Текст книги "Лишь"

Лишь в Германии

Телефонный звонок в переводе с немецкого на английский:

– Добрый день! Издательский дом «Пегасус», меня зовут Петра.

– Доброе утро. Вот мистер Артур Лишь. Вы ушиблись.

– Что, мистер Лишь?

– Вы ушиблись. Вы должны корректировать, пожалуйста.

– Мистер Артур Лишь, писатель? Автор «Калипсо»? Как здорово, что вы позвонили. Чем я могу вам помочь?

(Щелканье клавиатуры.)

– Да, здравствуйте. Я тоже здоров. В моей книге ушибка. Нет, не ушибка. – (Щелканье продолжается.) – Ошибка.

– Ошибка в вашей книге?

– Да! Я звоню из-за ошибки в моей книге.

– Простите, а что это за ошибка?

– Мой год рождения написан: раз-девять-шесть-четыре.

– Простите?

– Мой год рождения шесть-пять.

– Вы хотите сказать, что родились в шестьдесят пятом году?

– Точно. Журналисты пишут, что во мне пятьдесят лет. Но во мне сорок девять!

– Ах вот оно что! Мы неправильно указали год вашего рождения на суперобложке, и теперь журналисты пишут, что вам пятьдесят. А вам только сорок девять. Я вам очень сочувствую. Должно быть, это страшно раздражает!

(Длинная пауза.)

– Точно-точно-точно. – (Смех.) – Я не старец!

– Разумеется. Я сделаю себе пометку для следующего тиража. И, позвольте сказать, по фотографии вам не дашь и сорока. Все девочки в редакции от вас без ума.

(Длинная пауза.)

– Я не понимаю.

– Я говорю, все девочки в редакции от вас без ума.

(Смех.)

– Спасибо, спасибо, это очень, очень мило. – (Снова пауза.) – Я люблю ум.

– Да… В общем, звоните по любым вопросам.

– Спасибо и до свидания!

– Хорошего дня, мистер Лишь.

Какое счастье – наконец оказаться в стране, где он знает язык! После столь благоприятного поворота фортуны, принесшего в его руки увесистую золотую статуэтку (чреватую, правда, перевесом багажа), – которую он принял, как в тумане, под оперные вопли итальянских журналистов, – на крыльях успеха он прилетает в Германию. Прибавьте к этому: его непревзойденные познания в немецком и почетную должность профессора – и уже забыты заботы Gestern![49]49
  Вчерашнего дня (нем.).


[Закрыть] Вот он болтает со стюардами, вот свободно изъясняется с пограничниками, словно бы почти позабыл, что до свадьбы Фредди всего несколько недель. Наблюдать за ним – истинное наслаждение, однако слушать его – сущая пытка.

Лишь начал учить немецкий язык в девять лет. Его первой учительницей была фрау Фернхофф, педагог по фортепиано в отставке, которая заставляла весь класс (то есть его, умную дылдочку из Джорджии Энн Гаррет и странно пахнущего, но милейшего мальчика Джанкарло Тэйлора) вставать с места и орать: «Guten Morgen, Frau Fernhoff!» в начале каждого урока, хотя немецкий стоял после обеда. Они проходили имена фруктов и овощей (дивные Birne и Kirsche, faux-ami Ananas и куда более звучная, чем «луковица», Zwiebel) и описывали свои препубертатные тела, от Augenbrauen до großer Zehen[50]50
  Birne – груша, Kirsche – вишня, Ananas – ананас (нем.); faux-ami – ложный друг (фр.); Augenbrauen – брови, großer Zehen – большие пальцы ног (нем.).


[Закрыть]. В старших классах они уже вели более утонченные беседы (Mein Auto wurde gestohlen![51]51
  У меня украли машину! (нем.)


[Закрыть]). Их новая учительница, неутомимая пышнотелая фройляйн Черч, носившая платья с запа́хом и цветастые шарфики, выросла в немецком квартале Нью-Йорка и часто рассказывала о своей мечте прогуляться по фонтрапповским местам в Австрии[52]52
  Места съемок мюзикла «Звуки музыки» (1965) в Зальцбурге и его окрестностях, а также дом семьи фон Трапп, чья история легла в основу фильма.


[Закрыть]. «Чтобы говорить на новом языке, – твердила она, – главное быть смелым, а не умелым». Но юному Лишь было невдомек, что очаровательная фройляйн никогда не бывала в Германии, а с немцами разговаривала разве что в Йорквилле. Ее подчеркнутая немецкость была сродни подчеркнутой гомосексуальности семнадцатилетнего Лишь. Оба лелеяли фантазию; ни один не воплотил ее в жизнь.

