Текст книги "Лишь"

Мюлуз, как выяснилось, расположен на границе с Германией, неподалеку от Страсбурга. Каждый год там устраивают дивный праздник урожая, на который он опоздал, и чудесную рождественскую ярмарку, до которой еще далеко. Ноябрь – межсезонье: неприметная средняя сестра. Приехал он поздно вечером, и его сразу отвели в гостиницу, удачно расположенную прямо на территории вокзала, и город показался ему мрачным, а дома – сгорбленными. В его номере, похоже, ничего не меняли с семидесятых. Лишь долго штурмовал желтый пластиковый комод, но в конце концов вынужден был отступить. В ванной слепой сантехник перепутал краны с горячей и холодной водой. Окна номера выходили на круглую площадь, вымощенную кирпичом, точь-в-точь пицца «Пеперони», которую свистящий ветер бесконечно приправлял сухой листвой. В конце турне, утешал он себя, к нему хотя бы приедет Фредди, и они на недельку задержатся в Париже.

Его сопровождающая, стройная красавица алжирских кровей по имени Амели, не могла и двух слов связать по-английски; оставалось только догадываться, почему ее взяли на эту должность. И все же по утрам – в дивных вязаных свитерах, с улыбкой – она встречала его в вестибюле гостиницы и доставляла в местную библиотеку; днем, когда его возили на мероприятия, ездила на заднем сидении, а по вечерам доставляла его домой. Где жила она сама, было загадкой. Как и то, зачем ее к нему прикомандировали. Неужели, чтобы он с ней спал? Коли так, его книги плохо перевели. Библиотекарь вполне сносно говорил по-английски, но нес на себе печать неведомой скорби; под осенним дождем его бледная лысая голова словно размывалась и обесцвечивалась. Библиотекарь отвечал за его график; в первой половине дня Лишь выступал в какой-нибудь школе, во второй – в какой-нибудь библиотеке, а в промежутке его иногда возили в какой-нибудь монастырь. До этого он никогда не задумывался, что подают во французских школьных столовых; так стоило ли удивляться при виде заливного с маринованными огурцами? Красивые дети задавали чудесные вопросы на чудовищном английском, на манер кокни проглатывая «эйч»; Лишь любезно отвечал, и девочки хихикали. У него просили автограф, как у настоящей звезды. Ужинал он в библиотеках, зачастую в единственном месте со столами и стульями – детском зале. Вообразите: высокий Артур Лишь втиснулся за детский столик и ждет, пока ему развернут бутерброд с паштетом. В одной библиотеке для него испекли «американские сладости», на поверку оказавшиеся маффинами с отрубями. Чуть позже: он читал вслух для шахтеров, а те задумчиво слушали. О чем все только думали? Кто догадался послать писателя-гея среднего полета к французским шахтерам? Финли Дуайер наверняка каждый вечер срывал овации перед бархатным занавесом где-нибудь на Ривьере. Здесь же: мрачные небеса и мрачные судьбы. Вот и Артур Лишь помрачнел. Дни становились всё пасмурнее, шахтеры – всё угрюмее, хандра его – всё чернее. Он не воспрянул духом, даже обнаружив в Мюлузе гей-бар; жалкая темная комнатушка, горстка «любителей абсента»[88]88
  Отсылка к картине Эдуарда Мане «Любитель абсента» (ок. 1859).


[Закрыть] и вывеска «Фортуна», иронию которой он не оценил. Когда Лишь исполнил свой служебный долг, духовно обогатив каждого шахтера Франции, и вернулся поездом в Париж, Фредди уже прилетел из Нью-Йорка и спал в номере прямо в одежде поверх простыней. Лишь бросился к нему в объятия и глупейшим образом разрыдался. «Ой, привет, – сонно протянул молодой человек. – Что случилось?»

На Финли фиолетовый костюм и черная бабочка.

– Как давно это было, Артур? Наше с вами путешествие?

– Ну, если помните, нам так и не довелось попутешествовать вместе.

– Года два назад, не меньше! И с вами, кажется, был… прехорошенький молодой человек.

– Ну, я…

Подходит официант с подносом, и оба они берут по бокалу. Едва не расплескав шампанское, Финли улыбается официанту; похоже, он пьян.

