хлопковой тунике и золотых браслетах для отпугивания злых критиков – это Луиза; мультяшного злодея с налетом седины у висков, усами-карандашом, очками в черной оправе и неодобрительным взглядом зовут Алессандро; а финский гном, румяный и златокудрый, просит называть его Харри, хотя на обложках его книг написано что-то другое. Их произведения – это исторический роман о Сицилии, переложение «Рапунцель» в реалиях современной России, восьмисотстраничный роман о последней минуте умирающего в Париже и выдуманная история жизни святой Марджори. Лишь никак не сопоставит авторов с их творениями; что написал молодой итальянец: роман об умирающем или «Рапунцель»? Определить невозможно. Все его соперники – страшные интеллектуалы. Лишь сразу понимает: у него ни единого шанса.

– Я читала вашу книгу, – говорит Луиза. Левым глазом она пытается сморгнуть чешуйку туши для ресниц, а правым заглядывает ему в самое сердце. – Она перенесла меня в неизведанные края. Я представила Джойса в открытом космосе.

Финн едва сдерживает смех.

Мультяшный злодей замечает:

– Он бы там долго не протянул.

– «Портрет художника в космосе»! – говорит наконец финн и, прикрыв рот рукой, трясется в приступе беззвучного хохота.

– Я ее не читал, но… – говорит татуированный итальянец, сунув руки в карманы и переступая с ноги на ногу. Остальные ждут продолжения. Но на этом все. За спиной у них в зал заходит Фостерс Лансетт, низенький, большеголовый, пропитанный горем, будто пудинг – ромом. И, возможно, также пропитанный ромом.

– У меня ни единого шанса, – вот все, что в силах вымолвить Лишь. Победитель получит весьма щедрую сумму в евро и костюм, сшитый на заказ в туринском ателье.

– Кто знает? – говорит Луиза, всплеснув руками. – Выбор за этими школьниками! Кто знает, что им по душе? Любовные истории? Убийства? Если убийства, то Алессандро всех нас заткнет за пояс.

Злодей поднимает одну бровь, затем другую.

– В юности я читал все самое претенциозное. Камю, и Турнье, и Кальвино. Я терпеть не мог книги с сюжетом.

– И ты ничуть не изменился, – шутливо упрекает его Луиза, на что он пожимает плечами. Когда-то давно, чувствует Лишь, у этих двоих был роман. Они переключаются на итальянский, и начинается то, что звучит как перепалка, а на деле может оказаться чем угодно.

– Здесь кто-нибудь говорит по-английски? Сигареты не найдется? – подает голос Лансетт, глядя на их компанию из-под нахмуренных бровей. Молодой итальянец тут же вынимает из кармана джинсов пачку и достает слегка приплюснутую сигарету. Лансетт с опаской оглядывает ее и принимает.

– Это вы финалисты? – спрашивает он.

– Угадали, – говорит Лишь, и, услышав американскую речь, Лансетт поворачивается к нему.

– Эти сборища – полное говно, – говорит он, в отвращении закрывая глаза.

– Вы, наверное, часто на них бываете, – слышит собственный голос Лишь.

– Нет. И ни разу не побеждал. Они устраивают эти жалкие петушиные бои, потому что у самих таланта ни на грош.

– Ну как же ни разу? На этой премии вам достался главный приз.

Фостерс Лансетт вперяется в Лишь взглядом, закатывает глаза, резко разворачивается и уходит курить.

Следующие два дня обитатели гольф-курорта передвигаются стаями – подростки, финалисты, престарелый комитет премии. Они улыбаются друг другу с разных концов аудиторий или ресторанов и мирно обходят друг друга на фуршетах, но никогда не сидят вместе, никогда не общаются, один только Фостерс Лансетт свободно перемещается между группами, как пронырливый волк-одиночка. Лишь чертовски неловко от того, что подростки видели его в исподнем, и теперь, если они рядом, он в бассейн ни ногой; его престарелое тело внушает ужас, он уверен в этом и не вынесет осуждения (хотя на самом деле он всегда так трясся над своей фигурой, что почти не растерял студенческой стройности). Спа-центр он тоже обходит стороной. А потому извлекаются старые добрые эспандеры, и каждое утро со всей лишьнианской прытью он исполняет «героев» и «дровосеков» из давно утраченного пособия (между прочим, посредственного перевода с итальянского), каждый день занимаясь все меньше и меньше, асимптотически стремясь к нулю.