Смелый, но неумелый язык Лишь изрешечен ошибками. В лишьнианских устах мужчины превращаются в барышень, когда он по-дружески называет их Freundin вместо Freund; а поскольку ему свойственно путать unterm Strich и auf den Strich[53]53
  Freundin – подруга, Freund – друг, unterm Strich – в общем и целом, auf den Strich – на улицу красных фонарей (нем.).


[Закрыть], у заинтригованных слушателей порой создается впечатление, будто он подался в проститутки. Сам он при этом совершенно слеп к своим ошибкам. Возможно, во всем виноват немецкий юноша по имени Людвиг, который жил в семье Лишь по программе обмена, распевал народные песни, воплотил в жизнь лелеемую фантазию и никогда не исправлял его немецкий – ибо кто исправляет то, что говорится в постели? А может, вина лежит на осевших во Франции восточных берлинцах, которых Лишь с Робертом повстречали в Париже, – dankbaren[54]54
  Благодарных (нем.).


[Закрыть] старых поэтах, никак не ожидавших услышать родную речь из уст стройного молодого американца. А может, он насмотрелся «Героев Хогана»[55]55
  Комедийный сериал о группе американских военнопленных, заключенных в немецкий концлагерь во время Второй мировой войны. Выходил в 1965–1971 гг.


[Закрыть]. Так или иначе, по дороге из аэропорта в район Вильмерсдорф, где ему предоставили жилье, Лишь поклялся: в Берлине – ни слова по-английски. Разумеется, истинная трудность – это хоть слово сказать по-немецки.

Снова перевод:

– Шесть приветствий, класс. Я Артур Лишь.

Так началась его первая лекция в Берлинском автономном университете, где он будет преподавать следующие пять недель, а после выступит на публичных чтениях. Узнав, что он свободно владеет немецким языком, ему с радостью позволили самому выбирать тему курса. «К приглашенным преподавателям, – писал добродушный доктор Бальк, – зачастую ходит не больше трех человек. Уютно и душевно». Лишь раскопал лекции, которые читал когда-то в иезуитском колледже Калифорнии, прогнал их через программу-переводчик, и на этом его приготовления закончились. Веря, что писатели читают чужие творения, дабы заимствовать оттуда лучшие куски, свой курс он назвал «Читай как вампир, пиши как Франкенштейн». Название вышло, особенно в переводе на немецкий, весьма необычным. Наутро, когда приставленный к нему в ассистенты Ганс приводит его в класс, Лишь с удивлением обнаруживает, что не три и не пятнадцать, а целых сто тридцать студентов собрались послушать его экстраординарный курс.

– Я ваш мистер профессор.

На деле это не так. Не подозревая об огромной разнице между немецкими званиями «профессор» и «доцент», где первое – это десятилетия академической каторги, а второе – что-то вроде условно-досрочного освобождения, Лишь ненароком сам себя повысил.

– А теперь, прошу прощения, я должен многих из вас удавить.

После этого шокирующего заявления он начинает отсеивать студентов с других факультетов. К его облегчению, остается только тридцать. И он начинает урок.

– Берем предложение из Пруста: «Долгое время я ложился спать рано»[56]56
  Этой фразой открывается роман «В сторону Сванна» (пер. Е. Баевской).


[Закрыть].

Но Артур Лишь вовсе не ложился спать рано; чудо, что он вообще добрался до аудитории. Проблема: нежданное приглашение, схватка с немецкими технологиями и, конечно же, Фредди Пелу.

Вернемся к его прибытию в аэропорт Тегель днем ранее.

Посреди головокружительного скопления стеклянных залов с автоматическими дверьми, как у шлюзов космических кораблей, Артура Лишь встречает высокий серьезный немец: его ассистент Ганс. Хотя Ганс готовится сдавать экзамен по Дерриде и, следовательно, имеет над Лишь неоспоримое интеллектуальное превосходство, кудрявый докторант не только таскает за Лишь весь его багаж, но и подвозит его на стареньком «твинго» до университетской квартиры, которая станет его гнездышком на ближайшие пять недель. Гнездышко это расположено почти под крышей, в доме восьмидесятых годов с галереей и лестницами, открытыми промозглому берлинскому ветру; своей стеклянно-золотой строгостью здание напоминает аэропорт. Попутно выясняется, что квартира открывается не ключом, а круглым брелоком с кнопкой. Ганс показывает, как это делается; дверь испускает брачный птичий вопль, затем отворяется. Все просто. «Поднимаетесь на галерею, нажимаете на кнопку и открываете дверь. Запомнили?» Лишь кивает. Ганс говорит, что в девятнадцать часов они поедут ужинать, а завтра в тринадцать отправятся в университет. Мотнув на прощание кудрявой головой, он спускается по лестнице. Лишь ловит себя на мысли, что молодой человек так ни разу и не взглянул ему в глаза. И что надо бы выучить военное время.