– Мы и разглядеть-то его толком не успели. Дайте-ка вспомнить… – И тут Финли драматично восклицает, точно в старом кино: – Красные очки! Темные кудри! Он тут, с вами?

– Нет. Он и тогда, в общем-то, был не со мной. Он просто всегда мечтал увидеть Париж.

Финли ухмыляется. А потом, заметив обновки нашего героя, озадаченно сдвигает брови.

– Где вы…

– Куда вас отправили? – интересуется Лишь. – Я что-то не припомню. Не в Марсель случайно?

– Нет, на Корсику! Как же там было тепло и солнечно! И люди такие радушные. И конечно, помогло, что я знаю язык. Я питался одними морепродуктами. А вас куда послали?

– Я держал оборону на линии Мажино[89]89
  Французские укрепления и заграждения на границе с Германией, построенные в годы, предшествующие Второй мировой войне.


[Закрыть].

– А что теперь привело вас во Францию? – спрашивает Финли, потягивая шампанское.

Почему всем вдруг стал интересен бедный маленький Артур Лишь? Раньше до него никому не было дела. Такие, как Финли, ни в грош его не ставили, для них он был как вторая «а» в слове «кваалюд».

– Я путешествую вокруг света.

– Le tour du monde en quatre-vingts jours[90]90
  «Вокруг света за восемьдесят дней» (фр.).


[Закрыть], – мурлычет Финли, щурясь в потолок. – А где же ваш Паспарту?

Лишь отвечает:

– Я один. Я путешествую один. – Он опускает взгляд и видит, что его бокал пуст. Похоже, он тоже пьян.

Что до Финли Дуайера, так тот едва стоит на ногах. Он хватается за книжную полку и, глядя Лишь прямо в глаза, говорит:

– Я читал вашу последнюю книгу.

– Как это мило.

Он наклоняет голову, глядя на Лишь поверх очков.

– Как удачно мы встретились, Артур. Я хочу кое-что вам сказать. Могу я кое-что вам сказать?

Лишь готовится принять удар, будто сейчас его захлестнет гигантская волна.

– Вы не спрашивали себя, почему вам никогда не присуждают награды?

– Время и случай?[91]91
  Снова см. Екклесиаст 9:11: «И еще кое-что я видел под солнцем: не обязательно в беге побеждают быстрые, а в битве – храбрые, не всегда у мудрых есть хлеб, а у разумных – богатство, как не всегда образованные пользуются благосклонностью, потому что все зависит от времени и случая».


[Закрыть]

– Почему гей-пресса не освещает ваши романы?

– Не освещает?

– Не освещает, Артур, не притворяйтесь, что не заметили. Вы не принадлежите к традиции.

Лишь собирается ответить, что, по ощущениям, очень даже подлежит экстрадиции, представляя, как его, мелкого романиста почти пятидесяти лет, берут под стражу и выдают американским властям, – а потом до него доходит, что Финли сказал «традиция». Он не принадлежит к традиции.

– К какой традиции? – булькает он.

– К традиции гей-литературы. Той, которую преподают в университетах. – Финли явно теряет терпение. – Уайльд и Стайн… Ну, и… я сам.

– И как там, в традиции? – спрашивает Лишь, продолжая думать об экстрадиции. Затем, предвосхищая следующий удар, говорит: – Видно, я плохой писатель.

Финли отмахивается от этой мысли, а возможно, от крокетов с лососем, которые предлагает им официант.

– Нет, Артур. Вы превосходный писатель. Ваш «Калипсо» просто шедевр. Очень красивый роман. Я был в восторге.

Лишь в недоумении. Он перебирает свои слабости. Слишком велеречиво? Слишком пронзительно?

– Может, я слишком стар? – предполагает он наконец.

– Артур, нам всем за пятьдесят. Дело не в том, что вы…

– Постойте, я еще…

– …плохой писатель. – Финли делает эффектную паузу. – А в том, что вы плохой гей.

Лишь нечего на это ответить; атака пришлась на незащищенный фланг.

– Наш долг – показывать людям красоту нашего мира. Мира однополой любви. Но в ваших книгах герои страдают без воздаяния. Не будь я уверен в обратном, я бы подумал, что вы республиканец. «Калипсо» – красивый роман. Красивый и грустный. Но сколько же в нем ненависти к себе! Герой попадает на остров и много лет живет там с другим мужчиной. А потом берет и уплывает обратно к жене! Это никуда не годится. Подумайте о нас. Вы должны вдохновлять нас, Артур. От вас ждут большего. Вы уж простите, но кто-то должен был это сказать.