Их дни расписаны по часам. Для них устраивают ланч al fresco[42]42
  На свежем воздухе (ит.).


[Закрыть] на залитой солнцем городской площади, где не один и не два, а добрый десяток итальянцев советуют ему намазать солнцезащитным кремом розовеющее лицо (ну разумеется, он намазал лицо кремом, к тому же что они вообще знают со своей роскошной бронзовой кожей?). Дальше по программе лекция Фостерса Лансетта об Эзре Паунде[43]43
  Эзра Паунд (1885–1972) – американский поэт, переводчик, критик, редактор, один из основоположников модернизма.


[Закрыть], посреди которой озлобленный старикан закуривает электронную сигарету с зеленым огоньком; в Пьемонте такие в новинку, и журналисты гадают, уж не курит ли он местную марихуану. Затем следуют бесконечные интервью со старомодными матронами, укутанными в лиловый лен («Извините, мне нужен interprete[44]44
  Переводчик (ит.).


[Закрыть], я не понимаю ваш американский акцент»), которые задают ему высокоинтеллектуальные вопросы о Гомере, Джойсе и квантовой физике. Лишь, никогда не попадавший на радар американской прессы, а потому совершенно не привыкший к серьезным вопросам, строит из себя балаганную фигуру и отказывается философствовать на темы, которые выбрал предметом своих книг именно потому, что их не понимает. Матроны уходят в приподнятом настроении, но с пустыми руками. На другом конце вестибюля журналисты хохочут над остротами Алессандро: он явно умеет себя подать. В довершение всего их два часа везут на автобусе в какой-то старинный монастырь в горах. Когда Лишь спрашивает о розовых кустах на виноградниках, Луиза объясняет, что розы предостерегают о надвигающихся болезнях.

– Роза гибнет первой, – говорит она, подняв палец. – Как птица… Как там у вас говорят?

– Канарейка в шахте.

– Sì. Esatto[45]45
  Да. Точно (ит.).


[Закрыть].

– Или как поэт в латиноамериканской стране, – проводит параллель Лишь. – Новый режим всегда убивает их первыми.

Триптих эмоций на ее лице: сначала удивление, потом коварная ухмылка сообщницы и, наконец, чувство стыда – то ли за мертвых поэтов, то ли за них самих, то ли за все вместе.

Впереди церемония награждения.

* * *

Когда в девяносто втором раздался тот судьбоносный звонок, Лишь был дома. «Срань господня!» – донеслось из спальни, и Лишь кинулся на подмогу, решив, что Роберт ушибся или поранился (он крутил с физическим миром опасный роман, притягивая столы, стулья, ботинки, точно электромагнит). Роберт сидел на кровати в старой футболке и со сдвинутыми на лоб очками в черепаховой оправе, вперив грустный взгляд бассета в вудхаузовское полотно с обнаженным Лишь. На коленях у него лежал телефон, под боком – газета, над которой опасно зависла рука с сигаретой.

– Звонили из Пулитцеровского комитета, – произнес он ровным голосом. – Представляешь, я все эти годы неправильно его называл.

– Тебе дали премию?

– Он не Пули́тцеровский, а Пу́литцеровский. – Роберт обвел комнату взглядом. – Срань господня, Артур, мне дали премию.

Само собой, это нужно было отметить, и тем же вечером вся старая компания – Леонард Росс, Отто Хэндлер, Франклин Вудхауз, Стелла Барри – ввалилась в хижину на Вулкан-степс и принялась похлопывать Роберта по плечу; Лишь еще никогда не видел его таким застенчивым в кругу друзей и одновременно – таким гордым и счастливым. Роберт уткнулся лицом в плечо высокого, линкольноподобного Росса, а тот потер ему голову, словно бы на удачу, а скорее всего – потому что так они делали в молодости. Они смеялись и болтали об этом без умолку – о том, какими они были в молодости, – а Лишь слушал и дивился, ведь ему они уже тогда казались старыми. Они пили кофе из потертого металлического термопота, потому что к тому времени почти все, включая Роберта, завязали с алкоголем; кто-то на пару с кем-то раскуривал косяк. Лишь вернулся к своей прежней роли восхищенного наблюдателя. В какой-то момент его заприметила Стелла и двинула к нему своей журавлиной походкой; она была костлявой и угловатой; эта высоченная, некрасивая женщина так грациозно и самоуверенно воспевала свои недостатки, что в глазах Лишь они превратились в достоинства. «Я слышала, ты теперь тоже пишешь, – проскрипела она. Затем глотнула вина из его бокала и с озорным огоньком в глазах добавила: – Вот тебе мой единственный совет: не получай никаких премий». Сама она, разумеется, получила уже не одну, а когда попала в «Уортоновскую антологию поэзии», обессмертила себя навеки. И вот она, подобно Афине, сходит с небес, чтобы помочь юному Телемаху. «Получишь премию – и тебе конец. Будешь до конца жизни читать лекции. Больше ни строчки не напишешь. – Она постучала ногтем по его груди. – Не получай никаких премий». Потом клюнула его в щечку и ушла.