Но он даже не представляет, что завтра утром, перед занятиями, будет свисать с карниза этого самого здания в сорока футах над землей, медленно продвигаясь к единственному открытому окну.

Ганс прибыл ровно в девятнадцать часов («Семь вечера, семь вечера, семь вечера», – бормотал себе под нос Лишь). Перед выходом Лишь решил погладить рубашки, но, не обнаружив в квартире утюга, развесил их в ванной и включил горячий душ, чтобы складки разгладились паром. Сработала пожарная сигнализация, и из недр дома явился крепенький весельчак, ни слова не понимающий по-английски. Посмеявшись над Лишь («Sie wollen das Gebäude mit Wasser niederbrennen!»[57]57
  Здесь: «Ну кто так устраивает пожар?» (нем.)


[Закрыть]), он куда-то ушел и вернулся с добротным немецким утюгом. Открыли окна, и Лишь уже доглаживал рубашки, когда раздалась баховская фуга дверного звонка.

Ганс отрывисто кивает. Толстовку с капюшоном он сменил на джинсовый блейзер. Они садятся в «твинго» (в салоне явно курили, хотя сигарет нигде не видно), едут в новый загадочный квартал, оставляют машину под эстакадой, где унылый турок торгует хот-догами с карри, и идут в ресторан «Австрия», уставленный сувенирными кружками и увешанный оленьими рогами. Как и всюду: все это на полном серьезе.

За одним из столиков, на кожаном диване, их поджидают друзья Ганса: двое молодых людей и девушка. И хотя докторант явно позвал их попировать за казенный счет, какое облегчение пообщаться с кем-то кроме дерридоведа! Ему представляют композитора по имени Ульрих с тревожными карими глазами и лохматой бородой шнауцера, девушку Ульриха Катарину с померанцевым облаком волос и студента-экономиста Бастьяна, смуглого красавца с шапкой мелких черных кудрей, которого Лишь принимает за африканца; оказывается, он баварец. На вид им лет по тридцать. Бастьян весь вечер спорит с Ульрихом о спорте. Лишь трудно следить за разговором: не из-за обилия специальных слов (Verteidiger, Stürmer, Schienbeinschützer [58]58
  Защитник, нападающий, щитки для голеней (нем.).


[Закрыть]) и незнакомых фамилий, а просто потому, что ему неинтересно. Бастьян, похоже, доказывает, что спорт идет рука об руку с опасностью: волнительная близость смерти! Der Nervenkitzel des Todes! Лишь опускает взгляд в тарелку со шницелем (хрустящая карта Австрии). Он уже не в шницель-хаусе Берлина. Он в больнице Сономы: палата без окон, желтые стены; за шторками, как стриптизерши перед выходом на сцену, прячутся койки. В одной из них: Роберт. Капельница, кислородная трубка, кудлатые космы безумца. «Это не сигареты, – говорит Роберт. Его глаза обрамляют всё те же старые очки с толстыми стеклами. – Это все поэзия. Она убивает. Зато потом, – он поднимает палец, – бессмертие!» Хриплый смешок. Лишь держит его за руку. И это – всего год назад. А вот Лишь в Делавэре, на похоронах матери, и чья-то рука приобнимает и поддерживает его, не давая ему упасть. Как он благодарен за эту поддержку! А вот он в Сан-Франциско, на пляже, осенью того ужасного года.

– Вы, юноши, ничего не знаете о смерти, – говорит кто-то.

Оказывается, это он сам. Впервые в жизни его немецкий безупречен. За столом воцаряется тишина. Ульрих и Ганс отводят глаза, а Бастьян смотрит на Лишь с приоткрытым ртом.

– Извините, – говорит Лишь, ставя кружку на стол. – Извините, я не знаю, почему я это сказал.

Бастьян молчит. Его кудри поблескивают в свете лампы.