– Плохой гей? – повторяет Лишь, обретя наконец дар речи.

Облокотившись на книжную полку, Финли поглаживает фолиант.

– Не я один так считаю. Вы уже стали притчей во языцех.

– Но… Но… Но это же странствия Одиссея, – говорит Лишь. – В конце он возвращается к Пенелопе. Такой сюжет.

– Не забывайте, откуда вы, Артур.

– Камден, штат Делавэр.

Финли касается его руки, и Лишь вздрагивает, будто его ударило током.

– Вы пишете о том, что у вас на душе. Как и все мы.

– Мне что, устроили гей-бойкот?

– Увидев вас сегодня, я решил, что не буду молчать. Никто другой не удосужился вот так по-дружески… – Он улыбается и повторяет: – Вот так по-дружески с вами поговорить.

Лишь чувствует, как его губы складываются в слово, которое он не хочет, но по коварной шахматной логике беседы вынужден произнести:

– Спасибо.

Финли берет фолиант с полки, открывает на первой странице и ныряет в толпу. Возможно, книга посвящена ему. Фарфоровая люстра, расписанная синими херувимчиками, свисает с потолка, отбрасывая больше тени, чем света. Лишь стоит под ней, чувствуя, как уменьшается, точно Алиса в Стране чудес; скоро он сможет пройти в любую дверь, вот только в какой сад? В Сад плохих геев, о котором он даже не подозревал. Все это время он считал себя просто плохим писателем. Плохим любовником, плохим другом, плохим сыном. Оказывается, все куда хуже; у него плохо получается быть самим собой. Глядя, как в другом конце зала Финли Дуайер развлекает хозяйку, он думает: «Я хотя бы высокий».

После Мюлуза все складывалось далеко не идеально. Трудно заранее знать, какой из человека выйдет попутчик, и поначалу Фредди и Лишь расходились во всем. Хотя в нашей истории Лишь показал себя эдакой перелетной птицей, на самом деле вдали от дома он всегда был раком-отшельником в заемной раковине: любил хорошенько изучить какую-нибудь одну улицу, одно кафе, один ресторан, любил, когда официанты, и хозяева, и гардеробщицы знали его в лицо, а потом, вернувшись на родину, нежно вспоминал о своем временном пристанище как о втором доме. Фредди был его противоположностью. Он хотел увидеть все. Наутро после их ночного воссоединения – когда мюлузские муки одного и акклиматизация другого привели к сонному, но в целом неплохому сексу – Фредди предложил объехать весь Париж на туристическом автобусе! Лишь содрогнулся от ужаса. Фредди сидел в толстовке на краешке постели; вид у него был безнадежно американский. «Да нет же, будет здорово, мы посмотрим и Нотр-Дам, и Эйфелеву башню, и Лувр, и Помпиду, и ту арку на Шанз-Эли… Эли…» Лишь не хотел даже слушать об этом; какой-то иррациональный страх подсказывал ему, что, окажись он в толпе туристов, идущей за огромным золотым флагом, его обязательно увидит кто-то из знакомых. «Ну и что?» – сказал Фредди. Но Лишь был непреклонен. По его настоянию они всюду ездили на метро или ходили пешком; обедали в закусочных, а не в ресторанах; мать сказала бы, что он унаследовал это от отца. Вечером они приходили домой раздраженные и обессилевшие, с полными карманами billets; и, только сбросив с себя роли генерала и рядового, могли допустить хотя бы мысль о близости. Но Фредди повезло: Лишь подхватил грипп.

Ухаживая за Бастьяном тогда, в Берлине, он вспоминал себя самого.