Это была последняя встреча школы Русской реки.

Церемония проходит не в монастыре, где продается мед местных пчел-затворниц, а в актовом зале, который власти Пьемонта за неимением у священной обители собственного подземелья выстроили в скале прямо под монастырем. Заняв отведенные им места в зале (где сквозь открытую заднюю дверь виднеются сгущающиеся тучи), подростки взирают на происходящее с монашеской покорностью и печатью молчания на устах. Престарелый комитет рассаживается вокруг поистине королевского стола, тоже в молчании. Говорить будет симпатичный итальянец (выясняется, что это мэр); когда он поднимается на сцену, раздается раскат грома; выключается микрофон; выключается свет. По залу прокатывается «А-а-а!». Сосед Лишь, молодой писатель, до сих пор не проронивший ни слова, наклоняется к нему и говорит: «Сейчас кого-то убьют. Интересно, кого?» «Фостерса Лансетта», – шепчет Лишь и только потом понимает, что знаменитый британец сидит позади них.

Загорается свет: никого не убили. Из потолка шумно выдвигается экран для проектора, и его, как полоумного родственника, блуждающего по дому, отправляют обратно. Церемония продолжается, мэр обращается к публике по-итальянски, и под эти медовые, переливчатые, бессмысленные звуки клавикорда мысли Артура Лишь, подобно космонавту в открытом космосе, дрейфуют к астероидному поясу его собственных треволнений. Ибо ему здесь не место. Получив приглашение, он сразу подумал, что это полный абсурд, но из Сан-Франциско все мероприятие казалось таким абстрактным, таким удаленным во времени и пространстве, что он не раздумывая включил его в план побега. Однако теперь, когда пот крапинками темнеет на его белой рубашке и поблескивает в редеющих волосах, он понимает, что все это неправильно. Не он ошибся с машиной; машина ошиблась с ним. Теперь он понимает: это не какой-нибудь там абсурдный итальянский конкурс, над которым можно посмеяться в компании друзей; тут все по-настоящему. Престарелые судьи в жемчугах; подростки на скамье присяжных; раздраженные и дрожащие от нетерпения финалисты; даже Фостерс Лансетт, проделавший долгий путь, написавший длинную речь и заправивший электронную сигарету, а заодно и прохудившийся бак любезностей, – все они настроены совершенно серьезно. Это не игра. Вовсе нет. Это чудовищная ошибка.