Приносят счет, и Ганс расплачивается факультетской кредиткой, и Лишь оставляет чаевые, хотя его уверяют, что это излишне, и они выходят на улицу, где в лучах фонарей глянцево блестят черные деревья. Никогда в жизни он так не мерз. Ульрих сунул руки в карманы и медленно покачивается под тайную симфонию, к нему жмется Катарина. Разглядывая крыши, Ганс говорит, что отвезет Лишь домой. Но Бастьян говорит, нет, американец первый день в городе, его надо отвести в бар. Беседа протекает, будто речь вовсе не о нем. Будто его тут нет. В конце концов решено: Бастьян сводит его в свой любимый бар – тут, за углом. «Мистер Лишь, вы сумеете потом добраться до дома?» – спрашивает Ганс. Бастьян говорит, что всегда можно вызвать такси. События развиваются очень стремительно. Их спутники уезжают на «твинго», и Лишь с Бастьяном остаются одни. Бастьян окидывает его непроницаемым взглядом из-под насупленных бровей и говорит: «Пойдем». Но вместо бара юноша ведет его в свою квартиру в Нойкёльне, и там – к своему удивлению – Лишь проводит ночь.

Проблемы начинаются поутру, когда Артур Лишь, лишенный сна, обливаясь потом от выпитого за последние двенадцать часов, в заляпанных жиром джинсах и мятой черной рубашке поднимается на открытую галерею, куда выходит его квартира, но не может отпереть дверь. Снова и снова нажимает он на кнопку брелока, снова и снова напряженно прислушивается. Но дверь остается безмолвна. Не слышно брачного пения замка. Лихорадочно озираясь, он замечает стайку птиц на балконе этажом выше. Вот он, счет за вчерашний вечер. Вот она, бесславная изнанка жизни. И с чего он взял, что сможет всего этого избежать? Лишь представляет, как Ганс заходит за ним перед занятиями и застает его спящим под дверью. Он представляет, как ведет свою первую пару в облаке перегара и табачного дыма. И тут его взгляд падает на открытое окно.

В десять лет мы лазаем по деревьям с безрассудством, которое ужаснуло бы наших родителей. В двадцать забираемся через окно в общежитие к спящему возлюбленному. В тридцать ныряем в изумрудный, как русалочий хвост, океан. В сорок с улыбкой наблюдаем со стороны. А что же в сорок девять?

Перекинув ногу через перила, он ставит потертую кожаную туфлю на бетонный карниз. Всего пять футов до узкого окна. Только и нужно, что выставить руку и дотянуться до открытой створки. До соседнего выступа – один малюсенький прыжок. И вот он стоит на карнизе, вжавшись в стену, и желтая краска крошится ему на рубашку, и одобрительно щебечет птичий хор. Над крышами восходит берлинское солнце, принося с собой запах хлеба и выхлопных газов. «Сегодня утром в Берлине покончил с собой Артур Лишь, мелкий американский романист, известный в основном благодаря связи с писателями и художниками школы Русской реки, в особенности с поэтом Робертом Браунберном, – напишут в пресс-релизе «Пегасуса». – Ему было пятьдесят лет».

Кто увидит, как наш мистер профессор повис на карнизе четвертого этажа? Как он переставляет ноги, перебирает руками, подвигаясь к кухонному окну? Как титаническим усилием подтягивается на решетке, доходящей до середины окна, перелезает через нее и в облаке пыли проваливается во мрак комнаты? Разве что молодая мать из квартиры напротив, которая гуляет по детской за руку с малышом. Сцена из комедийного фильма. Она знает, что это не вор; это просто какой-то американец.

Сказать, что Лишь – педагог, – это все равно что назвать Мелвилла таможенником. Но Мелвилл и правда одно время служил на таможне. А Лишь одно время занимал должность именного профессора[59]59
  Должность, учрежденная на деньги благотворителя и названная по его имени или в честь выбранного им лица.


[Закрыть] у Роберта в университете. Не имея педагогического образования – если не считать пьяных, овеянных сигаретным дымом посиделок с Робертом и компанией, где все что-то горланили, кого-то высмеивали и вечно играли со словами, – за кафедрой он чувствует себя неуютно и вместо того, чтобы читать лекции, воссоздает со студентами те утраченные деньки. Памятуя, как почтенные мужи пили виски и кромсали «Нортоновскую антологию поэзии», он разрезает пассаж из «Лолиты» на части и предоставляет молодым докторантам собрать его по-своему. В их коллажах дьявольски-хитрый Гумберт Гумберт превращается в старика с помутившимся рассудком, который мирно смешивает коктейли и, уклоняясь от конфронтации с Шарлоттой Гейз, вновь отправляется за льдом. Лишь дает им отрывок из Джойса и бутылочку замазки – и Молли Блум просто говорит «Да». Он просит их придумать убедительное первое предложение для книги, которую они не читали (что сложно уже потому, что эти усердные студенты читали все), и они пишут леденящий кровь зачин для «Волн» Вирджинии Вулф: «Я заплыла так далеко, что не слышала криков спасателей: “Акула! Акула!”»