Все было как в тумане. Долгие дни в стиле Пруста, на полу – золотая лента света, сбежавшая пленница задернутых портьер. Долгие ночи в стиле Гюго, гулкий смех в колокольне его головы. Все смешалось в его сознании: озабоченное лицо Фредди, рука Фредди у него на лбу, на щеке; врачи, изъясняющиеся по-французски, смятение Фредди, потому что единственный переводчик стонет на смертном одре; Фредди с чаем и тостами – для него; Фредди в блейзере и шарфике – вылитый парижанин – грустно машет с порога; Фредди в постели, в отключке, от него пахнет вином. Он сам: смотрит в потолок и гадает, что же вращается, вентилятор или комната, совсем как средневековые мыслители, задававшиеся тем же вопросом в отношении неба и земли. И обои с попугаями, воровато выглядывающими из-за ветвей акации. Той самой гигантской шелковой акации из его детства в Делавэре! Он сидит на этой акации и смотрит на задний двор дома, на мамин оранжевый платок. Сидит в объятиях ветвей и ароматных розовых сьюзовских цветов[92]92
  Доктор Сьюз (1904–1991) – американский детский писатель, иллюстратор и мультипликатор.


[Закрыть]. Он забрался очень высоко для малыша трех или четырех лет, и мама зовет его по имени. Ей и в голову не придет искать его на дереве, он тут совсем один, и страшно собой доволен, и немного побаивается. Сверху падают продолговатые листья. Они ложатся на его бледные ручки, а мама зовет его по имени, по имени, по имени. Артур Лишь подвигается вдоль ветки, чувствуя ладонями гладкую кору…

– Артур! Проснулся? Выглядишь получше! – Над ним склонился Фредди в банном халате. – Ну как ты?

Лишь раскаивался. В том, что сначала был генералом, а потом – раненым бойцом. Узнав, что прошло всего три дня, он страшно обрадовался. У них еще уйма времени.

– А я всюду уже побывал.

– Правда?

– Но могу сходить с тобой в Лувр, если хочешь.

– Нет-нет, так даже лучше. Льюис рассказал мне об одном ателье. Думаю, ты заслужил подарок.

На рю дю Бак дела идут из рук вон плохо. Выслушав все о своих литературных преступлениях, Лишь отправился на поиски Александра, но тот так и не объявился; вдобавок либо с муссом что-то не так, либо у него слабый желудок. Ясно одно: пора идти; свадебных сплетен он не переварит. Тем более что через пять часов у него самолет. Высматривая в море черных платьев хозяйку, он замечает возле себя мужчину с тарелкой лосося с кускусом. Густой загар, улыбка на лице. Испанец-шантажист.

– Вы друг Александра? Меня зовут Хавьер.

Золотисто-зеленые глаза. Прямые черные волосы с пробором посередине, заправленные за уши.

Лишь не отвечает; ему вдруг стало жарко, он чувствует, что краснеет. Возможно, все дело в шампанском.

– И вы американец! – добавляет мужчина.

Лишь только гуще заливается краской.

– Как… как вы узнали? – ошеломленно бормочет он.

Испанец окидывает его взглядом с головы до ног.

– Вы одеты как американец.

Лишь смотрит на свои льняные брюки, на живописно состаренную куртку. Он понимает, что подпал под обаяние портного, как столь многие его соотечественники; что спустил целое состояние, чтобы выглядеть как парижанин, хотя настоящие парижане так не одеваются. Надо было надеть синий костюм.

– Я Артур. Артур Лишь. Друг Александра; он меня пригласил. Но сам, видно, уже не придет.

Испанец подходит поближе и поднимает голову; ростом он уступает Артуру Лишь.

– Он всегда приглашает, Артур. Но никогда не приходит.

– Вообще-то я собирался уходить. Я тут никого не знаю.

– Нет, не уходите! – Хавьер, кажется, понял, что сказал это слишком громко.

– Скоро у меня самолет.

– Артур, останьтесь на минуту. Я тоже никого здесь не знаю. Видите вон ту парочку? – Он кивает в сторону женщины в черном платье с открытой спиной и мужчины во всем сером с большой хамфрибогартовской головой. Они стоят бок о бок и разглядывают картину. Ее светлые волосы, собранные в пучок на затылке, переливаются при свете лампы. Хавьер заговорщически улыбается; непослушная прядка спадает ему на лоб. – Я сейчас с ними беседовал. Мы все только что познакомились, но я очень быстро… почувствовал… что я третий лишний. Поэтому я пришел сюда. – Хавьер заправляет прядку за ухо. – Эту ночь они проведут вместе.

Лишь смеется и спрашивает, уж не сами ли они ему об этом доложили.

– Нет, но… Посмотрите на их движения. Их руки соприкасаются. Он что-то шепчет ей. Но здесь не шумно. Ему незачем к ней льнуть. Я им только мешал.