Пока мэр щебечет по-итальянски, в голову Лишь закрадывается подозрение: а вдруг все дело в трудностях, а точнее – как бы это сказать – в легкостях перевода? Вдруг переводчица его романа (Джулиана Монти ее звать) – непризнанный гений, чье поэтическое дарование превратило его корявый английский в головокружительный итальянский? В Америке его книга прошла незамеченной, всего пара рецензий и ни одного запроса на интервью (по словам издателя: «Осенью всегда затишье»), но здесь, в Италии, его воспринимают всерьез. А на дворе, между прочим, осень. Не далее как сегодня утром ему показали статьи о премии в итальянских газетах, включая «Репубблику», «Коррьере делла сера», всякие местные вестники и даже католическую прессу, со страниц которых – в синем костюме – он взирал на читателей с безыскусной сапфировой тревогой, с которой смотрел на Роберта в тот день на пляже. Но вместо него на снимках должна быть Джулиана Монти. Эту книгу написала она. Переписала, перекроила, переплюнула самого автора. Он знает, что такое гений. Гений будил его по ночам, когда мерил шагами комнату; он готовил гению кофе, и завтрак, и сэндвичи с ветчиной, и чай; он видел гения голым, а гений видел голым его; он успокаивал гения, когда гений впадал в панику; он забирал штаны гения из швейной мастерской и гладил перед публичными чтениями его рубашки. Ему знаком каждый дюйм тела гения, он знает его запах и какой он на ощупь. Фостерс Лансетт, разместившийся сзади по диагонали, точно шахматный конь, и способный битый час рассуждать об Эзре Паунде, – вот он гений. Алессандро с усами диснеевского злодея, элегантная Луиза, псих из Финляндии, татуированный Риккардо: возможно, они тоже гении. И как только до этого дошло? Какой бог не пожалел времени, чтобы подготовить это персональное унижение: выписать из-за океана мелкого романиста, чтобы тот каким-то седьмым чувством ощутил свою ничтожность? Жюри из старшеклассников! У него над стулом случайно не повесили ведро с кровью, которое в нужный момент опрокинется на его ярко-синий костюм?[46]46
  Лишь вспоминает сцену из романа Стивена Кинга «Кэрри»: когда главную героиню объявляют королевой выпускного бала, на нее опрокидывается ведро со свиной кровью.


[Закрыть] Здесь точно актовый зал, а не подземелье для пыток? Это либо ошибка, либо ловушка, либо и то, и другое. Но деваться некуда.

Артур Лишь покинул зал, не покидая его пределов. Теперь он стоит перед зеркалом у себя в спальне и завязывает галстук-бабочку. Сегодня он пойдет на вручение премии «Уайльда и Стайн». На мгновение он задумывается, представляя, что скажет, когда возьмет главный приз, и его лицо озаряет блаженная улыбка. Троекратный стук в дверь и скрежет ключа в замочной скважине. «Артур!» Лишь одергивает пиджак и себя самого. «Артур!» Из-за угла выходит Фредди в своем парижском костюме (таком новеньком, что еще карманы не распороты) и достает из-за пазухи маленькую коробочку. В ней подарок: галстук-бабочка в горошек. Теперь нужно развязывать старый и завязывать новый. Фредди смотрит на его отражение в зеркале. «Что скажешь, когда возьмешь главный приз?»

И еще: «Думаешь, это любовь, Артур? Нет, это не любовь». Гневная тирада Роберта в номере нью-йоркского отеля перед Пулитцеровской премией. Высокий и поджарый, как в день их знакомства, стоит у окна в ярком дневном свете; поседел, конечно, лицо состарилось («Я что твоя потасканная книжка»), но, как и прежде, воплощение изящества и интеллектуальной ярости. «Награды – это не любовь. Потому что люди, которые с тобой не знакомы, не могут тебя любить. Победители расписаны вплоть до Судного дня. Им нужны определенные типажи, и если ты подходишь, что же, значит, тебе повезло! Это все равно что мерить костюм с чужого плеча. Это не любовь, а везение. Впрочем, везение – не такая уж плохая штука. Волей судеб мы с тобой сегодня в центре всей красоты[47]47
  Измененная цитата из стихотворения ключевой фигуры Нью-Йоркской школы Фрэнка О’Хары (1926–1966) «Autobiographia Literaria»: «И вот теперь я центр всей красоты! / Пишу эти стихи! / Вообразите!»


[Закрыть]. Лучше смотреть на это так. И я не говорю, что мне не хочется лавров, – хочется, как бы жалко это ни прозвучало. Мы, нарциссы, жалкие создания. Какой ты красавчик в этом костюме. И зачем тебе сдался мужчина за пятьдесят? А, знаю, ты любишь готовый продукт. Ты не хочешь собирать ожерелье по бусинам. Давай-ка выпьем на дорожку шампанского. Я знаю, что еще только полдень. Завяжи мне бабочку. Я вечно забываю, как это делается, потому что знаю, что ты никогда не забудешь. Награды – это не любовь. Любовь – это то, что у нас с тобой. Как писал Фрэнк: “Стоит летний день, и больше всего на свете мне нужно быть нужным”»[48]48
  Из стихотворения Фрэнка О’Хары «Гомосексуальность».


[Закрыть].

Новый раскат грома выдергивает Лишь из раздумий. Но это не гром; это аплодисменты, это молодой писатель дергает его за рукав. Потому что Артур Лишь победил.