Хотя в программе курса нет ни вампиров, ни монстров Франкенштейна, студенты его обожают. Они с детского сада не держали в руках ножницы и клей. Их никогда не просили переводить по кругу фразу из Карсон Маккаллерс («В городе было двое немых, они всегда ходили вместе»[60]60
  Пер. с англ. Е. Голышевой.


[Закрыть]) на немецкий (In der Stadt gab es zwei Stumme, und sie waren immer zusammen), а потом обратно на английский, и так до тех пор, пока не получится полная белиберда: «В баре были вместе две картофелины, и от них жди беды». Для юных тружеников это настоящие каникулы. Учатся ли они чему-нибудь на уроках Артура Лишь? Едва ли. Зато он заново пробуждает в них любовь к языку, которая с годами, подобно супружескому сексу, изрядно поблекла. И попутно сам завоевывает их любовь.

В Берлине Лишь отпускает бороду. Все вопросы – к одному молодому человеку с надвигающейся свадьбой. Ну, или к новой пассии нашего героя: Бастьяну.

Кто бы мог подумать, что они сойдутся? Уж точно не Лишь. Ведь они совсем друг другу не подходят. Бастьян молод, тщеславен и заносчив, к литературе и искусству относится не только без интереса, но даже с некоторым презрением; зато он заядлый спортивный фанат, и поражения Германии вгоняют его в такую депрессию, какой не видели со времен Веймарской республики. При том, разумеется, что Бастьян не немец; он баварец. Лишь не в силах этого понять. Для него Германия – это и есть баварские ледерхозен[61]61
  Кожаные штаны на подтяжках, национальная одежда баварцев.


[Закрыть] и пивные фестивали Мюнхена, а вовсе не граффити Берлина. Но Бастьян страшно гордится своими корнями. Об этом возвещают картинки и надписи на его футболках, которые – в сочетании со светлыми джинсами и легкой курткой – и составляют его обычный гардероб. Со словами он обращается безыскусно, бесстрастно, бесцеремонно. Что, как вскоре убедится Лишь, не мешает ему быть на удивление чувствительным.

Бастьян заводит привычку наведываться к Лишь по несколько раз в неделю. Поджидает его у дома в своей легкой курточке, джинсах и неоновой футболке. Зачем ему сдался наш мистер профессор? Он не говорит. Он просто прижимает Лишь к стенке, едва переступив порог квартиры, и шепчет вольную интерпретацию таблички на КПП «Чарли»: «Въезжаю в американский сектор…»[62]62
  Контрольно-пропускной пункт на Фридрихштрассе для перехода из Западного в Восточный Берлин во времена Холодной войны. Табличка на КПП гласила: «Вы выезжаете из американского сектора».


[Закрыть] Иногда они до утра не выходят из дома, и Лишь приходится готовить ужин из того, что есть: яиц, бекона и грецких орехов. Однажды вечером, на исходе второй недели Wintersitzung, когда они вместе смотрят любимое шоу Бастьяна Schwiegertochter gesucht[63]63
  «Разыскивается невестка» (нем.).


[Закрыть], где сельские кумушки ищут пару для своих сыновей, молодой человек засыпает в обнимку с Лишь, уткнувшись носом ему в ухо.

В полночь его бросает в жар.