В этот момент Хамфри Богарт кладет руку женщине на плечо и показывает на картину, что-то объясняя. Его губы почти касаются ее уха, выпроставшиеся прядки колышутся от его дыхания. Теперь сомнений быть не может: эту ночь они проведут вместе.

Лишь переводит взгляд на Хавьера, а тот пожимает плечами, мол, ничего не попишешь.

– И поэтому вы пришли сюда.

– Не только поэтому, – говорит Хавьер, глядя ему в глаза.

Лишь купается в теплых лучах комплимента. Хавьер продолжает на него смотреть. С минуту они молчат; время растягивается, словно бы зевая. Следующий ход – за ним. Он помнит, как в детстве они с другом трогали на спор горячие предметы. Тишина разбивается вместе с бокалом, который Финли Дуайер уронил на плиточный пол.

– Куда летите? В Америку? – спрашивает Хавьер.

– Нет. В Марокко.

– А-а! Оттуда родом моя мать. Дайте угадаю: Марракеш, Сахара, Фес? Это стандартный маршрут. – Неужели Хавьер ему подмигнул?

– Что ж, похоже, я стандартный турист. Но разве честно, что вы видите меня насквозь, а сами остаетесь загадкой?

Снова подмигивание.

– Вовсе нет. Вовсе нет.

– Я знаю только, что ваша мать из Марокко.

Эротичное и весьма продолжительное подмигивание.

– Прошу прощения, – говорит Хавьер, нахмурившись.

– Я люблю загадки, – как можно чувственнее произносит Лишь.

– Прошу прощения, мне что-то в глаз попало.

Хавьер хлопает ресницами, как птица крыльями. Из краешка его глаза струятся слезы.

– У вас все в порядке?

Стиснув зубы, Хавьер жмурится и трет глаз.

– Мне так неловко. Это новые линзы. Они французские и вызывают раздражение.

Лишь не отпускает очевидную шутку. Он встревоженно наблюдает за Хавьером. В одном романе он прочел, как извлечь соринку из глаза кончиком языка. Но слишком уж это интимно, даже интимнее поцелуя. А может, и вовсе придумка автора.

– Вынул! – восклицает Хавьер, потрепыхав напоследок ресницами. – Я свободен.

– Ко всему французскому рано или поздно притираешься.

У Хавьера пунцовое лицо, слипшиеся ресницы, правая щека блестит от слез. Он мужественно улыбается. Переводит дыхание. У него такой вид, будто он долго сюда бежал.

– Вот я уже и не такой загадочный! – говорит Хавьер с натужным смешком, опираясь ладонью на стол.

Лишь хочет его поцеловать; обнять покрепче и никому не давать в обиду. Вместо этого, сам того не ожидая, он накрывает руку Хавьера своей. Она до сих пор влажная от слез.

Хавьер поднимает на него золотисто-зеленые глаза. Он совсем близко, Лишь вдыхает апельсиновый запах его бриолина. На мгновение они застывают, словно композиция en biscuit. Глаза в глаза, рука поверх руки. Этот момент будет жить вечно. Затем оба отступают. Артур Лишь весь красный, как бутоньерка выпускницы. Со вздохом Хавьер отводит взгляд.

– А вам случайно не доводилось, – спрашивает Лишь, прерывая мучительное молчание, – иметь дело с такс-фри?

Стены комнаты – до которой им нет дела – обиты тканью в зеленую полоску и увешаны эскизами, или, как их еще называют, кроки́, для большой картины: тут – рука, там – рука с пером, там – вздернутое женское личико. Над каминной полкой – законченная работа: женщина, в задумчивости занесшая перо над бумагой. От пола до потолка тянутся книжные полки, и при желании по соседству с романом Х. Х. Х. Мандерна о роботе Пибоди Лишь нашел бы сборник американских рассказов, куда – какой поворот! – попал и он сам. Хозяйка эту книгу не читала; она сохранила ее в память об интрижке с одним из авторов. Два тома Робертовых стихов двумя полками выше она прочла, однако не подозревает, что кто-то из гостей с ним знаком. И вот на книжной полке влюбленные встретились снова. Тем временем солнце уже зашло, а Лишь придумал, как перехитрить европейскую систему налогообложения.

Его очаровательный смех задом наперед: «АХ-ах-ах-ах!»