Как странно ухаживать за чужим человеком. В болезни самоуверенный Бастьян превращается в беспомощное дитя; то его знобит, и его надо закутать, то его лихорадит, и его надо раскрыть (в квартире имеется градусник, но, увы, европейский, с непонятной шкалой Цельсия); потом ему нужны продукты, о которых Лишь в жизни не слышал, и старинные (вероятно, выдуманные в бреду) баварские примочки и снадобья вроде горячего Rosenkohl-Saft (сока брюссельской капусты). Хотя Лишь всегда слыл неважной сиделкой (по выражению Роберта, бросал слабых на произвол судьбы), при взгляде на бедного мальчика у него разрывается сердце. Ни Mami, ни Papi. Лишь гонит воспоминание о другом больном в другой европейской постели. Как давно это было? Он садится на велосипед и объезжает Вильмерсдорф в поисках какого-нибудь спасительного средства. А возвращается, как это всегда бывает в Европе, с пакетиком порошка, который нужно развести в воде. Микстура пахнет скверно, и Бастьян отказывается ее пить. Тогда Лишь включает Schwiegertochter gesucht и велит ему делать глоток каждый раз, когда голубки снимают очки, чтобы поцеловаться. Бастьян пьет, глядя на Лишь охристыми, как желуди, глазами. К утру жар спадает.

– Знаешь, как тебя зовут мои друзья? – спрашивает Бастьян из комка простыней с узором из плюща. Комнату заливает бледный свет. Бастьян снова стал собой: румяные щеки, бодрая улыбка. Только растрепанные волосы словно бы еще не проснулись, как кошка, свернувшаяся на подушке.

– Мистер профессор, – говорит Лишь, вытираясь после душа.

– Нет, это я тебя так называю. Они зовут тебя Питером Пэном.

Лишь, по своему обыкновению, смеется задом наперед: «АХ-ах-ах».

Бастьян берет кофе с прикроватной тумбочки. Окна открыты, ветер играет дешевыми белыми занавесками; над липами растянулось серое с темными кляксами небо.

– «Как поживает Питер Пэн?» – спрашивают они у меня.

Лишь хмурится и подходит к гардеробу. В зеркале мелькает его отражение: раскрасневшееся лицо, белое туловище. Статуя с чужой головой.

– Расскажи мне, зачем меня этим зовут.

– Знаешь, твой немецкий никуда не годится, – говорит Бастьян.

– Неправда. Он не идеальный, возможно, – говорит Лишь, – зато он взволнованный.

Молодой человек садится в постели и беззастенчиво смеется. Бронзовая кожа, слегка обгоревшие после солярия плечи и щеки.

– Видишь, я понятия не имею, о чем ты. Что значит «взволнованный»?

– Ну, взволнованный, – объясняет Лишь, надевая трусы. – Вдохновенный.

– То есть как у ребенка. Ты выглядишь и ведешь себя очень молодо. – Бастьян хватает Лишь за руку и притягивает к себе. – Может быть, ты так и не вырос?

Что ж, может быть. Лишь познал и радости юности – восторги, волнения, темноту клубов, где можно затеряться с таблеткой, с бутылкой, с незнакомцем, – и (за компанию с Робертом и его друзьями) прелести старости – комфорт и покой, красоту и хороший вкус, старых приятелей и старые истории, вино и виски и закаты над водой. Всю жизнь он перемежал первое и второе. Молодость, какая была у него самого, когда каждый день со стыдом полощешь единственную хорошую рубашку и надеваешь единственную хорошую улыбку, отправляясь навстречу всему новому: новым наслаждениям, новым знакомствам, новым граням себя самого. И старость, как у Роберта, когда так же придирчиво выбираешь пороки, как галстуки в парижском бутике, когда спишь на солнце после обеда, а позже, вставая с кресла, слышишь поступь смерти. Город юности, страна старости. Где-то на границе между ними и обретается Лишь. Но, похоже, он и там не освоился.

– По-моему, тебе стоит отпустить бороду, – воркует молодой баварец. – По-моему, тебе очень пойдет.

И Лишь отпускает бороду.

Теперь необходимо упомянуть один факт: в постели Артур Лишь далеко не на высоте.

При виде Бастьяна, который стоит вечерами под лишьнианскими окнами и ждет, когда его пустят наверх, логично предположить, что его приводит туда секс. Но это не совсем так. Рассказчик готов подтвердить, что Артур Лишь – чисто технически – неумелый любовник.

Начнем с того, что природа не была с ним щедра: по всем параметрам он весьма зауряден. Обыкновенный американец, улыбается и хлопает белобрысыми ресницами. Милое личико, но на этом все. Кроме того, с юных лет в момент близости его порой охватывает такая паника, что он либо слишком быстро финиширует, либо никак не может завести мотор. Чисто технически: плох в постели. И все же, подобно нелетающим птицам, Лишь выработал другие механизмы выживания. Подобно нелетающим птицам, он об этом не догадывается.

Он целуется… как бы вам объяснить? Как влюбленный. Как тот, кому нечего терять. Как человек, который совсем недолго учит чужой язык и знает только настоящее время второго лица. Только ты, только сейчас. Некоторых мужчин никогда в жизни так не целовали. Некоторые мужчины – после Артура Лишь – понимают, что их никогда больше так не поцелуют.

Еще одна загадка: его прикосновения околдовывают. По-другому это не назовешь. Возможно, все дело в том, что он «ходит без кожи» и потому одним касанием передает свои нервные импульсы другим. Роберт сразу обратил на это внимание; он сказал: «Ты кудесник, Артур Лишь». Менее чуткие натуры, зациклившиеся на своих специфических нуждах («Выше; нет, выше; нет, ВЫШЕ!»), ничего не заметили. Но Фредди тоже это почувствовал. Легкий шок, нехватка кислорода, минутное беспамятство, потом открываешь глаза – а над тобой невинное блестящее от пота лицо Артура Лишь. Он излучает, источает какую-то бесхитростную невинность – может, в этом его секрет? Не устоял перед его чарами и Бастьян. Как-то вечером после подростковых шалостей в прихожей они начинают раздевать друг друга, но, не в силах одолеть иноземные застежки, вынуждены раздеться сами. Когда Артур заходит в спальню, Бастьян уже лежит на кровати, голый и загорелый. Артур садится рядом и кладет руку ему на грудь. Бастьян шумно вздыхает. Выгибает спину; его дыхание учащается, и он шепчет: «Was tust du mir an?» («Что ты со мной делаешь?») Лишь не имеет ни малейшего понятия.

На четвертой неделе своего пребывания в Германии Лишь замечает что-то неладное: его помощник Ганс, и без того юноша серьезный, сидит на паре мрачнее тучи, подпирая голову руками, будто она отлита из чугуна. Размолвка с любимой, догадывается Лишь. Одна из тех красивых, остроумных, пыхтящих как паровоз немецких бисексуалок, блондинок с выпрямленными волосами, одевающихся в стиле «американское ретро»; или иностранка, прекрасная итальяночка в медных браслетах, улетевшая домой, в Рим, жить с родителями и работать администратором в галерее современного искусства. Бедный, безутешный Ганс. Но когда он теряет сознание прямо за партой, пока Лишь чертит на доске диаграмму по Форду Мэдоксу Форду[64]64
  Форд Мэдокс Форд (1873–1939) – английский писатель, поэт, критик, редактор литературных журналов. Его роман «Солдат всегда солдат» (1915) славится сложной структурой с большим количеством ретроспекций и нарушением хронологического порядка повествования. Вероятно, группа проходит именно его.


[Закрыть], становится ясно, что дело в другом. Мертвенная бледность, прерывистое дыхание: эти симптомы Артуру Лишь уже знакомы.

Он поручает студентам отвести бедного мальчика в Gesundheitszentrum[65]65
  Медицинский центр (нем.).


[Закрыть], а сам идет в изящный современный кабинет доктора Балька просить на своем ломаном немецком нового ассистента. Смысл сказанного доходит только с третьей попытки, и доктор Бальк издает тихое «Аха».

На следующий день Лишь узнает, что доктор Бальк слег с какой-то неведомой хворью. Посреди пары, синхронно взмахнув хвостиками, точно перепуганные лани, тихо падают в обморок две девушки. Лишь начинает видеть закономерность.

– По-моему, я немного распространяю, – сообщает он Бастьяну за ужином в местном ресторанчике. В меню столько диковинных позиций (под заголовками «Холодные друзья», «Горячие друзья» и «Друзья с хлебом»), что Лишь каждый вечер заказывает одно и то же: шницель с кисловатым картофельным салатом и большой бокал искрящегося пива.

– Артур, ты вообще о чем? – спрашивает Бастьян, отрезая себе кусочек его шницеля.

– По-моему, я немного распространяю заразу.

Бастьян качает головой.

– Это вряд ли, – говорит он с набитым ртом. – Ты же не заболел.

– Но все остальные больны!

Официантка ставит перед ними хлеб и Schmalz[66]66
  Смалец – жир, вытапливаемый из сала, который используют для жарки или в качестве закуски.


[Закрыть].

– Знаешь, это очень странная болезнь, – говорит Бастьян. – Я чувствовал себя совершенно нормально. А потом, когда ты заговорил со мной, у меня закружилась голова и подскочила температура. Просто кошмар. Но всего на одну ночь. Думаю, это сок брюссельской капусты помог.

– Я не принес сок брюссельской капусты, – говорит Лишь, намазывая смальцем ломоть черного хлеба.