– По пути сюда, – рассказывает Лишь, отдавшись во власть винных паров, – я зашел в музей Орсе.

– Дивный музей, – отзывается Хавьер.

– Меня очень тронули деревянные скульптуры Гогена. Но вдруг ни с того ни с сего – Ван Гог. Три автопортрета. Я подошел к одному из них; он был защищен стеклом. Я увидел свое отражение. И подумал: господи. – Лишь качает головой, его зрачки расширяются, когда он заново переживает этот миг. – Господи, я вылитый Ван Гог.

Хавьер смеется, рука взметнулась ко рту.

– Не считая ушей.

– Я подумал, что сошел с ума, – продолжает Лишь. – Но… я уже пережил его больше чем на десяток лет!

Хавьер склонил голову набок, кокер-испаниель.

– Артур, сколько тебе лет?

Вздох.

– Сорок девять.

Хавьер придвигается поближе, чтобы лучше его рассмотреть; от него пахнет сигаретами и ванилью, как от бабушки Лишь.

– Забавно. Мне тоже сорок девять.

– Быть не может, – изумляется Лишь. На лице Хавьера ни единой морщинки. – Я думал, тебе и сорока нет.

– Это ложь. Но красивая ложь. Ты тоже не выглядишь на свой возраст.

– Через неделю мне пятьдесят, – улыбается Лишь.

– Правда, странно стоять на пороге пятидесятилетия? Мне кажется, я только понял, как быть молодым.

– Вот-вот! Это как последний день в чужой стране. Ты наконец-то разобрался, где заказывать кофе, куда пойти выпить, где подают хороший стейк. А назавтра тебе уезжать. И ты уже никогда не вернешься.

– Как метко ты все описал.

– Я писатель. Я умею описывать. Но про меня говорят, что я лютик.

– Лютик?

– Мягкосердый глупец.

Хавьер приходит в восторг.

– Какое замечательное слово, мягкосердый. Мягкосердый. – Он делает глубокий вдох, будто набираясь смелости, и говорит: – Я тоже такой.

Говорит он это с грустью, уткнувшись в бокал. Ночь опускает над городом последнюю, самую темную свою вуаль, в небе сияет Венера. Взгляд Артура Лишь бродит по седым прядкам на поникшей голове Хавьера, по его носу с розоватой горбинкой, по белой рубашке с расстегнутыми верхними пуговицами, по темной, точно кожица финика, груди. Больше половины волосков на ней седые. Он воображает Хавьера голым. Вот Хавьер смотрит на него золотисто-зелеными глазами с белоснежной постели. Вот он проводит рукой по теплой смуглой коже. Этот вечер полон неожиданностей. Этот мужчина полон неожиданностей. Лишь вспоминает, как однажды купил бумажник в комиссионке, а внутри оказалось сто долларов.

– Я хочу курить, – говорит Хавьер тоном провинившегося ребенка.

– Я составлю тебе компанию, – говорит Лишь.

Через стеклянные двери они выходят на узкий каменный балкон, где курящие европейцы оглядываются на американца как на агента тайной полиции. Балкон огибает дом по периметру, и, когда они сворачивают за угол, перед ними открывается вид на железные скаты крыш и дымоходы. Они здесь одни. Хавьер протягивает Лишь пачку сигарет с двумя торчащими бивнями. Лишь мотает головой.

– Вообще-то я не курю.

Они смеются.

– Кажется, я немного пьян, – говорит Хавьер.

– Кажется, я тоже.

Здесь, наедине с Хавьером, он улыбается своей самой широкой улыбкой. Неужели это из-за шампанского с его губ срывается вздох?

Они стоят бок о бок, облокотившись на перила. Дымоходы смахивают на цветочные горшки.

– Есть в нашем возрасте кое-что странное, – говорит Хавьер, любуясь видом.

– Да, и что же?

– Это такой возраст, когда все твои новые знакомые либо лысые, либо седые. И ты даже не знаешь, какого цвета у них были волосы.

– Никогда об этом не задумывался.

Хавьер бросает на него долгий взгляд; наверняка он из тех, кто вертит головой за рулем.

– Один мой приятель, мы знакомы пять лет, ему уже под шестьдесят. Однажды я спросил его. И что ты думаешь? Оказалось, он был рыжим!

Лишь кивает.