– А мне снилось, что принес. И это помогло.

Наш автор в замешательстве. Он меняет тему:

– На следующей неделе у меня событие.

– Знаю, ты говорил, – отвечает Бастьян, угощаясь его пивом; свое он уже прикончил. – Литературные чтения. Скорее всего, я не приду. На таких мероприятиях обычно скука смертная.

– Нет-нет-нет, я никогда не убиваю скукой. А еще на следующей неделе выходит замуж моя подруга.

Взгляд баварца блуждает по залу и останавливается на телеэкране, где показывают футбол.

– Да? – рассеянно говорит он. – Близкая подруга? Она расстроилась, что ты не придешь?

– Я хотел сказать «друг». Да, близкий. Я не знаю, как сказать по-немецки. Больше, чем друг, но в прошлом.

Холодный друг?

Бастьян с удивлением переводит на него взгляд. Затем берет его за руку и лукаво улыбается.

– Артур, ты хочешь, чтобы я ревновал?

– Нет-нет. Это античное прошлое. – Лишь треплет его по руке. – Что ты думаешь о моей бороде? – спрашивает он, подставляя лицо свету.

– Дай ей еще немного времени, – подумав, отвечает Бастьян. Он отрезает еще кусочек лишьнианского шницеля и, бросив на Лишь пристальный взгляд, очень серьезно добавляет: – Знаешь, Артур, ты прав. С тобой не заскучаешь.

И снова поворачивается к телевизору.

Телефонный звонок в переводе с немецкого на английский:

– Добрый день! Издательский дом «Пегасус», меня зовут Петра.

– Доброе утро. Вот мистер Артур Лишь. У меня беспокойство насчет этого вечера.

– А, здравствуйте, мистер Лишь! Да-да, мы с вами уже говорили. Уверяю вас, все в полном порядке.

– Я хочу… перестраховаться и уточнить время…

– Как я уже говорила, начало в двадцать три часа.

– Хорошо. Двадцать три часа. Это одиннадцать вечера, корректно?

– Да, все правильно. Мероприятие ночное. Будет весело!

– Но это же психическое заболевание! Никто не пойдет на меня в одиннадцать часов вечера.

– Еще как пойдут. Это не Штаты, мистер Лишь. Это Берлин.

Литературные чтения, организованные издательством «Пегасус» при участии Берлинского автономного университета, Американского литературного института и посольства США в Берлине, проходят не в библиотеке, как ожидал Лишь, и не в театре, как он втайне надеялся, а в ночном клубе. По мнению Лишь, это тоже «психическое заболевание». Клуб находится в Кройцберге, под эстакадой, по которой ходит берлинское метро. Миновав вышибалу («Вот я, автор», – говорит он, не сомневаясь, что все это – одно большое недоразумение), Лишь попадает в прокуренный зал, смахивающий на шахту или туннель для беженцев из Восточной Германии. Стены и сводчатые потолки выложены белой плиткой, слабо мерцающей в приглушенном свете. В одном конце зала виднеется бар, где на зеркальных полках поблескивают бутылки; за стойкой трудятся два бармена, у одного на плече висит кобура с пушкой. В другом конце: диджей в мохнатой шапке. На танцполе в белых и розовых лучах света трясется под минимал-техно народ. В галстуках, тренчкотах, фетровых шляпах. У одного мужчины к запястью пристегнут наручниками портфель. Берлин, что с него взять, думает Лишь. К нему подходит улыбчивая барышня в китайском платье. Точеное личико напудрено, рыжие волосы заколоты палочками, на щеке – мушка, на губах – красная матовая помада:

– А вы, наверное, Артур Лишь! – говорит она по-английски. – Добро пожаловать в Шпионский клуб! Меня зовут Фрида.

Лишь целует ее в обе щеки, но она тянется за третьим поцелуем. Два раза в Италии. Четыре – на севере Франции. Три в Германии? Ему никогда этого не запомнить.

– Я удивлен и, возможно, восторжен! – говорит он.

Недоуменный взгляд и смех.

– Вы говорите по-немецки? Какая прелесть!

– Друг считает, я как ребенок.

Снова смех.

– Да вы проходите! Вы же знаете про Шпионский клуб? Мы каждый месяц устраиваем вечеринку в каком-нибудь тайном месте. Гости приходят в костюмах. ЦРУ или КГБ. Мы ставим тематическую музыку и готовим тематические мероприятия, как сегодня с вами.