– Недавно я шел по улице в Нью-Йорке. И ко мне подошел какой-то старик и обнял меня. Я понятия не имел, кто это такой. А это оказался мой бывший.

– Dios mío[93]93
  О боже (исп.).


[Закрыть], – говорит Хавьер, потягивая шампанское. Они касаются друг друга локтями, и по коже Лишь пробегают мурашки. Ему отчаянно хочется дотронуться до этого мужчины. – А я, – продолжает Хавьер, – я был на ужине в гостях, и рядом со мной сидел один старик. Ужасный зануда! Разговаривал о недвижимости. И я подумал, не дай бог мне в старости стать таким. Позже я узнал, что он на год младше меня.

Лишь ставит бокал на перила и вновь храбро берет Хавьера за руку. Хавьер поворачивается к нему лицом.

– И единственный свободный мужчина твоего возраста, – многозначительно говорит Лишь.

Хавьер только печально улыбается.

Лишь убирает руку и отступает на полшага назад. В зазоре между ними вырастает чудесная модель из металлического конструктора «Эректор» – Эйфелева башня.

– У тебя уже кто-то есть, да? – спрашивает он.

Хавьер медленно кивает, выпуская клубы сигаретного дыма.

– Мы вместе уже восемнадцать лет. Он в Мадриде, я тут.

– И вы замужем.

После долгой паузы Хавьер отвечает:

– Да.

– Видишь, все-таки я был прав.

– Насчет единственного свободного мужчины?

– Насчет того, что я глупец. – Лишь закрывает глаза.

Из зала доносится фортепианная музыка: сына-гея усадили за инструмент, и, как бы его ни мучало похмелье, играет он безупречно, и сквозь открытые двери струятся пестрые гирлянды нот. Курильщики подходят поближе, посмотреть и послушать. Небо – сплошная ночь.

– Нет-нет, ты вовсе не глупец. – Хавьер касается рукава несуразной лишьнианской куртки. – Хотел бы я снова стать холостяком…

Сослагательное наклонение вызывает у Лишь горькую усмешку, но руку Хавьера он не отталкивает.

– Брось. Хотел бы – стал бы.

– Все не так просто, Артур.

Помолчав немного, Лишь отвечает:

– И это печально.

Хавьер проводит ладонью по его руке.

– Не то слово. Скоро тебе уходить?

Лишь бросает взгляд на часы.

– Через час.

– О… – В золотисто-зеленых глазах боль. – И мы больше никогда не увидимся?

Должно быть, в молодости он был стройным, с иссиня-черными волосами, как в старых комиксах. Должно быть, он купался в море в оранжевых плавках и однажды влюбился в юношу, который улыбался ему с берега. Должно быть, он жил от одной неудачной интрижки до другой, пока не встретил надежного мужчину в музее искусств, всего на пять лет старше, лысеющего, с намечающимся животиком, зато добродушного, а потому – сулившего избавление от любовных страданий; его избранник жил в Мадриде, этом городе-дворце, переливающемся полуденным зноем. Расписались они лет через десять, не раньше. Много ли было поздних ужинов с ветчиной и маринованными анчоусами? Много ли ссор из-за ящика с носками – темно-синим не место с черными, – прежде чем они решились на отдельные ящики? Отдельные одеяла, как в Германии? Отдельные банки кофе и коробочки чая? Отдельные отпуска: у мужа (облысевшего, но не обрюзгшего) – в Греции, у него – в Мексике? Снова один на пляже, снова в оранжевых плавках, только уже не стройный. К берегу прибивает мусор с круизных кораблей, вдали пляшут огни Кубы. Должно быть, ему давно уже одиноко, раз он стоит перед Артуром Лишь и задает такие вопросы. На крыше Парижа, в черном костюме и белоснежной рубашке. Любой рассказчик заревнует при мысли о том, чем может окончиться эта ночь.

Лишь стоит у балюстрады на фоне ночного города. Грустное лицо в три четверти, кожаная куртка, полосатый шарф, голубые глаза, медная бородка – он совсем на себя не похож. Он похож на Ван Гога.

За спиной у него взмывает стайка скворцов и летит к церкви.

– Мы уже слишком старые, чтобы надеяться на новую встречу, – говорит Лишь.

Хавьер кладет руку ему на талию. Сигареты и ваниль.

– Уважаемые пассажиры…

Артур Лишь сидит в типичной лишьнианской позе – скрестив ноги и болтая той, что сверху, – и, как обычно, о его длинные конечности спотыкается каждый прохожий, причем у всех такие гигантские чемоданы, что Лишь даже не представляет, что они могут везти в Марокко. Мимо ходят такие толпы, что в конце концов ему приходится сесть ровно и поставить обе ноги на пол. Одежда на нем все та же: брюки за день растянулись, в куртке удушающе жарко. Он страшно устал и еще не протрезвел, лицо его пылает от вина, и сомнений, и возбуждения. Зато он придумал, как вернуть налог, и на губах его (ведь он только что повстречал свою врагиню, Даму из Таможни) играет самодовольная ухмылка жулика, провернувшего напоследок еще одно дельце. Конверт покоится в кармане изящного черного пиджака, у упругой иберийской груди; утром Хавьер его отправит. Получается, все было не зря. Так ведь?

Он закрывает глаза. В годы своей «далекой молодости» он частенько унимал тревогу, вызывая в памяти обложки книг, портреты писателей, газетные вырезки. Он снова обращается к этим образам; но нет в них утешения. Вместо этого штатный фотограф его головы предъявляет ему десятки снимков, где Хавьер целует его, прижав к каменной стене.

– На рейсе Париж – Марракеш не хватает мест. Мы ищем добровольцев…

Снова не хватает мест. Но Артур Лишь ничего не слышит, либо же новая отсрочка казни для него невыносима, как и новый день соблазнов. Все это уже слишком. А может быть, в самый раз, и больше не надо.

Музыка стихла, гости захлопали. По крышам прокатились аплодисменты невольных слушателей – или отзвуки их собственных. Треугольники янтарного света отражаются в глазах Хавьера, сообщая им стеклянный блеск. В голове Лишь крутится всего одна мысль: «Попроси меня». Испанец с улыбкой гладит его рыжую бороду – «Попроси меня», – с полчаса они целуются, и вот еще один мужчина поддался чарам его поцелуя, прижимает его к стенке, расстегивает на нем куртку, водит руками по его телу и шепчет красивые слова, которые ничего не изменят, – а ведь еще не поздно все изменить, – пока наконец Лишь не говорит, что ему пора. Хавьер кивает, следует за ним в комнату с полосатыми обоями, стоит рядом, пока он прощается на своем чудовищном французском с хозяйкой и другими подозреваемыми, – «Попроси меня» – провожает его вниз, выходит с ним на улицу, – синяя акварель, размытая туманом дождя, с резным камнем портиков и влажным атласом мостовых, – «Попроси меня» – предлагает ему свой зонтик (нет, спасибо), печально улыбается – «Как жалко с тобой прощаться» – и машет ему вслед.

«Попроси меня, и я останусь».

У Лишь звонит телефон, но ему не до этого: он уже ступил на борт самолета и кивает блондину с крючковатым носом, который приветствует его, как это заведено, на языке не пассажира, и не стюардов, и не аэропорта, а на языке самолета («Buonasera», ибо авиалиния итальянская), вот он спотычливо пробирается между кресел, помогает крошечной женщине убрать гигантскую сумку на верхнюю полку, занимает свое излюбленное место: справа у окна, в последнем ряду. Никаких брыкающихся детей сзади. Тюремная подушка, тюремное одеяло. Он стаскивает тугие французские туфли и задвигает под сиденье. За окном: ночной Шарль де Голль, блуждающие огни[94]94
  Таинственные огоньки, наблюдаемые ночью на болотах. Предположительно, появляются из-за самовозгорания болотного газа (метана).


[Закрыть] и люди со светящимися жезлами. Он закрывает шторку, а после – глаза. Его сосед плюхается в кресло и говорит с кем-то по-итальянски, и он почти его понимает. Мимолетное воспоминание о бассейне на гольф-курорте. О фальшивом докторе Пишь. О настоящих крышах Парижа и ванили.

– …Пожаловать на рейс Париж – Марракеш…

Дымоходы смахивали на цветочные горшки.

Снова звонят, на этот раз с неизвестного номера, но мы уже не узнаем зачем, потому что звонящий не оставил сообщения, а тот, кому он звонил, уже парит в тягучей дреме высоко над Европой, всего в семи днях от своего пятидесятилетия: и на этот раз он в Марокко попадет.